§ 3. Критика теософии в мемуарно-публицистической книге «Современная жрица Изиды»

Для русской религиозной философии было характерно категорическое отрицание и неприятие теософских доктрин. Как отмечает современный религиовед и православный богослов, отец Андрей Кураев: «Русские философы первой величины - о.

критически отзывались о теософии и антропософии (их тексты приведены в главе «Невежды о теософии» в двухтомнике «Сатанизм для интеллигенции»)^[853].

Один из первых защитником христианства от теософии стал Всеволод Сергеевич Соловьев, лично знавший Елену Петровну Блаватскую и написавший о своих встречах с нею документальную книгу «Современная жрица Изиды».

Младший современник писателя, литературный критик А.И. Измайлов отмечал, что «полемика с Блаватской - чрезвычайно важный эпизод для личности Соловьева, напряженного искателя таинственного. Этою страницею своей биографии он засвидетельствовал строгую научность своего мировоззрения и отсутствие в себе слепого влечения ко всему, что приклеивало его к таинственности и надмирности. Он не остановился перед разрушением одной из самых дорогих своих иллюзий, убедясь, что обман был привлечен в деятельность того интересного лица, к которому он поначалу отнесся с полным доверием»^[854].

История острой полемики с madame^[855]и ее учениками была изложена в журнале «Русский вестник» (СПб. 1893; № 11. с. 343- 348) и еще более подробно в «Северном вестнике» (СПб. 1893; № 9, отд. 2. с. 57- 62), где Всеволод Соловьев обвинялся в том, что приобрел свои доказательства обманов madame «подозрительными средствами, путем притворства, вкрадчивостью коварной, фальшивой дружбы» (с. 62). Учение Блаватской вызвало в то время жаркие споры, но, несмотря на разоблачающую критику, у нее оставалось весьма много приверженцев.

Для Всеволода Соловьева его «тяжба» с Блаватской и ее поклонниками была продиктована потребностью православного христианина противостоять пантеизму ее учения («эзотерического буддизма», как она сама его

определила).

Писатель долго не мог собраться с силами для решительной отповеди последователям Е.П. Блаватской. Об этом косвенно свидетельствует его переписка со своим другом Анатолием Александровым. В одном письме, от 12 декабря 1892 г., он ему советовал «не бояться Желеховской» и подчеркивал «лживость» её книги «Разоблаченная Изида»^[857]. Свою позицию писатель выразил словами латинской поговорки: «allea jacta est» - «жребий брошен»^[858].

В письме от 22 февраля 1893 г. ВС. Соловьев с грустью заметил: «моя статья "Одна из религий «fin de siecle»"(конец века - фр.) безусловно запрещена нашей богомудрой цензурой, но дело теософской пропаганды развивается»^[859].

В.П. Желиховская (сестра и последовательница Е.П. Блаватской) напечатала исполненную самых резких нападок на Соловьева брошюру «Е.П. Блаватская современный жрец истины: ответ г-жи Игрек г-ну Всеволоду Соловьеву» (СПб., 1892). В следующем году романист в качестве приложения к изданию «Современной жрицы Изиды» дал свой «Ответ на брошюру г-жи Игрек и новые документы» (СПб., 1893).

Взяться за перо беллетриста побудили обстоятельства нравственного характера. Как отмечал сам Вс. Соловьев: «люди могут быть самых различных мировоззрений; можно быть христианином того или иного исповедания, магометанином, буддистом, иудаистом, язычником, материалистом. Но нельзя оставаясь честным человеком, равнодушно относиться к явным доказанным обманам в религиозно- нравственной

области. Но нельзя, видя пропаганду этих обманов молчать, зная в чем суть дела»^[860].

После того, как романист пережил глубокое разочарование, связанное с Е.П. Блаватской, он полагал, что теософия найдет мало сторонников и уйдет с арены большой истории. Однако в 1896 г. ему пришлось констатировать: «До сих пор я имел возможность молчать.

Для нашей темы представляет также интерес свидетельства о теософии не только профессиональных философов, но и «художников слова», в виду того, что сам Всеволод Сергеевич не считал себя философом, полагая целью своей жизни - создание исторических романов, в которых, безусловно, не могли не затрагиваться сугубо философские аспекты.

Проницательность и четкость суждений Анны Андреевны Ахматовой известны. Поэт специально не писала на эти темы, но не волновать ее столь модное увлечение интеллигенции на рубеже веков и в первые десятилетия ХХ в. не могло.

В дневнике друга ее семьи, П.Н. Лукницкого есть следующее свидетельство: «А.А. говорила о Дмитриевой, Волошине, Львовой, Тумковской - обо всей этой теософской компании. А.А. очень недоброжелательно отзывалась о теософии и всех ее адептах, кроме Тумковской, к которой А.А. с симпатией относится. Но А.А. не оправдывала нисколько теософских увлечений Тумковской»^[862].

Другим известным поэтом и мыслителем, пережившим глубокое соприкосновение и последующее отторжение с этим учением, был Борис Поплавский, который: «обретал христианский идеал через мучительное отделение от него. Одним из таких "откатов" была теософия. Его дневник свидетельствует о критической оценке этого периода, как "безумием отравленного". Теософию он мыслил как изощренную форму самолюбия. Мистическое любопытство привело его "к охладевшей почве души" и в результате усилило религиозное томление»^[863].

Всеволод Соловьев стал одним из первых русских писателей и журналистов, рассмотревших в художественной форме (мистическая дилогия) и в публицистике («Современная жрица Изиды» и цикл статей в журнале «Север») сущность этих явлений в свете православного вероучения.

Встреча Всеволода Сергеевича Соловьева с Еленой Петровной Блаватской произошла в Париже в 1884 г. К моменту этого знакомства писателю исполнилось 35 лет. Он находился в депрессии, порожденной одиночеством и потерей вкуса к жизни. Чтобы преодолеть это тягостное состояние хандры Соловьев углубился в изучение модных тогда (как, впрочем, и сейчас) оккультных наук, проводя многие часы в Bibliotegue Nathionale de la France.

Как отмечает А. Сенкевич: «к тому времени он уже прочитал в газете "Русский Вестник" увлекательные очерки о таинственной Индии, подписанные экзотическим псевдонимом Радда-Бай (под которым скрывалась Блаватская). К тому же он был наслышан об авторе очерков от младшей сестры жены, Юлианы Глинки, которая проживала в Париже и водила дружбу со знаменитой русской теософкой»^[864].

Всеволода Соловьева и Юлиану Глинку связывали довольно близкие отношения. Можно предположить, что именно Глинка представила его Блаватской с наилучшей стороны. И та, со свойственным ей радушием,

приняла его в своем, снятом на время, особняке. С первых же минут знакомства Е.П. Блаватская и Вс. С. Соловьев произвели друг на друга приятное впечатление.

Оказалось, что их в равной мере интересуют египетские тайны, та доисторическая мудрость человека, суть которой унаследовали, как считала Е.П. Блаватская, иерофанты (так она называла не пожизненных жрецов при элевсинских таинствах в честь Деметры, а древнеегипетских жрецов высшей магии при мистериях в честь Тота или Гермеса).

Писатель на протяжении полутора месяцев ежедневно общался с Блаватской. Ее оккультно-теософские рассуждения совпадали с его тогдашними умонастроениями. Общение с ней развивалось для романиста как приятное и праздное времяпровождение по той, вероятно, причине, что не требовало от него особенного духовного и умственного напряжения и сосредоточенности. Ему в чуждом и утомлявшем его Париже^[865] было приятно встретить русского человека, с которым можно было вести беседу на родном языке.

Елена Петровна, почувствовав симпатию писателя, подробно поведала ему о своих оккультно-трансцендентальных феноменах. Однако Всеволод Сергеевич, не смотря на все свое желание, поверить окончательно ей не смог. Однажды он был озадачен, если не сказать сильнее, ошеломлен и напуган ночной встречей с некой фигурой в белом, которая как своими очертаниями, так и драпировкой экзотического бурнуса, весьма напоминала махатму Мориа («трансцендентального наставника» Блаватской). Это существо для madame было личностью божественной, своеобразным ключником у врат эзотерической мудрости. Видение это отнюдь не было мимолетным. Оно не растаяло тут же во тьме, а задержалось на минуту-другую, чтобы конфиденциально сообщить Соловьеву, что он якобы обладает скрытой

оккультной силой, для практического применения которой необходимы постоянные упражнения.

Заявление махатмы как будто не оставляло сомнения в том, что madame определенно имела на писателя виды, - в оккультно-теософском плане; другими словами, она рассчитывала на него как на ближайшего соратника, поверенного в ее мистических делах.

Сам писатель, тем ни менее, склонен был объяснить появление у себя в гостиничном номере махатмы Мория не чьим-то злым или добрым умыслом, а игрой собственного воображения или даже галлюцинацией, как результат длительного созерцания им в присутствии Блаватской двух портретов: Мориа и другого махатмы - Кут-Хумы.

Основательница мирового теософского общества просила Вс. Соловьева только об одном: поверить в то, во что она верила сама - в существование махатмы. Однако он упорствовал в своем неверии, твердо отстаивая свою версию случившегося.

Все эти события романист описывает в первой части своей документальной книги «Современная жрица Изиды»; последующие же главы (вплоть до финала) посвящены критике зарождающейся теософии, которую он считал «противоположной христианству» (с.87).

По мнению о. Андрея Кураева: «Оккультисты прекрасно понимают глубинную несовместимость своих учений с Евангелием Христа.

Буддизм, пожалуй, является единственной из всех мировых религий, которая максимально далека от Евангелия. Книга Вс. Соловьева в конце ХІХ в. сыграла ту же роль, что и исследование о. Андрея Кураева, написанное в книге «Сатанизм для интеллигенции» в конце века двадцатого.

«Современная жрица Изиды» способствовала тому, что в обществе заметно упал интерес, как к самой теософии, так и к личности и трудам основоположницы этого антихристианского учения.

Как писал младший коллега писателя, критик Николай Любавин: эта «задача выполнена блестяще. От "Жрицы Изиды" нельзя оторваться. Эта книга переведена на иностранные языки и вызвала самые лестные отклики иностранных ученых»^[867].

Это исследование было переведено на английский известным переводчиком В. Лифом (W. Leaf) и издана «Лондонским психическим обществом». Несколько позже там же проводились дискуссии по поводу исследования русского романиста, а также и другие обстоятельства, связанные с деятельностью Е.П. Блаватской и ее разоблачениями, предпринятыми Р. Годжсоном и профессором М. Мюллером (известным и авторитетным знатоком буддизм того времени)^[868].

Повествуя о несовместимости теософии и христианства, в одной из первых глав книги Вс. Соловьев приводит свидетельство г-жи У. (под этим псевдонимом скрывалась близкая родственница madame): «Вот *** (она назвала имя человека довольно известного, - недавно умершего их родственника) - он был большого ума и настоящий искренний христианин. (подчеркнуто Вс. Соловьёвым - Е.Н.) Умирая на смертном одре, он меня умолял не поддаваться просьбам Елены и объяснить ей, что если бы ее желание исполнилось, если бы я согласилась сделать то, о чем она меня постоянно просит, это, прежде всего, ей было бы гибелью». (с. 57)

Прежде, чем приступить к изложению соловьевской критики Е.П. Блаватской и теософского общества, мы считаем, что необходимо рассказать об отношении беллетриста не только к учениям madame, но также о его восприятии ее личности и художественного творчества.

Симпатию и неподдельный интерес, которые Е. Блаватская испытывала к Вс. Соловьеву, писатель объяснял ее желанием распространить свое движение в русском обществе. Будучи человеком глубоко тактичным, автор старался избегать резких оценок, однако, в данном случае, он дает волю своему негодованию: «это ужасная и опасная воровка душ! И она, очевидно, хочет всеми мерами постараться раскинуть свою паутину дальше, она мечтает распространить ее и на Россию. Для этого она просит г-жу У., просит уже давно (несколько лет) помочь ей и совершить это преступление. Для этого она так ухватилась за меня, - конечно, в подобном деле ей нужен человек, который много пишет, и которого читают». (с. 60)

Вс. Соловьев, не смотря на то, что ему постепенно открывалась негативная информация о Блаватской, все же по-христиански ее жалел. Но, понимая, насколько глубоко злое начало проникло в глубины ее души, делал значительные усилия над собой, чтобы искоренить в себе все добрые чувства к ней: «Во что бы то ни стало доказательство всех этих обманов, достаточных не только для меня, но и для всех этих одураченных слепцов. Я не стану больше поддаваться невольной симпатии и жалости, которые, несмотря на непринятие, влекут меня к "Елене Петровне". Я буду иметь дело, прежде всего, "с Блаватской", воровкой душ, стремящейся уворовать и мою душу. Она под личиной дружбы и преданности, надувает меня, желает окутать и эксплуатировать - это развязывает мне руки. Пусть она считает меня своим "Другом", т.е. слепцом, вполне одураченным ею. Ибо, если у нее хоть только мелькнет в голове подозрение относительно моей цели, я, конечно, ровно ничего не достигну. Во всяком случае, чтобы ни произошло, я ее пожалею больше, чем она меня жалеет. Я всячески постараюсь, чтобы она вняла советам благоразумия, чтобы скандал вышел меньше - ради этого я готов дать самые добрые советы, потому что она - русская. Но если она будет упорствовать, я ее изобличу перед всеми, хоть она - моя соотечественница» (с. 298).

Из данного отрывка явствует, что Вс. Соловьев предпочитал действовать по принципу: «Платон мне друг, но истина дороже». Это замечание романиста лишний раз подтверждает, что целью его знакомства с madame было стремление познать истину, которую он позднее приобрел в христианской вере, благодаря св. праведному Иоанну Кронштадтскому.

В другом месте писатель повествует о том, что в порыве откровенности (по его мнению, весьма искреннем) Е.П. Блаватская «была жалка и несчастна». Вс. Соловьев писал, что никогда не забудет «как она однажды воскликнула: "Хотела бы вернуться... хотела бы стать русской христианкой, православной,. тянет меня и нет возврата! Я в цепях. я не своя!.." А через полчаса начались опять разглагольствования о "Хозяине"» (с.143).

Оценивая собственно художественное творчество Е.П. Блаватской, Вс. Соловьев не находил в нем отражения её оккультного мировоззрения и не видел соблазна для христианских душ. В одном из финальных разделов книги «Современная жрица Изиды» мы встречаем следующее замечание: «более оригинальны и блестящи сочинения Е.П. Блаватской, где в полной мере развертывается ее талантливость и ее богатейшая фантазия. Я говорю про "Пещеры и дебри Индостана" и "Голубые горы", подписанные псевдонимом "Радда-Бай". Эти вещи. имеют право занять достойное место в русской литературе» (с. 295).

Современный историк религий о. Александр Мень об этих же проблемах писал: «Увлекательная книга "Пещеры и дебри Индостана", с точки зрение индолога, - просто невежественна»^[869]. Как мы видим, священник в данном аспекте вполне солидарен с писателем ХІХ в.

В то же время Всеволод Соловьев, будучи писателем, тщательнейшим образом отбирал материал для своих романов. Поэтому он не мог не обратить внимания на определенную специфику произведений Елены Блаватской: «читая интересные повествования "Радда-Бая", следует относиться к ним, главным образом, как к роману, как к фантазии - и ни под

каким видом не принимать на веру факты и сведения, сообщаемых автором. Иначе самые горькие разочарования ожидают доверчивого читателя» (с. 295).

Приведенные выше наблюдения показывают, что романист при разборе наследия Е.П. Блаватской стремился избежать одностороннего анализа. Но все-таки не литературное творчество и личные качества madame не ставились им во главу угла при написании его документальной книги.

Анализируя философско-мистическое наследие, автор часто использует эпитет «антихристианский», но при этом детально не проводит сопоставления фундаментальных положений христианства и теософии, в.т.ч. как его младший брат Владимир Соловьев (и последующие русские религиозные философы). В то же время не отметить того, что вся книга «Современная жрица Изиды» исполнена обличительным пафосом.

Ведь, большая часть книги «Современная жрица Изиды» посвящена критическому осмыслению мистических явлений с психологической, медицинской и, отчасти, юридической точек зрения. Собственно, духовную сторону рассматриваемого им вопроса, писатель не затрагивает, но вполне ясно дает понять, что все эти феномены не являются позитивными и полезными, с точки зрения сотериологии.

Современный исследователь А. Сенкевич в послесловии к изданию исследования Вс. Соловьева отмечает: «Блаватская не признавала в Христе воплощение Бога, видя в Нем исключительно величайшего реформатора в истории человечества и создателя одного из наиболее возвышенных этических кодексов.»^[870].

Этим она выразила свое негативное отношение к основному догмату христианства - соединению в Иисусе Христе божественной и человеческой природы, включающей в себя как душу, так и тело: «неслиянно и нераздельно», что нам не позволяет считать ее дочерью православной церкви.

Во-вторых, «Е.П. Блаватская брала под сомнение телесную смерть и воскресение Христа, считая, что Его тело было предано земле, а то, что увидели Его ученики и последователи, представляло другое тело, сотканное из эфира "астральная душа"».

Этим Блаватская отвергает сразу два догмата христианской веры: а) основное учение Нового Завета об искуплении Христом всего рода человеческого, б) учение о Воскресении Иисуса, наполняющие души христиан Пасхальной радостью, ибо «если бы Иисус не воскрес.... вера наша тщетна.» (апостол Павел; Первое Послание к Коринфянам глава15, стих17).

Всеволод Сергеевич Соловьев, как мы можем предположить, в отличие от своего брата, Владимира Соловьева, не считая себя достаточно компетентным, избегал сугубо философского анализа и использовал аргументы иного рода. В 1892 г. писатель, считая это делом общественной важности, как это явствует из его же слов, взялся показать в истинном свете с помощью неопровержимых доказательств (нравственную) подкладку такого учения (т.е. теософии), а также его создателей и провозвестников. Именно этому обстоятельству мы обязаны появлению его документальной книги о встречах с Е.П. Блаватской.

Согласно традиции святоотеческого богословия, любое учение религиозно-нравственного порядка может получить безусловно положительный успех при том условии, что его основатель является человеком высоких моральных принципов, полноценное претворение в жизнь которых невозможно без догматически обоснованной веры в Иисуса Христа. В этой связи небезынтересно вспомнить одно суждение английского писателя Г. Честертона: «Разве может быть праведная жизнь, если представление о жизни ложно? Если ересь достаточно еретична, она влияет и на мораль»^[871].

Вс. Соловьев неоднократно показывает враждебность madame к Христу. Это проявлялось в ее жизни не только в увлечении эзотерической «философией», но и в непосредственном отрицании Спасителя.

В одном из писем к Вс. Соловьеву Е.П. Блаватская, зная о его конфессиональной принадлежности, кощунственно пародирует известные православные молитвы: «На тя, Парабрама, уповахом, да не постыдимся во веки» (с. 91).

Или в другом письме: «Ну, война, не на живот, а на смерть. На тя, махатмы, уповахом, да не постыдимся вовеки» (с.86). В данном случае мы наблюдаем, что знания madame в области грамматики церковнославянского языка были весьма поверхностны.

В одной из первых глав своего исследования, писатель приводит весьма характерный для теософического общества случай, иллюстрирующий отторжение его членами христианской веры: «При ней (мисс Арундэль, подруги madame - авт.) был приметный семи- или восьмилетний мальчик, которого она называла своим племянником, сам он считал и называл ее матерью. Когда к нему обращались с вопросом: "Кто он?" Он отвечал: "I am a little chela"(Я - маленький чела). Перед самым моим отъездом я убедился в возмутительном факте. Олкотт (главный помощник Е.П. Блаватской) сделал этого невинного ребенка буддистом: с него сняли крест, и. надели на него серебряный амулет, "освященный махатмой", т.е. "фаллос". Когда я выразил Елене Петровне мое возмущение по этому поводу, она сначала сделала удивленное лицо и воскликнула: "Я не знала этого, но не могу же я отвечать за эту фанатичку, мисс Арундэль!"» (с.81).

Между тем Блаватская ничего не пыталась предпринимать против этого: мальчик продолжал носить на себе символ одного из смертных грехов (с. 87).

Отсутствие элементарного такта наблюдается также в письмах Е.П. Блаватской. Так, в одном из посланий Соловьеву она, не скрывая радости, писала: «Из Лондона я плыву в сопровождении священника., а

теперь буддиста, и плывем мы в сопровождении 8 гнуснейших миссионеров^[872], с коими из-за меня чуть не драка каждый день. В Цейлоне я совершу над ними публичное мщение: призываю первосвященника буддистов и, представив ему англичанина, попа-теософа, объявляю во всеуслышание, что он желает перейти в буддизм. На берегу в Храме Будды происходит торжественная церемония. Поп-теософ произносит паксиль (5 принципов), ему режут хвостик волос с головы; он делается буддистом и служкой, и я отмщена!» (с. 93).

В данном случае писатель, проявляя тактичную сдержанность и христианское сожаление к своей знакомой, воздерживается от каких-либо комментариев, полагая, что факты говорят сами за себя. Отдавая должную честь Всеволоду Соловьеву, мы должны отметить, что его книга «Современная жрица Изиды» не содержит обвинений (и тем паче оскорблений и ругательств) в адрес madame. Показывая ее деятельность такой, какой она была на самом деле, исследователь полагал, что читатели (без какой-либо «помощи» с его стороны) смогут сделать верные выводы.

Несколько иной взгляд на личность и наследие Е.П. Блаватской выразил младший брат писателя Владимир Соловьев. Известный философ писал о ней только два раза. Однако смешение в читательском восприятии с его братом Всеволодом, серьезно занимавшимся анализом творчества знаменитой теософки, преследовало философа всю жизнь. Незадолго до смерти он писал А.Н. Шмидту: «Вы продолжаете меня путать с моим братом, Всеволодом Сергеевичем, имевшим какие-то темные дела с г-жою Блаватской. чему я душой и телом не причастен»^[873].

Философ Владимир Соловьев отрицал право называть доктрины Е.П. Блаватской термином «теософия», т.к. в переводе на русский язык это слова означает: «богомудрие», которого не может быть по его определению в

буддийской философии, отрицающей само понятие о Творце мира и Божественном Откровении. Согласно его замечаниям: «теософией называют мистическое знание о Боге и от Бога. Ясно таким образом, что одно и то же учение не может быть и буддизмом и теософией»^[874].

К началу ХХІ в. термин «теософия» окончательно утвердился за оккультно-гностическими доктринами, созданными Е.П. Блаватской и ее последователями (прежде всего, семьей Рерихов), и его употребление в значении «богомыслие» стало невозможным.

Владимир Сергеевич Соловьев признавал положительное значение теософии в виду того, что она отрицает вульгарный материализм. По его мнению: «в этих теориях скрывается истинная тенденция, которая и оправдывает в значительной степени их успех. Важно и полезно было напомнить о сложности и глубине человеческой души и жизни в виду односторонних и узких воззрений материализма и отвлеченного спиритуализма, из которых одно превращает наше "я"- в физиологическую функцию нервов, а другое ограничивает его поверхностною областью отчетливого сознания»^[875].

Всеволод Соловьев видел в этом аспекте проблемы спиритизма и потенциально положительные черты, т.к. вследствие того, что отрицание материализма, по третьему закону диалектики, может привести к обретению христианской веры. По его мнению: «и это дурное сообщество подозрительное общество может принести пользу человеку, погибающему в неверии и способному поверить только свидетельству своих глаз и рук, если оно только убедит его в существование высших сил, может открыть ему глаза и сделать возможным восприятие истинной веры»^[876].

Далее Вс. Соловьев, обобщая свой опыт, писал, что он знал «немало примеров, когда неверующие люди, благодаря спиритизму, делались

верующими и становились истинными христианами»^[877]. Подобные идеи высказывал также и младший брат романиста, философ Владимир Соловьев.

Всеволод Сергеевич Соловьев, на наш взгляд, осмыслял данный аспект проблемы несколько глубже. Отходя от собственно философских размышлений, он воспринимал эти явления с позиции человека, имеющего глубокое представление о духовной жизни: «в борьбе с материализмом спиритизм оказывает большие услуги и, с этой точки зрения, его можно признать как бы мостом, перекинутым через бездну, отделяющую неверие от веры».

В этих строках он выразил свою солидарность с мнением брата. Однако, развивая свои суждения, он отмечал, что «только на этом мосту есть одна гнилая доска и ступившему на нее грозит неминуемая погибель»^[878].

Главную опасность, по мнению автора, представляло то, что сверхъестественные явления, подлинные по своей природе, могут не только способствовать тому, чтобы пытливый ум исследователя, обретал истину за пределами материального мира, но и вводить человека в состояние духовной прелести: «материалист или слабый в вере, убедясь в действительности медиумических явлений и, не имея возможности отнестись к ним критически, -легко может увлечься и стать спиритом»^[879].

Ближе к финалу «Современной жрицы Изиды» беллетрист, сохраняя верность своему правилу избегать оценок, приводит весьма яркое свидетельство о деятельности своей героине, запутавшейся в духовных исканиях: «когда приспело время открыть "высшие истины" человечеству, погрязшему в заблуждениях всякого рода, Блаватская была вызвана в Индию, получила там, вместе с принятием ею буддизма, высокие посвящения, а затем была послана в Америку» (с. 267).

В этом фрагменте Вс. С. Соловьев раскрывает миссию Е.П. Блаватской как проповедницы буддизма, прикрытого для «профанов» одеждами высокой эзотерики.

Всеволод Соловьев считал все разглагольствования madame о неких ее загималайских патронах не более чем выдумкой завравшейся авантюристки. (Здесь романисту изменила обычная для него проницательность).

Высказывания Е.П. Блаватской о махатмах прозаик также считал «неумелым вымыслом»; однако, Владимир Соловьев, ссылаясь на отчет одного французского миссионера, посетившего Гималаи в 40-х гг. ХІХ в., писал: «по-видимому, следовало обвинить Блаватскую не во лжи, а в значительном (и сознательном) преувеличении (и искажении) реальных фактов»^[880].

Владимир Соловьев в рецензии на книгу Е.П. Блаватской «The key to the Theosophy» отмечал, что «западные миссионеры буддизма имеют своих скрытых покровителей на Востоке Е.П. Блаватской» ^[881].

У писателя ХІХ в. не было необходимости подробно описывать различия фундаментальных положений между христианством и буддизмом, так как принципиальная несовместимость этих религий была тогда, своего рода, аксиомой.

Исследование Всеволода Сергеевича Соловьева не носило строго научного характера. Он, как мы уже писали выше, разоблачал «жрицу Изиды» за ее нечестность, нечистоплотность в финансовых делах и подделку трансцендентальных феноменов. Владимир Соловьев, впервые в русской философии давший краткий критический анализ теософии, считал труд своего брата «серой книгой»^[882], предположительно вследствие её концептуальной неполноты и неглубокого понимания задач и целей брата.

Всеволод Сергеевич Соловьев не обладал тем, что в традициях православной аскетики принято именовать «даром различения духов».

Осознавая это, он не торопился окончательно определять характер и генезис феноменов madame, (психический (человеческий) или инфернальный). Возможность их небесного происхождения он отрицает, повествуя об отречении Елены Петровны от Христа.

Не отступая от объективности, мы должны заметить, что, приступая к изучению необычных явлений, писатель еще не мог тогда однозначно решить этот вопрос. По собственному признанию, «его в ту пору крайне занимал вопрос о "карме" и "нирване" в объяснении Олкота, Могини и Блаватской. Да и не одно это. Интересного было (для него - Е.Н.) чрезвычайно много» (с. 59).

Изучение теософии и близкое общение с последователями сего учения, как это не было странно, способствовало тому, что писатель смог избавиться от собственных заблуждений. К сожалению, в книге он избегает описания сугубо личных аспектов. В его душе постепенно происходит отход от ложного мистицизма к теплоте Христовой веры и свету научного познания. Хотя, согласно позднейшему признанию писателя, он не считал науку, а особенно естествознание, могущей кардинально решить вопросы бытия, оставляя их в сфере религии. Также он придерживался классического фидеизма, не пренебрегающего наукой.

Следует особо отметить, что писатель Вс. Соловьев понимал ту грань, что определяет научный поиск от оккультизма. Ему не было чуждым и то, о чем в своей ранней студенческой работе «Спиритизм как антихристианство» писал русский философ и священномученик о. Павел Флоренский: «Многое можно принять из спиритических теорий, но лишь поскольку они не выходят из области психологии, физиологии и т.д. Но когда нас хотят незаметно перевести в область метафизики и мистики, когда вместо научных воззрений нам хотят подсунуть усовершенствованный позитивизм, то мы упираемся руками и ногами. Это слишком серьезно; более серьезно, чем думают занимающиеся верчением столов. Признать спиритическую религию есть

только первый шаг; далее покатишься от ереси на ересь и логически, и нравственно, - непременно прикатишься к царству антихриста»^[883].

Описав свои идейные разногласия с Блаватской, Вс. Соловьёв показал её нечистоплотность и в социально-бытовой сфере. В ходе расследования писатель обнаружил множество фактов печатной и эпистолярной лжи madame, которая сознательно искажала отдельные сферы своей жизни и деятельности. Так, в одной из глав своей книги он отмечал, что «Блаватская издавна выдавала себя за вдову, даже печатно. Между тем, ее муж, с которым она никогда не разводилась, отставной действительный статный советник Н.В. Блаватский, несмотря на свои весьма преклонные лета, до сих пор здравствует и живет в своем хуторе. Я знаю об этом от его родственников» (с. 111).

В других местах книги Вс. Соловьев повествует о судебных издательских и иных аферах madame. Он рассказывает о том, что она постоянно, набивая себе цену, преувеличивала количество своих средств и число последователей. Этих фактов, с точки зрения Всеволода Соловьева, было вполне достаточно, чтобы обрисовать нравственный облик своей знакомой и побудить писателя усомниться в духовной ценности и пользе ее учений.

Однако для окончательного опровержения подлинности мистических явлений Блаватской Вс. Соловьев приводит в своей книге «Извлечения из подлинного отчета комиссии, назначенной для исследования феноменов теософского общества» от Королевской Академии Наук Великобритании. Английские ученые, всесторонне изучив деятельность новоявленного теософского общества и его основательницы, приходят к выводу о том, что «все чудесные рассказы, приводимые в доказательство тайного могущества Махатм, должны быть объяснимы как результаты или: а) предумышленного обмана, совершаемого Блаватской или по ее наущению, либо б) как

самопроизвольные галлюцинации, иллюзии, необоснованно ложные представления или выдумки со стороны свидетелей» (с. 101).

Данные наблюдения и детальный анализ, приведенный английскими учеными, позволяет Вс. Соловьеву избежать голословности, выйти за рамки сугубо «мемуарного» жанра и раскрыть глаза на подлинную сущность деятельности madame. По его словам: «что же касается нас, мы не видим в ней представительницы таинственных мудрецов, ни того менее простой авантюристки; мы полагаем, что она заслужила свое место в истории как одна из наиболее совершенных, остроумных и интересных обманщиц нашей эпохи» (с. 106) (подчеркнуто мною - Е.Н.).

Отдавая себе отчет в том, что выводы научной комиссии Академии Наук Великобритании кому-то из читателей могут показаться недостаточными и обусловленными зависимостью ученых от сложившихся доктрин и концепций, Вс. Соловьев приводит свидетельство представителя Скотленд Ярда, высокие достижения которого были общеизвестны. Следователь Ричард Годсон, проанализировав эпистолярное и печатное наследие теософского общества, писал: «из этих документов Блаватской - Куломб явствует, что письма Махатм приготовлялись и рассылались г-жою Блаватской, что Кут-Хуми - фиктивная личность, что предполагаемые "астральные формы" Махатм были переодетые сообщники г-жи Блаватской - по большой части Куломба; чтобы перенос папирос и других предметов, "дополнение" и "создавание" писем и тому подобные феномены - некоторые из относящихся к Адиарскому шкапу (shrine) - были ловким плутовством г- жи Блаватской, с помощью, главным образом, супругов Куломб» (с. 104).

После выписки из доклада английского сыщика писатель повествует о результатах собственного расследования, которое его привело к аналогичным выводам: «среди всех феноменов этого общества нельзя найти ни одного, который не был бы поддельным. Я должен прибавить, что, несмотря на самую тщательную проверку, я не мог отвергнуть ни одного из свидетельств супругов Куломб» (с. 106).

В книге современного автора М. Рейтмана содержится еще одно упоминание о разоблачении Блаватской: «Редакция журнала утвердила, что целью всех феноменов и писем было выманивание у доверчивых людей денег, якобы на нужды теософского общества. Практически одновременно со статьей в этом журнале появилось разоблачение со стороны Лондонского общества психических расследований, командировавшего своего члена мистера Годсона в Индию для проверки деятельности Блаватской. Годсон пришел к выводу, что все "феномены" Блаватской - не что иное, как мошенническая подделки»^[884].

Важным аспектом полемики Вс. Соловьева с Е.П. Блаватской было и доказательство пустопорожности притязаний madame в владении трансцендентальной сфере. С этой целью он во второй раз обращается к результатам следствия, проведенного полицией Великобритании: «Личное заключение мистера Годсона относительно всего того, что было им исследовано, который останавливается на четырех утверждениях:

1. Главные свидетели существования Махатм - Блаватская, Дамодар, Бавани, Шанкар, Бавадти - сделали заведомо ложные показания по другим обстоятельствам этого дела, а потому на слова их и уверения никак нельзя полагаться.

2. Экспертиза почерков показывает, что Кут-Хуми и Мориа - лица вымышленные, не существующие на самом деле.

3. Ни один из феноменов, известных м. Годтону, не может почитаться серьезным, и свидетели их путали, а в некоторых случаях, очевидно, намеренно лгали в своих показаниях.

4. Не было ровно никаких подтверждений "чудес"; напротив того - известные Годсону и проверенные им факты доказали лишь обманы» (с. 166).

Для объяснения способа, с помощью которого madame вела корреспонденцию со своими запредельными учителями, Вс. Соловьев

подробно описывает аферу Е.П. Блаватской. Для этого был специально сделан шкаф, в котором имелась тайная дверца, известная только близкому ее окружению. Писатель так описывает его: «шкап (shrine) в Одиаре, через который получались предполагаемые письма от Махатм, был нарочно устроен так, чтобы в него можно было вкладывать письма и другие предметы, через незаметно открывающуюся дощечку, и что он постоянно употреблялся для этой цели г-жой Блаватской и ее агентами» (с. 101).

Полагая, что данных наблюдений достаточно для того, чтобы представить истинный лик новоявленной «пророчицы», Всеволод Соловьев приводит составленное им общее заключение о, так называемых, феноменах теософского общества. С изрядной долей (вполне правомерной, в данном случае) иронии писатель отмечал, что «профессиональные фокусники производят всякие чудеса, перед которыми все чудеса, все феномены "madame"- ничто, и все это не дает им право заявлять о своих "высоких Посвящениях" и "необычных психических способностях"» (с. 260).

Сознательно и обоснованно сводя Блаватскую на уровень обычной публичной гадалки, писатель окончательно простился с прежними иллюзиями и показал, что увлечение мистикой может стать явлением глубоко комичным. Описывая общественную и литературную деятельность Блаватской, Вс. Соловьев понимал, что для полного раскрытия смысла и целей ею наследия, необходимо показать и оценить не только ее художественные, но и «научные» труды.

С этой целью он описывает свое первое впечатление от прочтения ее «философских творений»: «удивляться количеству познаний и разнообразию предметов, заключающихся в "Изиде" я мог и неизбежно должен был, как и многие другие, летом 1884 года, когда еще был мало знаком с литературой, послужившей материалом для Блаватской. Затем я познакомился с сочинениями разных каббалистов и оккультистов и ясно увидел, как может увидеть всякий, что "ученые" сочинения Елены Петровны - компиляция,

сделанная без всякой системы, главным образом, по французским источникам» (с. 293).

Так же, как и Всеволод Сергеевич, Владимир Соловьев считал, что Е.П. Блаватская страдала «поверхностью суждений и явным недостатком образования», потому что в ее писаниях «систематичность и последовательность мышления отсутствуют вполне». Более того, в ее книгах «не видно прямодумного убеждения, нет отчетливой постановки вопросов и добросовестного их разрешения»^[885].

Владимир Соловьев писал, что «изыскания» Е.П. Блаватской представляют собою «шарлатанскую попытку приспособить азиатский буддизм к мистическим и метафизическим потребностям полуобразованного европейского общества, неудовлетворенного по тем или иным причинам собственными религиозными учреждениями и учениями»^[886].Согласно его мнению, теософия представляет собой не только антифилософскую доктрину, а так же является антирелигиозным и антинаучным учением^[887], полностью несовместимым с традиционным христианством.

Сложившаяся в ХІХ в. ситуация могла способствовать тому, что недалекая Блаватская, прочитав несколько книжек, смогла создать себе имидж «великой посвященной». В то время как сам Всеволод Соловьев, в течение нескольких лет в Bibleoteque National de la France изучавший сочинения европейских мистиков и оккультистов, пришел к выводам, что madame только поверхностно прикоснулась к этой давней традиции европейской мысли, и не смогла создать ничего нового и оригинального.

Если Всеволоду Соловьеву, несмотря на его увлечение этой проблемной для христианина темой, удалось не впасть в явный соблазн и не отойти от Христа (а впоследствии раскаяться и благодаря пастырскому попечению св. Иоанна Кронштадтского обрести духовную гармонию), то к великому прискорбию самого писателя Елена Петровна Блаватская

окончательно отошла от христианства. По его проницательному наблюдению, помещенному на последних страницах книги «Современная жрица Изиды»: «Мало-помалу выяснилось, что все это вовсе не всемирное ученое братство, принадлежать которому, с чистой совестью, могут последователи различных религий, а прямо группа людей, начавшая провозглашать в своем органе "Теософист" и других своих изданиях смешанную религиозную доктрину. Наконец, и эта доктрина, в последние годы жизни Блаватской, уступила место прямой и открытой пропаганде самого правоверного экзотерического буддизма с провозглашением "our Lord Buddha"("наш Господь Будда") и с постоянными нападками на христианство» (с. 307).

В одном письме к Вс. Соловьеву Е.П. Блаватская сообщала о том, что ее последователи отходят от традиционного вероисповедания и практикуют индусские обряды: «наши теософы (локальные) вообще должны не только в рот капли не брать, даже поститься постоянно. Я их приучаю ничего не есть: коль не помрут, так приучатся; а не выдержат, так им же лучше: в Нирвану отправятся, а мы их сожжем с торжеством и языческими церемониями» (с. 309).

Осмысление теософии и нехристианского эзотерического мистицизма позволило писателю по-иному взглянуть на окружающее его общество, которое медленно удалялось от Учения Христа и от Церкви. Выводы, к которым он пришел, носили пессимистический характер. В заключение своей книги он оставил (злободневные и актуальные и по сей день) строки: «такой успех такого дела мог созреть только на почве, пропитанной болезнетворными испарениями, в среде именно "вырождающейся" и в то же время бессознательно томящейся глубоким, мучительным неверием. Когда в человеческом обществе исчезает вера, а на ее место являются всякого рода суеверия. Томление влечет к фанатизму суеверия, к фанатизму самому

жестокому, безумному и мрачному, ибо он знаменует собою существование в обществе серьезной, быстро укореняющейся заразы»^[888].

Философ Владимир Соловьев в своей краткой заметке (рецензия на книгу Е.П. Блаватской «The key to the theosophy») выявил еще одну немаловажную особенность теософии. Рассматривая новое учение с позиций социологии, он писал, что в данном случае мы имеем дело с «религией активного прозолетизма... искажающей подлинный буддизм, который малоизвестен в Европе»^[889].

В статье о творчестве Е.П. Блаватской, написанной Владимиром Соловьевым для «Критико-библиографического словаря», философ со свойственной ему проницательностью отмечал, что «идея буддизма еще не пережита человечеством, она может завладеть западными умами, которые ей дадут новые формы. Мы уверены, что движение, представляемое мнимыми теософами, есть лишь преддверие более важных явлений»^[890].

В своей философской статье «Что такое доктрина теософического общества»^[891] Всеволод Соловьев выделяет бессистемность в мышление Блаватской и множество логических непоследовательностей и неувязок. Например, сама madame и ее сподвижники Синнет утверждали в одном месте, что астральное тело человека бессознательно и неразумно. И в то же время, как писал со свойственным ему сарказмом Вс.С. Соловьев, значительное количество раз во времена жизни и деятельности madame бессознательное и неразумное астральное тело ее трансцендентного наставника по первому ее зову (с помощью особого серебряного колокольчика) являлось из Тибета в Париж, Лондон, Нью-Йорк. Более того, астральная плоть диктовала ей многочисленные книги и статьи, подкидывала ее друзьям в карманы записочки, пузырьки с душистыми маслами и благовониями и лжепророчествовала.

Всеволод Сергеевич Соловьев выделял не только квазитеологические, антропологические, но и онтологические аспекты. Писатель специально отмечал, что в необуддизме существует только одна реальность (подлинная действительность). И это есть ни что иное, как то самое непостижимое, не мыслящее, не творящее начало, своеобразное и суперглобальное Нечто, которое «все выдыхает и все в себя вдыхает» [«Ч». с. 51].

А вселенная - то, что Платон именовал «миром вещей» - только призрак («майя»), формы которого «постоянно видоизменяются и затем навеки исчезают, соединяются со своим таинственным первоисточником, перейдя из призрачного, несуществующего в действительности бытия в реальное, единое сущее небытие» [«Ч». с. 51]. А само проникновение духа (то есть высшей, очищенной материи) в низшие слои міра трактуется теософами как крайне нежелательная деградация, и, своего рода, опошление. Данную часть теософской доктрины романист считал «самым слабым пунктом» [«Ч». с. 53] всего учения Блаватской.

Далее беллетрист фиксирует совсем фантастические моменты в доктрине теософского общества. Например, последователи madame считали, что эволюция рода человеческого и типологически близких нам существ осуществляется одновременно на «нескольких планетах, хотя и в различных по своему развитию, но сродни и связанных между собой» [«Ч». с. 53].

Вторым негативным аспектом, сближавшим теософию с маргинальными направлениями европейской философии Вс. Соловьев считал ее соотношение с эволюционным учением Дарвина. Писатель был сторонником креационистического взгляда на генезис мироздания, и, что вполне органично для дошарденовской христианской философии^[892], считал дарвинизм злостной ересью. По его наблюдениям (и сопоставлениям с учением английского естествоиспытателя) «эсотерическая доктрина» признает, что высшие народы происходят от развития низших, но при этом, в

отличие от дарвинизма, теософия «допускает, что три царства существ предшествуют царству минеральному. Начиная с минералов, эволюция медленно поднимается до образования человека, проходя через громадное разнообразие растительного и животного царств» [«Ч»., с. 54].

Комментируя прогрессивную и регрессивную эволюцию материю и живых существ, в теософских постулатах Всеволод Соловьев показывает всю абсурдность этого учения и приходит к выводу о том, что необуддийский «чистый дух (атман) и нирвана - блаженейшее состояние единосущного бытия подминералов, растений и животных!!! И при этом в других местах своей доктрины объявляют единство природы и последовательное развитие высших жизненных форм из низших. Вот до каких абсурдов и противоречий дотолковались и дописались Блаватская и ее помощники, создавая свою "религию разума"» [«Ч». с. 59].

По мнению Всеволода Соловьева: «главнейшие положения неотеософской доктрины полны всяких противоречий самих себе и нисколько не соответствуют выводам и мечтам современной науки. Блаватская и ее сотрудники, при всяком удобном случае, любят заявлять, что их доктрина оправдывает и всегда будет оправдывать научные выводы и открытия» [«Ч». с. 59].

Итак, в негативном восприятии теософии братья Соловьевы, как видно из приведенных выше сопоставления их воззрений, проявляли почти полное единство. Вполне ясны причины, по которым Всеволод Сергеевич Соловьев предварил свою книгу «Современная жрица Изиды» подзаголовком «episode fin de siecle» («эпизод конца света») и всю деятельность Е.П. Блаватской считал предосудительной в виду ее антихристианского характера. Владимир Сергеевич Соловьев также считал доктрины и «изыскания» madame не имеющего ничего общего с религией Христа и полагал, что это учение будет способствовать девальвации христианского мира, что, согласно традиционной церковной мысли, приближает время апокалипсиса.

Смысл своего личного и общественного существования человек, по мнению Вс. Соловьева, находит только в христианстве. Эта тема стала доминирующей в его позднем творчестве. Обобщая все вышеизложенное можно заметить, что финал его духовных исканий завершился у «подножия Господнего Креста».