1.2.1. Довоенный период

Первые художественные произведения (стихотворения и рассказы), написанные кимряками и опубликованные в Кимрах, появились только в советское время.

Ключевым этапом в становлении местной самодеятельной поэзии стало появление печатного органа — двухнедельной газеты «Бюллетень Кимрского уездного исполкома и комитета уездной организации партии коммунистов»^[115].

Изучая их, можно сделать однозначный вывод — они не просто далеки от совершенства (исключая графа А.А. Голенищева-Кутузова). Зачастую их авторы, вышедшие из рабоче-крестьянской среды, становились заложниками первого периода ликбеза.

Однако сами по себе эти тексты — великолепный документ эпохи, в котором отражено строительство новой страны, новой жизни. Важны они и в аспекте развития литературы внутри Кимр, формирования автостереотипа.

Наибольший интерес для нашего исследования представляет рубрика, которая вскоре становится неотъемлемой частью «Бюллетеня» — «Страничка поэзии». Название гиперболично — под ним публиковалось максимум несколько стихотворений, подписанных псевдонимами. На сегодняшний день нам известны имена, по крайней мере, двух из них.

Первый, Е. Розенблюм, публиковался под псевдонимом Приволжский. Позднее, с 1925 по 1929 гг., Розенблюм — журналист и литературный сотрудник новообразованной газеты «Кимрская жизнь», затем — руководитель клуба при Савёловском заводе, участник Великой Отечественной войны. Долгие годы Розенблюм сотрудничал с газетой, но после юношеских стихотворений, опубликованных в «Бюллетене», его

поэтические опыты не печатались. Процитируем одно из них (от 7 февраля 1920 г.):

«Книга — это рудник, из которого мы

Жадно черпаем слово ученья.

Книга — светоч, который ведёт нас из тьмы,

Книга — лучший учитель всему поколенью»^[116].

Ещё один автор, псевдонимом которого были инициалы Л.М., оказался Леонидом Меглицким. Стихотворения Л.М. также говорили о неискушённости автора в поэтическом мастерстве, однако это были вполне законченные строки провинциального поэта, человека своего времени:

«Мы верим в грядущее счастье,

В лучистую светлую даль,

Промчится седое ненастье,

Исчезнет навеки печаль.

Сольются в экстазе великом

Свобода, Любовь, Красота,

И светлым сияющим ликом

К нам жизнь обратится тогда»^[117].

Упомянем и о других авторах «Странички поэзии» — Волгаре и Ласточке. К сожалению, узнать, кто скрывался под этими псевдонимами, не удалось. И если в стихах Л.М. и Приволжского явственно ощущалось веяние эпохи, Ласточка представала перед читателем лириком. Техника стиха достаточна условна — рифма и ритм часто приблизительны, о чем свидетельствует стихотворение «Свободные ласточки»:

«Ласточки, ласточки...

Сколько их в поле,

Милые птички,

Носитесь на воле.

Играйте, резвитесь,

Кружитесь и пойте

И славьте свободу свою^[118]».

Волгарь создаёт своеобразный гимн труду и эпохе. Его «Кузнецы» (пожалуй, самое талантливое стихотворение в этом ряду кимрских поэтических текстов) метафоричны, причём метафора распространяется на стихотворение целиком. Описывая работу в кузнице и фонетически создавая соответствующую атмосферу, Волгарь в определённый момент объединяет кузнечное дело со строительством новой жизни. Риторический пафос определяет и финал текста: «Цепи рабства разобьём./ Дружно спорится работа./ Тук да тук, стучи до пота,/ Время ль унывать?/ Свет разгонит мрак ненастья./ Кузнецами будем счастья»^[119].

Очевидно, что непосредственно к «кимрскому тексту» стихотворения первых кимрских поэтов отношения не имеют — темы, разрабатываемые ими, общие, — отвечающие политической конъюнктуре страны.

Следующим этапом в формировании кимрской поэзии стало основание газеты «Кимрская жизнь» (осень 1925 г.) Она разительно отличалась от «Бюллетеня» и подобных ему газет-однодневок.

Первым поэтом «Кимрской жизни» стал автор, скрывшийся под псевдонимом (?) Женька Крючек (или Крючёк, буква «ё» в газете не использовалась). Он высмеивал, потешался над православием, бичевал «пороки попов», выставлял деятельность церкви в неприглядном свете.

Наиболее язвительные тексты Крючека появлялись в преддверии крупных церковных праздников.

Впрочем, его сатиры (автор периодически менял имя то на Ж. Кр., то на Ж. К., то на Жешу Крючка) касались и вполне безобидных вещей, например, использования косметики. Вот соответствующий текст, обращённый к работнице фабрики «Красная звезда» О. Шестерниновой:

«Никуда коль не годна, —

Не закрасишь рожи,

Всё равно — цена одна,

Ценим не дороже!»^[120]

Можно предположить, что Крючек был одним из сотрудников редакции (если это не коллективный псевдоним), поскольку большинство его произведений предваряло небольшое сообщение, на материале которого строился поэтический текст.

Помимо этого в 1925 г. на страницах «Кимрской жизни» (№ 21) можно обнаружить первую публикацию журналиста и поэта Константина Замкова (1896 — 1972)^[121] — в будущем одного из активных рабселькоров газеты, постоянного члена литературной группы.

Первое прозаическое произведение встречается в 27 номере районной газеты — им стал фельетон, подписанный: Адах-ий^[122].

В 1926 г. «Кимрская жизнь» продолжила публиковать сатиры Крючека (вскоре его имя пропало с газетных полос); помимо них отметим бытовую зарисовку о жизни кимрских сапожников О. Асомского^[123], и рассказ «Два Сысоя»^[124]. Автор последнего указан не был. Однако наиболее интересной для нас публикацией 1926 г. стало небольшое сообщение о появлении в Кимрах

литературного кружка^[125].

В 1927 г. стихи и проза местных авторов встречаются в «Кимрской жизни» сравнительно редко. Печатаются первые заметки Е.К. Пешехонова (1891-1966)^[127]. В 1940-е и 1950-е гг. он становится автором многочисленных публикаций, посвящённых юбилейным датам всевозможных писателей; театральных и книжных рецензий. Следовательно, мы можем назвать Е.К. Пешехонова первым литературоведом и литературным критиком кимрской земли.

Из всей совокупности текстов 1925-26 гг. созданию образа места максимально способствовали сатиры Женьки Крючека. (В остальных текстах превалировали отвлечённые темы.) Поэтом художественно интерпретировались локальные события, связанные с кимрским краем — такие, как использование косметики (одновременно мы выделяем детали — например, применение подобных средств на обувной фабрике «Красная звезда» становилось объектом порицания), сон пожарных во время пожара, длительные задержки уборки урожая и т.п. Переосмысляются спорные, критические, но — элементы жизни локуса.

Обратим внимание на два текста 1927 г. Первый — появившийся в июне — «Молотьба машиной» селькора газеты из д. Петяшино Корчевской волости Н.М. Ежкова. Восторг от появившихся на селе «чудес техники» вполне объясним. Как понятна и радость селькора, выраженная в наивном, но

искреннем тексте: «Эх, бывало, как мы жили/ И не два дня молотили,/ Молотили раньше мы/ Вплоть до матушки-зимы»^[128].

В августе 1927 г. было опубликовано стихотворение селькора С.М. Графова «Золотая пора»:

«Погляжу я на новую светлую ширь,

А в мозгу уже песня сложилась.

Осушили болото, вскопали пустырь —

Всё красой невидалой покрылось.

Где высокие кочки торчали кругом,

Там сейчас всё сравняется: гладко! —

Не поверю, что их распахали плужком^[129]».

Очевидно, что поэтическая самоидентификация в рассматриваемых нами в данном параграфе текстах отсутствует. Но некоторые элементы жизни Кимр в них ощущаются. Например, осушенное «болото» в тексте Графова является и общим, и кимрским элементом — город расположен в болотистой местности.

В последующие годы местная самодеятельная литература продолжила развитие. Активно действовал литкружок при газете. К десятилетию «Кимрской жизни», в 1935 г., появился «Литературный сборник», вобравший в себя лучшие (на взгляд составителей) поэтические публикации за 1926­1933 гг. (как сказано в нём — подводящий итоги работы «литгруппы при редакции газеты»^[130]), а также стихи и прозу тогдашних членов литкружка.

Разумеется, более профессиональными выглядят тексты «извне». В довоенный период появился целый ряд текстов, в которых так или иначе проявился город.

Интересная находка обнаружилась в подшивках местных газет — на страницах «Кимрской жизни» (№ 71-72 (610-611), апрель 1994 г.) в материале В.И. Коркунова «В песни все я сердце расточил, / В песни всю печаль раскапал» рассказывалось о связи Кимр и советского поэта Я.З. Шведова^[131]. (У Шведова были и другие стихотворения, посвящённые Кимрам, например, «Весёлый художник», составившие т.н. цикл «кимрских песен»^[132].) В детстве поэт, родившийся в Корчевском уезде Тверской губернии, не раз бывал в Кимрах — здесь проживали кимрские Шведовы, один из которых, Фёдор Максимович, был одним из первых директоров обувной фабрики «Якорь» (впоследствии — «Красная звезда»). (Интересный факт, приведённый В.И. Коркуновым: «Женой Фёдора Максимовича была Мария Васильевна (урождённая Сасаева), мать которой, Дарья Калиновна, прожила 112 лет»^[133]). Дом, куда приезжал будущий поэт, не сохранился, зато остались стихи, посвящённые Кимрам (Шведовы гостили в домике в деревеньке Новое Савёлово — на правобережье Волги, напротив Кимр):

«За оврагом глубокий лог,

По оврагам ветер шнырит,

За рекою большое село

Разлеглось — родимые Кимры.

Сбоку — Волги быстрой коса.

В переулках — запахи кожи,

Цветом вишен седеет отцовский сад,

Да чиликает дядюшкин ножик.

Молоточный повсюду весёлый гром,

И корявятся в дратве руки.

Влево ль,

Вправо ль,

Вкось, за углом

Молотки и подошвы стукают.

А когда паровозы стали звать

Пересвисткой разбойной с Савёлова,

В Кимрах церкви одна поднялась

голова

И четыре соборные головы.

А когда отцветал наш отцовский сад,

Яблонь цвет осыпался на убыль,

Поднялись обувные корпуса

И большие кирпичные трубы.

От кислот почернела в садах трава.

Стихли песни, замолкли стуки,

И протянула с верховьев мать

Корчева,

Точно нищая, Кимрам руку.

Дым пополз,

Застучал машинный нож,

Кислотой цеха задымили,

Если б не было в улицах запаха кож,

То не узнать бы Кимры милые»^[134].

Я.З. Шведов подчёркивает, что «запах кож» — выделяющий Кимры из общего ряда небольших городков (он сравнивает Кимры с Корчевой, уездный городом, и сравнение не в её пользу — Корчева, ныне затопленная, представляется нищей, но: матерью). Несмотря на то, что лирический герой находится на савёловской стороне, стихотворение называется «Кимры». Это говорит и о большей известности села, и о немалом количестве пересечений жизни двух населённых пунктов (о некоторой тождественности — также): и

дядя поэта (и лирического героя) — сапожник, и промысел для Нового Савёлова так же важен, как и для Кимр. Стихотворение наполнено пейзажными образами — овраги, глубокий лог, шныряющий ветер, волжская коса. Это — савёловское стихотворение. Взгляд с савёловской стороны, и этот факт сближает «Кимры» Я.З. Шведова с образами в текстах Мандельштама: пыльная крапива, волжские откосы, неровные волжские берега.

Крестьянский писатель С.П. Подъячев одним из первых упоминает железную дорогу, связавшую Москву и Савёлово: «.сел на поезд и “проследовал” до села Савёлова, стоящего на правом берегу Волги. Село это — ближайшая к Москве пристань на Волге. Против этого села на той стороне реки расположен известный сапожный центр — село Кимры (теперь город), куда я и переправился с савёловского берега с целью сесть на пароход на тамошней пристани»^[135]. Слово «проследовал» неслучайно взято Подъячевым в кавычки — в первые десятилетия после строительства железной дороги жителям Кимр и Савёлова (до объединения населённых пунктов в 1934 г.) приходилось добираться до столицы с пересадками. Проехав часть пути на паровозе («паровозные» отрезки с годами сокращались), они пересаживались в другой состав и следовали до конечного пункта.

Между тем, появление железнодорожных путей дало новый импульс к развитию села — большее число гостей, в том числе, литераторов могли посетить Кимры и Савёлово. Одно из них (посещение Кимр И.Г. Эренбургом, В.Г. Лидиным и Ю.К. Балтрушайтисом) нашло отражение в итоговом труде И.Г. Эренбурга «Люди, годы, жизнь»:

«Помню, как мы ездили в Кимры на литературный вечер. Балтрушайтис читал стихи. Потом Лидин прочитал рассказ о конюшнях и скачках. Зал был шумным; кого-то вывели. На эстраду взобрался паренёк и запел:

“Дезертиром я родился, дезертиром и умру, коль хотите, расстреляйте, в коммунисты не пойду...”

Мы пили водку; нас отвели в пустую комнату — поезд отправлялся утром; спали мы на полу. Юргис Казимирович, как всегда, молчал; только когда мы приехали в Москву, он неожиданно сказал: “В общем, глупо... А всё-таки хорошо, что поехали...”»^[136]

В этот же период происходили судьбоносные преобразования в стране. Закрывались храмы, расстреливались священнослужители, увеличивалось число доносов^[137]. В Кимрах формировалась поэтика погибшего в первые месяцы Великой Отечественной войны С.И. Петрова, первые рассказы и пьесы создавал впоследствии известный тверской писатель М.А. Рыбаков. И — приезжали известные и неизвестные «беженцы». Среди них — О.Э. Мандельштам (1937) и М.М. Бахтин (1937-1945) — с супругами. Мандельштам создал в Кимрах последние прижизненные стихотворения — т.н. «савёловский цикл», Бахтин закончил труд «Франсуа Рабле в истории мирового реализма» и ряд статей и заметок.

Ещё одно произведение, в котором фигурируют Кимры — роман А.Н. Толстого «Пётр I». Один из его второстепенных персонажей — баба- кимрянка Домна Вахрамеева:

«Наталья схватила за руку опрятную мягкую женщину в чёрном платке.

— Ты — баба-кимрянка?

Женщина молча махнула всем туловищем истовый поклон:

— Государыня-царевна, точно, я из Кимр, скудная вдова Домна Вахрамеева...

— Ты царевен подговаривала ездить в Немецкую слободу? Отвечай...

Белое лицо Вахрамеевой задрожало, длинные губы перекривились:

— Я — жёнка порченая, государыня моя, говорю нелепые слова в ума исступлении, благодетельницы-царевны моими глупыми словами тешатся, а мне то и радость... По ночам сны вижу несказанные»^[138].

Баба-кимрянка появляется в романе вследствие удобного по отношению к столице расположения села, передаваемого к дар близким к двору людям, что открывало широкие возможности для царской семьи и их приближённых. По рассказам местных жителей, в Кимры на воспитание отправлялись нежелательные дети царедворцев (ассоциация со 101-м километром, если вспомнить XX век); немудрено, что баба-кимрянка была приближена (а значит, принимала участие в воспитании — пусть и опосредованное) при дворе к царевнам. Обращает внимание впервые появившийся образ кимрянки — в данном случае порченой жёнки, говорящей нелепые слова; ранее в текстах фигурировали преимущественно кимряки (кимряне) — мужчины, это также имеет связь с ключевой кимрской темой — в производстве обуви женщины не участвовали.

«Сапожная тема» возникает в рассказах М.М. Пришвина и Б.Н. Полевого, названных сходным образом: «Башмаки» и «Сапоги» соответственно. Контекст, однако, разнится. М.М. Пришвин рассказывает о волчках или урчунах, попадающих в кимрское стадо:

«Оказалось, вовсе неверно, что всякий волчок ходит в двух фартуках, и относится это только к тем, кто зашибает вином. Такой мастер садится за работу обыкновенно в четверг, в субботу он выпускает пару, получает у хозяина на баню и пару белья, в понедельник мастер начинает линять, то есть спускает с себя всё, что только можно продать, всё пропивает и к четвергу действительно остаётся в двух фартуках, — и то хозяйских. Бывает, такой мастер-запивоха назлобит хозяина и тот его выгонит. Вот тогда некуда деваться, и отличный мастер принуждён бывает работать в мастерской из талдомских и кимрских обувников, называемых в общем кимрским стадом.

Само собой, такой искусник с презрением смотрит на грубую работу кимряков, и у них ему всё не по вкусу: стёж дал — не годится! дунешь, и то не так, — он и дунет по-своему. Держится такой мастер отдельно, сидит себе где-нибудь в сторонке и ворчит: вот за это и прозвали кимряки таких ворчунов урчуны, или волчки. Кимряки имели дело только с пьяницами- волчками и потому, наверно, изображают их так, будто все они живут без крова и ходят в двух фартуках»^[139].

Место действия — московские мастерские, расположенные в центре старого города, в ремесленной части — в частности, на Веткиной улице (М.М. Пришвин правильно называет улицу — наименование произошло от железнодорожной ветки; в настоящее время во многих источниках топоним преподносится как улица Веткина). И — о кимрских кустарях, уехавших из села (а, следовательно, не выдержавших конкуренции, потому неудивительно наименование: кимрское стадо). В другом эпизоде Пришвин нелицеприятно отзывается непосредственно о кимрском промысле:

«— Например, — сказал я, — соседний Кимрский район сапожников: какая там бедность типа обуви, какой неуклюжий человек сапожник...

— Рыжий, — подсказал жених.

— Правда, — говорю, — много рыжих почему-то, с окладистыми бородами, в староозерских кафтанах, нелюдимые.

— Ост-Индия, — почему-то определил жених Кимрский край.

— Несколько минут езды, — продолжаю, — из этой Ост-Индии, как вы называете, — и совершенная ему противоположность: башмачник лёгкий, подвижной человек, — чем не француз?..»^[140]

Вероятно, имелись в виду талдомские обувщики (чаще именно они именовались башмачниками), хотя сапожный промысел также был развит в расположенном неподалёку селе Ильинском. Нельзя исключать и

сапожников правобережья — жителей деревень Старое и Новое Савёлово, Крастуново; либо деревень, вошедших в созданную в 1956 г. Дубну.

Б.Н. Полевой характеризует атмосферу кимрского базара, одновременно (в период написания текста он работал журналистом в Калинине, следовательно, занимался и пропагандой) указывая на преимущества кооперации:

«Базар в Кимрах пёстрый, как лоскутное одеяло. Но всё вы достанете тут, что нужно для производства сапога.

— Колодки хорошие, за-ме-ча-тель-ные колодки. Колодки — крепости необычайной. Любую голову размозжу с ручательством, — орёт какой-то дядя, постукивая колодками.

— Обратите ваше внимание, кожи первый сорт. Вам, может, подмёточки соковые, — пожалуйста. Подмёточки высшего качества. Есть ещё, — он нагибается к вашему уху и шепчет: — На подмётки ремни фабричные, замечательная вещь.

Дальше вы видите ряд ларьков, торгующих проволокой, гвоздями, варом, дратвой. Даже осколками бытового оконного стекла.

— Ты, Алексей Антонович, в кооперацию сдаёшь? Ведь там, говорят, дешевле принимают?

— Зря это говорят. От несознательности говорят так. Так глядеть, и верно: ровно бы в другой раз с рынком разница кое-какая и есть. Зато иной раз на рынке ничего не продашь, а тут приходи — и всегда тебе место готово. Вот и суди, где выгодней»^[141].

Базар — замена уходящим в историю ярмаркам. Детали подчёркивают приоритет сапожного промысла, но обращают внимание на сопутствующие и даже совершенно противоположные элементы. Осколки оконного стекла на базаре — дополнительная симптоматика времени? Ключевым симптомом является насаждаемая кооперация. «Столица сапожного царства»

преобразовывалась под давлением советской действительности. В это же время был взорван Покровский собор (1936) — не стало «кимрского Успенского»; бурно развивалось обувное производство, однако число кустарей неуклонно сокращалось — открывались и наращивали обороты фабрики (в тот период функционировали, например, «Красная Звезда» и «Промкооператор»).

В 1940 г. Кимры посетили столичные писатели: Л.И. Ошанин (поэт, поэт-песенник), П.И. Железнов (поэт, переводчик) и М. Альтшулер (беллетрист). Помимо всех (!) клубов города, они встретились с читателями в Доме учителя, где рассказали о своей творческой деятельности, ответили на множество вопросов; выступили на радио и посетили занятие литературной группы. А также — совместно написали статью «В кустарном гнезде», которую автору исследования удалось обнаружить в газетных архивах (сохранились лишь отдельные экземпляры газет предвоенного и военного периода, так что цитируемые ниже фрагменты представляются важной находкой).

В ней — рассказ о сапожниках кимрского края, значении промысла для Кимр, жизни встреченных авторами мастеров:

«В Ильинской промартели работает художник сапожного дела Андрей Сергеевич Киселёв. Имя его известно посетителям Парижской и Нью- Йоркской выставок.

В Губин-Угле мы узнали, что дети коренных сапожников, в прошлом сами не так давно шившие сапоги, стали теперь большими государственными работниками. Матрёна Патрикеева может гордиться своими сыновьями, Сергеем и Петром. Оба они получили высшее образование. Один из них — профессор, другой — ответственный сотрудник Наркоминдела.

О культуре, жажде к знаниям членов кимрских промысловых артелей свидетельствует хотя бы такой факт: во время наших литературных выступлений нам задавали вопросы о Горьком, Маяковском, об отражении

образа Гамлета в русской классической литературе»¹⁴⁷.

Приведённое свидетельство совершенно не сочетается с пренебрежительной ассоциацией: «сапожник» — человек без особой культуры. Ликбез и давние традиции царского села, в котором в т.ч. была предпринята попытка сооружения дворца сосланным в Кимры графом Ю. Литта, принесли результат — жители сапожного села сформировались как развитые и культурные люди. Ещё одна ценность статьи — в описании деревенских сапожников, жителей Кимрского района, таким образом, сапожная тема в литературе и публицистике вышла за пределы Кимр. В очередной раз зафиксирован «коренной» для города промысел.

Небольшая брошюра С.Н. Юренева «Кимрский резчик по дереву Абаляев»¹⁴⁸ открывает новое имя, устойчиво связанное с Кимрами — во всяком случае, в пределах Тверской (тогда Калининской) области. И.М. Абаляев — создатель неординарных скульптур из дерева, демонстрирующих фрагменты жизни сапожников-кустарей; его работы называют жемчужинами экспозиции Кимрского краеведческого музея. (В данном случае образ кимряков передан наглядно — в скульптурах.)

С.Н. Юренев пишет: «В работах Абаляева мы не найдём сказочности, фантастики, они реалистичны, как произведения художников-реалистов 1860-70-х годов¹⁴⁹. его скульптурные группы из дореволюционного прошлого кимрских кустарей ставят и художественно разрешают целый ряд жизненных вопросов. Но слёзы и горькая усмешка при показе прошлого даются Абаляеву лучше, чем передача пафоса строительства современной

150

жизни.»

Последнее сказано сообразно времени, с небольшим упрёком. Через шестнадцать лет, в 1956 г., когда имя И.М. Абаляева обрастёт мифами, а сам

¹⁴⁷ Ошанин Л.И., Железнов П.И., Альтшулер М. В кустарном гнезде // Коллективная жизнь. — 1940. 8 мая.

^—₁₄₈^{С. 4.}

¹⁴⁸ Юренев С.Н. Кимрский резчик по дереву Абаляев. — Калинин: Калининское областное литературное издательство, 1940. — 38 с.

¹⁴⁹ Там же. С. 7.

¹⁵⁰ Там же. С. 36.

он станет своего рода местным культурным героем (отчасти это связано и с гибелью резчика во время Великой Отечественной войны), П.Н. Орешкин в статье «Скульптор Абаляев» отметит его мастерство: «Жизнь Абаляева оборвалась в самом расцвете его замечательного таланта»^[142].

И.М. Абаляев упоминается и в других источниках: в статье А. Боброва «Белая дорога»^[143] (в ней перепутаны инициалы скульптора), путевых заметках В.Ф. Кравченко «Книга реки»^[144] и др. Не так давно в беседе с автором данного исследования местный художник Константин Пак отметил: «В Кимрах, считаю, два стопроцентных гения — Маслов (художник. — В.К.) и Абаляев»^[145].