§ 1. Исторические и теоретико-методологические предпосылки формирования психологической школы права

Психологическая школа права восходит к имени российского теоретика права Л.И. Петражизкого, создавшего психологическую теорию права, которая, по его мнению, имела задачей преодоления ограниченности классических типов правопонимания - школы естественного права и школы позитивного права.

Согласно одной из точек зрения, появление психологического подхода к изучению правовых явлений следует рассматривать в русле общей тенденции критики классических типов правопонимания, прежде всего, классического юридического позитивизма, отождествлявшего право с правовой нормой (законом). Некоторые западные исследователи в контексте этой критики, стремясь соответствовать принципам научности подхода к праву, стали вводить психологический компонент в арсенал своих правовых теорий.

По мнению В. Г. Зорькина, «Гносеологической основой распространения психологических теорий права являлось становление и развитие на рубеже XIX - XX вв. психологии как науки и переход буржуазной

социологии от биологизма и органицизма (Г. Спенсер) к психологизму (Г. Тард, В. Вундт и др.). Философско-методологической базой при этом служили иррационализм и субъективный идеализм (эмпириокритицизм, бихевиоризм, фрейдизм и т. п.)»^[1]. Некоторые российские исследователи ищут теоретико­методологические истоки теории Л.И.

В контексте более широкого подхода, некоторые российские исследователи рассматривают появление психологической теории права в контексте общей тенденции эволюции научного знания, заключающейся в переосмыслении объекта науки, ее задач, изменения стиля научного мышления. Так, согласно одной из распространенных философских концепций науки, сформулированной В.С. Степиным, ее эволюция обозначена изменением типа научной рациональности, представляющей собой устойчивый набор правил и методов научной деятельности, ее образцов и принятых норм взаимодействия с объектом познания, ведущих к достижению истинного знания^[3]. Принято выделять три типа научной рациональности - классическую, неклассическую и постнеклассическую, каждая из которых характеризуется, указанными выше, стилевыми особенностями научного мышления. Для классического типа характерно стремление рассмотреть объект в чистом виде, исключить из получаемого научным путем знания всякую субъективность. При этом объективность истины выступает критерием всеобщности и необходимости научного знания. Для неклассического типа научной рациональности важно установление связи получаемых знаний и средств, правил научного исследования. А для постнеклассической рациональности характерно

соотнесение знаний не только с используемыми средствами его получения, но и с ценностями и целями научной деятельности.

По оценкам некоторых авторов, обращение к этой теории позволяет понять внутреннюю логику эволюции не только естественнонаучного, но и правового знания. Так, согласно Е.В. Тимошиной, возникновение психологической теории права Л.И. Петражицкого следует рассматривать в контексте закономерного перехода от классического типа рациональности, связанного с отказом от объективизма классических теорий права. Классический тип правопонимания, представленный школой естественного права и школой позитивного права, характеризуется стремлением рассмотреть право как исключительно объективное явление, а способы его познания направлены на исключение из концепции права субъекта^[4].

конституированности, текстуальности, смысла, процессуальности и «существует» через интерпретационные практики субъектов.»^[5].

Психологическая теория права Л.И. Петражицкого, по оценкам Е.В. Тимошиной, соответствует именно постклассическому правопониманию, характеризующемуся указанными признаками. Эта теория представляет собой программу деконструкции классический представлений о сущности права, его возникновении и функционировании в обществе и обоснование нового альтернативного подхода к праву, в основе которого лежит идея внутренней ценности права как существенной характеристики человека.

По нашему мнению, в рамках рассматриваемого подхода психологическая теория права является не единственным примером преодоления объективизма классических школ правопонимания. В известном смысле любая правовая теория, рождающаяся в контексте критики классической теоретической юриспруденции, должна была стать не только ее методологической альтернативой, но и выработать новое правопонимание. К числу школ права, вырабатывавших альтернативное правопонимание, следует, прежде всего, назвать школу возрожденного естественного права, преодолевающей объективизм классического юснатурализма, признающей историческую социально и культурно обусловленную природу права. Очевидно, к подобным попыткам следует отнести социологический подход к праву, преодоление объективизма которого выражается в признании социальной природы права, определяемости его содержания социальным контекстом.

Конечно, саму психологию того времени нельзя было причислить к примеру преодоления стиля научного мышления, характерного для классической научной рациональности. Психологическая наука тех лет характеризовалась натурализмом, а некоторые попытки ее использования в правоведении накладывали на интерпретацию права столь же характерный натуралистический отпечаток. Но тем и ценна теория Л.И. Петражицкого, что она преодолевает этот натурализм.

Тем не менее, нельзя не согласиться и с теми авторами, которые полагают, что возникновение именно психологической школы права является

закономерным явлением, соответствуя не только тенденциям эволюции стиля научного мышления, изменению образцов, моделей научного творчества, способов интерпретации объекта и субъекта познания, но и потребностям правовой науки применять новые еще не освоенные способы интерпретации права, связанные с изучением человеческого сознания и психики^[6]. Становление научного знания, связанное с возникновением новых дисциплин, предметом которых являлось общество и человек, не могло не оказать влияния на правоведение того времени, стремящееся не только ответить на вопрос о сущности права, его границах, но и выработать теоретическую конструкцию права, объясняющую механизмы правомерного поведения, условия легитимации права и государственной власти в контексте закрепляемых и охраняемых государством официальных правил поведения. То есть, речь идет о том, что задачи, стоявшие перед правоведением конца XIX - начала XX в. имели вполне практический вектор, а теоретическое правоведение в лице школы естественного права и школы позитивного права не могло их решить в силу ограниченности своей методологии и либо чрезмерной умозрительности своих учений, отдалявшей от юридической практики, либо в силу узости, формальности подхода к праву, неоправданного применения методологии естествознания к юридическим исследованиям. В этой ситуации решение общетеоретических проблем правоведения, связанных с ответом на традиционны вопросы о сущности права и его границах, имели значение именно в контексте решения указанных выше практических проблем.

В этом смысле обращение к новым научным отраслям знания при формулировании подходов к праву, действительно, выглядело закономерным явлением, поскольку давала возможность расширить представления теоретиков о человеке и обществе, понять внутренние механизмы восприятия правовой действительности, мотивацию индивида в контексте правовых отношений. Так, еще во второй половине XIX в. Н.М. Коркуновым был сформулирован социологический подход к праву, который, по нашему мнению, является примером, иллюстрирующим указанную тенденцию. Стремясь остаться в пределах научного подхода к праву, провозглашая позитивизм в качестве идеала правоведения, он, в то же время, критиковал его одиозные формы, связанные, в первую очередь, с применением естественнонаучных методов в естествознании. Научность же правоведения он рассматривал как отказ от умозрительности и использование методов, соответствующих предмету правоведения. Такая методология могла быть выработана лишь при расширительном толковании права, включающего социальный контекст в свою теоретическую конструкцию. Определение права Н.М. Коркуновым как способа разграничения интересов^[8], с одной стороны, решает задачу расширительной трактовки права, а с другой стороны, формирует новое правопонимание, которое в дальнейшем получило название социологического. Так, развивающаяся в то время быстрыми темпами социология, проникая во все сферу социально-гуманитарного знания, проникла и в правоведение. При этом, по нашему мнению, нельзя сказать, что Н.М. Коркунов является родоначальником социологии права. Социология права - это отрасль социологии как науки, ее предмет включен в структуру предмета именно социологии. Н.М. Коркунов же создает не социологию права, а общую теорию права, интерпретируя права как социальное явление.

Но и социологический подход, имея свои несомненные преимущества перед догматизмом и умозрительностью классической теоритической

юриспруденции, не может рассматриваться в качестве универсального способа познания права, поскольку акцентируя внимание на социальной обусловленности правовых явлений, не столь большое значение придавал субъективному началу в праве, которое, несомненно, имело большое значение для ответа на указанные выше вопросы. Тем не менее, И.В. Бухарова и Л.С. Золотарева справедливо обращают внимание на то, что уже Н.М. Коркунов пытался интерпретировать правоотношения в контексте правового сознания, обращался он и к проблеме «психического компонента», его роли в детерминации правового поведения^[9]. Раскрытие же содержания и значения данного «психического компонента» наталкивалось на естественное препятствие в виде вульгарно-натуралистического подхода, господствовавшего в зарождающейся в XIX в. психологии. В связи с этим, нельзя согласиться с точкой зрения, согласно которой Н.М. Коркунов сформулировал начала психологической теории права^[10]. Скорее, теоретик лишь догадывался о важности создания психологической теории права, указав на роль сознания и психики в правоотношениях.

Таким образом, если психологическая теория права вполне закономерно не была создана в XIX в., она вполне закономерно появляется в XX в. Уровень развития тогда еще формирующейся психологической науки, не только привлек внимание к ней правоведов, но позволил сформулировать новый подход к праву, основой которого является признание важности эмоционального компонента в социальной нормативности вообще и в праве, в частности. При этом существенным является не столько выяснение закономерностей реакции человеческой психики на внешние раздражители, а внутренние эмоциональные состояния, как элементы сознания индивида. Также как и Н.М. Коркунов, решая задачу определения сущности права и его

границ, Л.И Петражицкий дает расширительную трактовку права, обусловленную обращением к психологической основе нормативности и, соответственно, выводя право из рамок формально юридической интерпретации как санкционированной государством и закрепленной законом нормы.

В целях раскрытия теоретико-методологических основний психологической теории права Л.И. Петражицкого необходимо подробнее остановиться на феномене расширительной трактовке права, характерного для концепций многих правоведов того времени.

По мнению автора диссертационного исследования, стремление к расширительной трактовке права закономерно возникает в кризисные этапы развития правоведения, когда сложившееся и функционировавшее ранее правопонимание становится неэффективным при ответе на важнейшие для фундаментальной теории права вопросы. Прежде всего, речь идет о вопросе о природе права, его характеристике как нормативной системы в сравнении с другими формами регулирования общественных отношений. Данная проблема рождается не только и не столько неудовлетворенностью юристов теоретиков стройностью своих теоретических построений, сколько юридической практикой, в которой всегда будет оставаться актуальным вопрос об общем понятии права. Ведь далеко не все виды юридической практики удовлетворяются нормативным пониманием права. Так, деятельность судьи или законодателя всегда ориентируется на общее понятие права, его смысла в жизни человека и общества, на понимание задач, которые должно оно решать в соответствующих социальных и политических условиях.

В этой связи, кризисное состояние правоведения, выражающееся в неспособности дать теоретические ориентиры юридической практике, означает необходимость переосмысления начал права, его теоретической конструкции и, в конечном счете, предполагает разработку нового теоретически обоснованного правопонимания. Поскольку же само

правопонимание, которое основывается на соответствующем теоретическом обосновании природы права, связано с соответствующей методологией его познания, способами интерпретации правовой действительности, данный кризис внешне выражается как кризис методологии познания права, поиск новых методологических средств изучения правовой реальности, ведущих к решению этой задачи. Если на рубеже XIX и XX в. такое кризисное состояние правоведение сопровождалось либо прямой критикой классических форм правопонимания, таких как юридический позитивизм и школа естественного права, то, например, сегодня он сопровождается критикой нормативизма, который часто рассматривается как юридический неопозитивизм.

Так, принятие новой российской Конституции поставило перед теоретиками права проблему, связанную с поиском новых способов интерпретации права. Причиной является то, что этот документ содержит перечень так называемых неотчуждаемых (естественных) прав, само существование которых подвергает сомнению доминирующее в официальной правовой доктрине нормативное правопонимание. В связи с этим некоторые теоретики права поспешили заявить о необходимости возвращения к идеям школы естественного права, тем более, что естественно-правовые представления об универсальности и космополитическом характере права соответствовали духу либеральной Конституции РФ. Но существуют и иные версии эволюции правопонимания в России. Одной из них является применение герменевтического метода в построении правовой реальности, рассматриваемого как наиболее адекватная методология познания права, интерпретации его сущности и смысла. Распространение стала получать и возрождающаяся правовая феноменология.

Так или иначе, все присутствующие в современном российском правоведении проекты разработки нового правопонимания являются альтернативой юридическому нормативизму, который рассматривается как

не просто утратившее актуальность правопонимание, но как вредное, неконструктивное и неадекватное современным политическим реалиям учение, культивирующее этатизм в качестве постулата правообразования. Но удивительным образом все эти проекты, не смотря на их разнообразие и теоретико-методологические, мировоззренческие различия, характеризуются одним общим признаком - все они исходят из признания необходимости расширить ставшее традиционным толкование права. Такое расширение права в контексте интерпретации его природы и является проявлением общей закономерности в контексте теоретико-методологического кризиса правоведения во все времена.

Несколько подробнее стоит остановиться на идее интегральной юриспруденции, который рассматривается некоторыми исследователями как новый проект для современной России. Речь идет о теоретико­методологическом синтезе отраслей знания, изучающих право, в некую одну правовую науку, преодолевающую указанный кризис и создающую необходимые методологические условия для решения стоящих перед современным правовым знанием задач. Проект интегральной юриспруденции сегодня активно обсуждается на страницах печати, а его особенности, по сравнению с другими проектами формирования нового правопонимания сводятся не к новой трактовке права (хотя и она объективно предполагается в качестве важной задачи), но к новой методологии изучения правовой действительности. Но, так или иначе, и этому проекту сопутствует решение проблемы расширительной трактовки права, которая выступает в качестве основного начала всей совокупности идей, образующих это учение.

Но и здесь необходимо отметить ту же закономерность. Ведь в контексте каждого кризиса, возникающего в процессе эволюции правоведения, непременно возникает и подобные интегралистские проекты. Очевидно, один из первых вариантов такой интегралистской теории была общая теория права Н.М. Коркунова. Он исходил из того, что эволюция правового знания последовательно преодолевает кризисные состояния 24

формулируя некоторые общие теории, позволяющие соединить разрозненные части правового знания на основе вновь выработанного общего понятия права. Первоначально такую интегрирующую роль играла энциклопедия права, в дальнейшем ее заменила философия права, которая, в отличие от своей предшественницы, была призвана вырабатывать общие правовые понятия дедуктивным способом. Но умозрительность и оторванность от реальной юридической практики философии права сделали ее несостоятельной на новом этапе развития правового знания, сложность и многообразие которого объясняется сложностью и многообразием юридической практики. Новый синтез правового знания мыслился Н.М. Коркуновым на основе общей теории права, которая, преодолевая недостатки философии права и энциклопедии права становилась индуктивной наукой, задачей которой являлась выработка общего понятия права путем обобщения знаний отраслевых юридических наук. Но важно то, что данный интегралистский замысел, согласно Н.М. Коркунову, был возможен лишь на основе нового социологического подхода к праву, расширяющий его интерпретацию до пределов социального феномена.

Очевидно, что данные интегралистские тенденции были характерны и для психологической теории права Л.И. Петражицкого, который полагал, что психологический подход к праву позволяет произвести некий всеобщий синтез правоведения (философии права, социологии права, теории права) созданием новой науки - политики права - ориентированной на решение прикладных задач правового регулирования общественных отношений, управления всеобщим этическим процессом. При этом, очевидно, что и у Л.И. Петражицкого расширительное толкование права являлось и средством решения теоретических и прикладных проблем, и целью, достижение которой способствовало реализации проекта синтеза.

Приведенные примеры не являются уникальными, поскольку, ка было указано выше, речь идет об общей закономерности эволюции правового знания. Так, например, достаточно известна научной общественности

синтетическая теория права А.С. Ященко, который положил синтетический подход в основу изучения государственно-правовых явлений. Также, известны и теоретические интегралистские устремления П.А. Сорокина, стремившегося синтезировать новую теорию права на основе социологии. Г.Д. Гурвич полагал, что дальнейшая эволюция правового знания возможна исключительно на основе социологии права, которая объясняет не только природу и внутреннее устройство права, но и его историческую эволюцию.

Но, отметим еще раз, в основе данных интегралистских тенденций лежит необходимость расширительной трактовки права, обусловленная кризисом правопонимания, выражающегося в несоответствии сложившейся в течении длительного времени методологии его изучения реальной юридической практике. Критика устаревших форм правопонимания, методологии применяемой соответствующими школами, таким образом, связана с необходимостью выхода за узкие рамки сложившихся способов интерпретации права, посредством расширения его понятия, которое, как правило, реализуется посредством привлечения инструментария иных социально-гуманитарных наук.

Необходимо отметить, что психологическая наука при жизни Л.И. Петражицкого, хотя и заявила о себе как о перспективной области научного знания, применение которого было возможно и целесообразно во многих науках социально-гуманитарного цикла, тем не менее, отличалась бессистемностью, неопределенностью своего предмета и используемой методологии. В контексте такой неопределенности и было возможно применение психологического подхода, в том числе и в фундаментальной теории права в контексте интерпретации таких ключевых проблем, как сущность права, его происхождение, особенности регулятивного воздействия права на поведение и пр. многие из этого ряда вопросов в дальнейшем выделились в качестве конституирующих предмет разных областей правоведения, в том числе, стали предпосылкой возникновения юридической психологии.

Развитие психологии права происходило в русле становления самой правовой науки. С возникновением права появились попытки увязать специфику правовых норм как с особенностями социального устройства, так и с психологическими потребностями человека. По мере развития и усложнения юридических дисциплин идея соответствия правовых установлений тем внутренним нормам, которые заложены в сознание человека, находила все новых и новых приверженцев.

Впервые на психологическую подоплеку права обратили внимание древнегреческие философы, которые связали действенность правовых норм с их соответствием внутренним потребностям индивида. Сократ стал основоположником рационалистической традиции, предложив соотносить способ организации общественной жизни с психологическим порядком внутри человека. Он считал, что только те правовые нормы будут по- настоящему эффективными, которые базируются на незыблемых ценностях человеческого существования. Его линия в истории политико-правовой мысли была продолжена Платоном, который отнес к числу важнейших ценностей справедливость. В своей работе «Государство» Платон рассмотрел оптимальный порядок государственного устройства, исходя из оптимального соотношения психологических установок индивидов и их места в социальной иерархии.

Эта идея отошла на задний план в эпоху Средневековья, когда право стало восприниматься как институт осуществления власти. Человек понимался в мировоззренческих идеях средневековой философии и права как несовершенное существо, которое не в состоянии самостоятельно отвечать за собственные проступки. Господствовало мнение, что индивиду не следует пытаться самостоятельно определить границы своих возможностей и потребностей, а лучше предоставить определение этих границ носителям светской и духовной власти. С точки зрения психологии права основной правовой и нравственной доминантой в этот период становится безоглядное

подчинение органам власти. Право, по сути, превращается в реализацию на практике принципа - «все, что не разрешено - запрещено».

Такая трактовка противоречила самой сути права как способа регуляции человеческих взаимоотношений, поэтому, с началом секуляризации сознания и возрождения гуманистических идей, мыслители стали задумываться о других трактовках права. Мыслители эпохи Просвещения (Руссо, Вольтер) в своих работах доказывали, что право, понимаемое исключительно как распоряжение носителя верховной власти, быстро превращается в произвол управляющих по отношению к управляемым.

Суть просвещенческого подхода к праву заключалась в понимании того, что право нельзя отождествлять исключительно с запретами. Право представляет собой, прежде всего, разрешение осуществлять ту деятельность, которая не наносит вред другим людям. Субъектом права отныне становится не государство или монарх, а личность, которой является каждый гражданин. Именно гражданину присущи врожденные и неотъемлемые права, которые государство берется защищать, но из такой постановки вопроса логически следует, что именно индивид и является основой возникновения права. Психология права органически рождается из уверенности мыслителей эпохи Просвещения в том, что любые политические и социальные установления способны лишь закрепить определенные права, гарантировать их соблюдение, но источник правового чувства необходимо искать в самом сознании человека.

Следующим шагом на пути становления психологии права стало принятие в 1789 г. Декларации прав человека и гражданина. Великая французская революция совершила не только социальный переворот, но и продемонстрировала господство новых ценностей, основной из которых стала свобода. Уже в первой статье Декларации высказывается та мысль, на которой зиждется современное правовое государство, а именно - люди по своей природе свободны, а суть свободы заключается в осуществлении

только такой деятельности, которая не ущемляет свободу других людей. Тем самым была сформулирована базовая взаимосвязь между правовыми нормами и психологическими устремлениями граждан. Право должно лишь отражать существующие психологические установки, в противном случае любой закон окажется малоэффективным.

Произошедшие изменения не могли не отразиться и на правовой практике. Уже в 1791 г. во Франции принимается новый Уголовный кодекс, в котором были прописаны базовые принципы судопроизводства, нацеленные на максимальное воплощение гуманистических и просвещенных идеалов. Право отныне не должно было навязывать своих принципов, а должно было высвобождать те нормы человеческого сосуществования, которые свойственны самой природе человека. Вместо обвинения вводилась состязательность сторон судебного процесса, а также появлялся суд присяжных, причем специально оговаривалось, что члены суда присяжных должны руководствоваться совестью и разумом при оценке доказательств^[11]. Большие изменения произошли с положением подсудимого: из заранее обреченного на наказание преступника он превратился в равноправного гражданина, виновность которого еще должна быть соответствующим образом доказана и аргументирована (презумпция невиновности).

Не менее значительные изменения произошли и в гражданском законодательстве. Свобода и здесь стала основополагающей нормой взаимодействия индивидов и социальных институтов. Особенно подчеркивалась роль самостоятельности и свободы при достижении согласия в сфере заключения договоров. «Согласие не признается, если оно было результатом заблуждения, если оно было исторгнуто силой или обманом»^[12].

Любой договор, с точки зрения либерального права, должен опираться на взаимную выгоду всех заключающих его сторон, поэтому законным основанием для расторжения сделки становится сознательный обман одного

из участников договора. Объективной социально-экономической базой нового мировоззрения становится господство частной собственности, которая на законодательном уровне уравнивается с другими видами собственности. Собственник отныне становится главным действующим лицом построения правового государства и гражданского общества. Таким образом, происходящие изменения выводят на передний план проблему истинности и ложности, скрытых и подсознательных мотивов человека. Способы решения этой проблемы изначально реализуются на практическом уровне, в рамках судопроизводства.

Можно сказать, что на основе нового понимания права происходят изменения и в институциональной структуре этой науки - появляется судебная психология, ставящая перед собой задачу раскрытия психологических мотивов поведения индивидов (прежде всего, преступника). Немецкие юристы И. Гофбауэр («Психология в ее основных применениях к судебной жизни», 1808) и И. Фридрих («Систематическое руководство по судебной психологии») попытались систематизировать накопленный материал по изучению поведения преступника.

Характерно, что психологический аспект правовых, прежде всего, судопроизводственных отношений привлекал внимание не только профессиональных юристов, но и представителей других областей знания. Знаменитый математик П. Лаплас попытался применить методы математического анализа для выявления истинности или ложности показаний свидетелей при судебном процессе. С его точки зрения, вероятность устанавливаемого в судебном процессе события зависит от следующих гипотез, которые исчерпывают все многообразие вариантов: первая гипотеза состоит в том, что свидетель не может ошибаться и никогда не может лгать; вторая гипотеза состоит в предположении о том, что он может лгать, но никогда не может ошибаться; третья гипотеза сводится к предположению, что свидетель, хотя и лжет, но никогда не ошибается; а

последняя четвертая гипотеза предполагает, что он, одновременно, ошибается и лжет^[13].

Кроме того, считал Лаплас, необходимо беспристрастно оценивать вероятность того события, о котором идет речь. В его идеях любопытным является тот факт, что подчеркивается не абсолютная достоверность, а лишь вероятность справедливости принимаемых решений, причем решающим фактором становятся не физические или математические закономерности, а, прежде всего, знание психологических законов, которые управляют поведением людей. О важности построения подобных теорий в контексте становления психологической школы права свидетельствует и то обстоятельство, что книга Лапласа была переведена на русский язык в 1908 г., когда работы Петражицкого и его первых учеников уже стали достоянием общественности. Это была первая попытка построения научной теории права, в которой психологический фактор перестал быть «досадной помехой» на пути получения истины, а превратился в важный элемент самой правовой системы.

Первым ученым, которого можно с полным основанием отнести к теоретикам уже психологии права, являлся немецкий юрист первой половины XIX века Людвиг Кнапп. Он опирался на материалистическую методологию и стремился найти объективный субстрат психологических реакций, на которых основывается правовое поведение индивидов. С его точки зрения, объектом исследования правовой науки должны стать «правовые фантазмы», представляющие собой психологические ощущения, порождаемые особыми физиологическим рефлексами. Такие фантазмы присутствуют у всех людей, но только часть из них закрепляется в социальной жизни посредством появления институтов, закрепляющих и кодифицирующих их. Так, возникает разделение на позитивное право (санкционированное государством) и непозитивное право (психические реакции, регулирующие поведения людей, но не одобряемые высшей

властью). Нетрудно отметить, что биопсихологическая трактовка права, предлагаемая Л. Кноппом, оказала большое влияние на развитие психологических исследований в области права на всем протяжении XIX века.

При этом применение полученных теоретических знаний на практике не осуществлялось, то есть судебная психология оставалась на том уровне развития, который был достигнут во время просвещенческих инноваций. Только с середины XIX в. мощный рост преступности практически во всех европейских странах вызвал потребность в осмыслении как данного конкретного явления, так и самой сути преступления как отклонения от правовой нормы.

К середине XIX века относится формирование антропологической или биопсихологической школы права, которая ставит перед собой задачу объяснения поведения преступника с позиций его антропологических и физиологических характеристик. Основателем этой школы стал итальянский ученый Ч. Ломброзо. В своей книге «Преступный человек, изученный на основе антропологии, судебной медицины и тюрьмоведения», вышедшей в 1876 г., Ломброзо выдвигает гипотезу о том, что преступник представляет собой особый тип антропологического развития, схожий по своим антропологическим характеристикам с первобытными дикарями. Фактором, толкающим его на совершение преступлений, становится не сознательный умысел, а сама природа, что автоматически, по мнению ученого, снижает действенность любых средств предупреждения преступлений, разработанных современной наукой.

Хотя Ломброзо и признавал смягчающий характер воспитания и моральных норм, но настаивал на том, что полностью преодолеть физиологическую предрасположенность человека к преступлению невозможно. Поэтому единственным эффективным способом профилактики

преступлений становится изоляция потенциального преступника от законопослушных граждан^[14].

Ученики итальянского ученого Э. Ферри и Р. Гарофало попытались уйти от учета только биологического фактора в поведении индивидов, добавив в теорию Ломброзо и социальные переменные, что, однако, не изменило суть самого антропологического подхода к праву. Э. Ферри считал, что существует объективная предрасположенность определенных людей к совершению преступлений, хотя и указывал в своей работе «Преступление как социальное явление» на три основных причины, делающих людей преступниками - антропологическую, физическую и социальную. К антропологической предрасположенности он относил психические аномалии, а также черты внешности и строения потенциального преступника^[15].

Шагом вперед, по сравнению с предшествующими попытками концептуализации психологии права, являлось утверждение о влиянии бессознательных механизмов человеческого поведения на формирование и соблюдение правовых норм. Хотя труды Ломброзо касались, в первую очередь, поведения преступников, они позволяли поставить вопрос о роли психологических факторов и более широко: если девиантное поведение основано на определенных психологических механизмах, то, значит, на аналогичных механизмах строится и поведение обычного гражданина. Так или иначе, психологический фактор, хоть и в его биологизаторской, социал- дарвинистской трактовке, в теории Ломброзо становится неотъемлемым элементом любой правовой системы^[16].

Опасность абсолютизации такой точки зрения заключалась в том, что подчеркивание неспособности человека отвечать за совершенные им деяния

приводило к идее о допустимости вмешательства в человеческую природу. Нельзя забывать, что именно идеи Ломброзо стали теоретической основой евгеники в начале XX века, а сейчас возрождаются на новом витке развития сторонниками генной инженерии.

Идея Ломброзо о физической изоляции и даже уничтожении носителей «преступной природы» с самого начала вызвала негативный общественный резонанс. На нравственном уровне такие мысли представлялись неприемлемыми, но и на теоретическом уровне они не могли не вызвать серьезных возражений. В упрек итальянскому исследователю ставилось игнорирование социально-психологических факторов роста преступности. С появлением социологической школы, основным представителем которой был французский философ и социолог Э. Дюркгейм, биопсихологическое обоснование преступности было окончательно опровергнуто.

Вместе с тем в России популярность идей Ломброзо, особенно среди представителей естественнонаучного и медицинского знания, была крайне велика. Среди отечественных последователей биопсихологического подхода распространилась идея о том, что преступник вообще должен перейти из сферы интересов юриспруденции в сферу сугубо медицинского исследования. Парадоксальным образом теория, обратившая внимание на психологические факторы правового поведения, могла привести к практически полному исчезновению анализа психологических феноменов из юридической науки. К счастью, точка зрения Ломброзо столкнулась с невозможностью объяснения целого ряда правовых феноменов, что поставило под вопрос ее научную состоятельность и способность выступать единственным объяснением преступного поведения^[17].

Таким образом, к концу XIX века западноевропейская правовая мысль в области психологического объяснения права оказалась в тупике. Господство дарвинизма и физиологизма в объяснении психических

феноменов привело к восприятию психологии в качестве вспомогательного средства, помогающего диагностировать и обнаружить признаки потенциального преступника. Область применения психологических методов оказалась значительно сужена и, по сути, сведена исключительно к судебной психиатрии, в то время как оставались нерешенными и даже не сформулированными фундаментальные вопросы психологии права.

Кризис прямолинейно позитивистского подхода к сфере права выразился в возникновении различных исследовательских подходов, пытавшихся переломить тенденцию сведения правовой науки к исследованию отдельных, достоверно установленных фактов. В этом случае наука лишилась бы своей теоретической части, поэтому, несмотря на использование методик Ломброзо в судебной медицине и психиатрии, вопрос о фундаментальных основаниях права вновь вышел на первый план среди европейских правоведов.

Показательно в этом смысле, что психофизиологическая теория права Ч. Ломброзо, пережив краткий взлет популярности, не нашла поддержки среди представителей отечественной правовой науки. Не выступая против конкретных методов диагностики преступлений, русские правоведы не могли согласиться с исходной предпосылкой рассуждений итальянского исследователя - что право представляет собой лишь форму реализации биологических закономерностей, а сам человек представляет собой лишь игрушку в руках сил природы. Даже ряд медиков и биологов выступили с резкой критикой как самой теории Ломброзо, так и тех правовых и нравственных выводов, которые можно было из нее сделать^[18].

В каком-то смысле именно биопсихологическая (антропологическая) теория Ломброзо дала мощный толчок для развития отечественной психологической школы права, поскольку критика этой теории заставила задуматься русских теоретиков и практиков права о том месте, которое

занимает психология в процессе построения эффективной правовой системы. На прикладном уровне некоторые методики Ломброзо вошли в арсенал русского судопроизводства. Самым важным оказалось изменение отношения к свидетельским показаниям, которые стали оцениваться не только с позиций соответствия/несоответствия установленному в судебном процессе факту, но и с точки зрения внутренних мотивов свидетеля, биопсихологических особенностей восприятия и искажения информации. А. Завадский указывает, что большинство практикующих отечественных юристов в начале XX века склонялись к точке зрения о презумпции недостоверности свидетельских показаний (эти показания неверны, пока не доказано обратное)^[19]. Тем не менее, даже этот процессуальный момент заставлял исследователей-юристов глубже обращаться к проблеме соотношения психологии и права, внутренних и внешних регуляторов человеческого поведения.

Большое значение для формирования критического отношения к психофизиологической трактовке права имела предшествующая история психологии права в России. Несмотря на то, что научное обоснование психологии в отечественной традиции является заслугой философов- просветителей, прежде всего, М. В. Ломоносова и А. Н. Радищева, предпосылки использования психологических методов в правовой практике сложились еще задолго до этого.

В начале XVIII в. Иван Посошков проанализировал материалы судебных процессов с целью получения практических знаний по ведению допросов, сравнению показаний свидетелей и т. д.^[20] Вместе с тем необходимо учитывать, что деятельность уголовного сыска в России практически не требовала обращения к психологии преступника, поскольку главной целью являлось не доказательство вины, а принуждение к чистосердечному признанию. Место для психологии оставалось только в двух основных случаях.

Во-первых, Посошков указывает, что знание внутреннего мира человека необходимо для поиска наиболее оптимальных способов воздействия на него с целью добиться чистосердечного признания. «Устраивали потрясающие обстановки, вводили подозреваемого или обвиняемого в слабо освещенную комнату, где лежал труп убитого, и у трупа торжественно увещевали обвиняемого сказать правду, рассчитывая на то, что потрясенный виновник выдаст себя...»^[21].

Во-вторых, психология оказывалась необходимой в случае сравнения показаний свидетелей с целью нахождения между ними несоответствий и нахождения в этом случае обманщика. С этой целью придумывались своеобразные «психологические эксперименты», ставящие своей задачей вскрыть ложь в показаниях свидетелей и заставить их выдать истинное отношение к расследуемому делу.

Взгляды эпохи Просвещения отразились на развитии психологии права и в России. Одним из первых и наиболее ярких представителей просвещенческой идеологии был М. М. Щербатов, который во второй половине XVIII века высказывал мысли о том, что законы должны разрабатываться с учетом психологического строя того народа, для которого они предназначены. Разумеется, в общих чертах это было повторение известной мысли французского философа Ш. Монтескье, высказанной им в трактате «О духе законов», но Щербатов делает значительный шаг вперед, указывая на индивидуальный характер правовых норм. Закон, по его мнению, не может полностью подчинить себе все своеобразие индивидуального поведения человека, поэтому судебная система должна обладать необходимыми механизмами коррекции своего воздействия (например, правом на досрочное освобождение от наказания).

Другой идеей эпохи Просвещения являлась мысль о возможности перевоспитания преступника, которая нашла горячих сторонников среди отечественных юристов начала XIX века. Проблема заключалась в том, что

метафизическая, умозрительная психология не могла предложить конкретных механизмов исправления преступников и препятствовала разработке целостной системы человеческих типов. Русские юристы Л. С. Гордиенко, В. К. Елпатьевский, Х. Штельцер пытались предложить свои варианты анализа и исправления человеческого поведения, однако все их идеи относились к преднаучной стадии психологии права.

Только в середине XIX века, с проникновением в Россию позитивистской методологии и складывания научного подхода к изучению психологических феноменов, появляются работы, которые стали активно использоваться в судопроизводстве. К теоретическим разработкам по психологии права стоит отнести трактаты Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова, а к практическим пособиям - труды отечественных физиологов, прежде всего И. М. Сеченова.

В своей работе «Рефлексы головного мозга» И. М. Сеченов впервые предложил научный взгляд на формирование психологических эмоций и обратил внимание на сложность процессов, перерабатывающих непосредственные восприятия в факторы человеческого поведения. Особый интерес труды Сеченова вызвали в связи с реформой 1864 г., итогом которой стало введение суда присяжных. Как и в Западной Европе, подобная трансформация процесса судопроизводства не могла не поставить перед теоретиками права целого ряда как прикладных, так и фундаментальных вопросов, касающихся психологической мотивации, факторов психологического воздействия на присяжных и судей. В конце концов, потребности новой судебной системы способствовали обращению к европейским работам по психологии права и постепенному появлению отечественных исследователей, пытающихся совместить зарубежные прикладные наработки с отечественной традицией осмысления психологических и, особенно, нравственных феноменов.

Нельзя не упомянуть в этой связи и философско-правовую традицию в отечественной мысли, поскольку поставленные в ней вопросы и

используемые категории оказали громадное влияние на формирование психологической школы права Л. И. Петражицкого.

Стремление Л.И. Петражицкого сформулировать принципы новой методологии в качестве альтернативы методологии классических школ правопонимания, в контексте сложившейся в правоведении логики постановки проблемы о сущности и природе права делает необходимым обращение к некоторой совокупности проблем, решение которых в рамках любой из теоретических концепций права является неизбежным. Одной из таких проблем является проблема соотношения права и нравственности, решение которой имело в правоведении того времени альтернативы, от полного разведения права и нравственности, до их отождествления.

Русская философия всегда решала этот вопрос в пользу морали, указывая на не столь значительную роль, которую имело право в регулировании общественных отношений. Согласно А.С. Хомякову нормативное регулирование общественных отношений в качестве духовно­интеллектуального источника имеет определенное понимание истины и справедливости, содержание которых рассматривается как абсолютное. Поэтому право как норма всегда зависит и определяется содержанием норм морали^[22]. Такая концепция соотношения права и морали была принята большинством современников А.С. Хомякова в силу чего в дальнейшем стала рассматриваться традиционной в русском правоведении, что объясняет, например, остроту полемики В.С. Соловьева и Б.Н. Чичерина по этому вопросу.

В консервативных политико-правовых концепциях XIX в. такая трактовка проблемы соотношения права и морали приобрела наиболее классическую версию. Так, по мнению В.П. Мещерского, моральные принципы выражают традиционный уклад государства, что объясняет его стабильности, при условии соответствия им правовых установлений. Отсюда следует важный вывод о том, что кодификация законодательства не может

рассматриваться в качестве лучшего средства выражения права народа. Таким средством может быть лишь обычай, прошедший проверку временем^[23]. Очевидно, что такая постановка проблемы выводит на другую важную проблему, состоящую в противоречивом соотношении субъективного и объективного права, под первым из которых в то время понимались стереотипы правового сознания, включая нравственное сознание, а под вторым нормы позитивного права.

Такая консервативная позиция в контексте обоснования приоритета моральных норм над правовыми нормами получила развитие в учении о праве К.П. Победоносцева, отрицавшего самостоятельность права по отношению к морали. По мнению К.П. Победоносцева право не может иметь универсального значения, поскольку его содержанием является самосознание народа, его дух. Такая оценка права с позиции исторической школы, его определяемости нравственность, выражающей народный дух, привела теоретика к утверждению о том, что поскольку основным его исходным принципом является представление о справедливости, то, во-первых, право не может быть универсальным и, во-вторых, применение права сложившегося в одном обществе в регулировании общественных отношений в другом обществе является несостоятельным и не эффективным^[24]. Речь, таким образом, идет не только о несостоятельности идеи универсальности права, но и об обосновании доминанты нравственности над правом.

Можно сказать, что такая позиция во многом выражает некую форму правового нигилизма, всегда присущего российскому обществу, признание того, что помимо правовой существует еще и другая форма справедливости, являющаяся приоритетной и высшей, во имя которой можно пожертвовать государством, вместе с санкционируемым им правом. В этой связи Э.Ю. Соловьев очень точно отметил, что «...высокие нравственные качества русского народа давно получили всемирное признание. Но было бы

благодушием не видеть их неприглядной оборотной стороны, а именно давнего и острого дефицита правосознания, который в сфере самих моральных отношений выражал себя, прежде всего, как отсутствие уважения к индивидуальной нравственной самостоятельности (автономии) и как упорное сопротивление идее примата справедливости над состраданием»^[25].

Консервативная идея права основывается на признании исторической проверенности норм права, их традиционности для данного общества, что и обуславливает приоритет нравственного начала над правовым. Отсюда теоретические начала, являющиеся продуктом познания права и имеющие значение для юридической практики, систематизации права, устранения пробелов и противоречий в праве в контексте данного подхода либо имеют не большое значение, либо вообще отрицаются как важные и полезные для юридической практики. Так, согласно А.С. Хомякову, теоретическое изучение права имеет значение лишь в одном аспекте, а именно.=, в исследовании его исторического изменения, определяемого историческими изменениями в потребностях общества.^[26] В связи с этим следует отметить, что ценность фундаментального труда К.П. Победоносцева состоит не в теоретическом его изучении, не в разработке и систематизации его понятий, а в историческом исследовании институтов русского права. Обращение этого исследователя к теоретической части, к определению понятий ссылками на римское, германское право имеет лишь инструментальное значение по отношению к раскрытию исторических изменений тех или иных институтов. Очевидно, именно поэтому работа К.П. Победоносцева «Курс гражданского права» не только получила всеобщее признание, но и на долгие годы стала настольной книгой практикующих юристов.

Одним из первых ниспровергателей такой консервативной трактовки соотношения морали и права считается В.С. Соловьев. Он предлагает более взвешенную концепцию их соотношения, в которой мораль и право не

противопоставляются благодаря интерпретации права как минимума добра. Именно такая природа права, по мнению В.С. Соловьева, является условием человеческого общежития. «Право, - пишет мыслитель, - есть принудительное требование реализации определенного минимального добра, или порядка, не допускающего известных проявлений зла»^[27]. Право, реализуя нравственность, действует как государственно санкционируемая форма запрещения соответствующих деяний, устанавливает системы запретов, мотивируемых нравственными началами. Своеобразие понимания права В.С. Соловьевым состоит в том, что оно выражает элементарные нравственные начала, указывает на те поступки, которые нельзя совершать.

По сути дела, проблема, остающаяся актуальной со времени ее постановки в трудах А.С Хомякова, остается не разрешенной, поскольку В.С. Соловьев лишь констатирует, что источником правовых норм являются божественные заповеди, мораль, как духовное начало норм права. В то же время, если существуют разные моральные доктрины, то возникает вопрос о том, каким образом они сочетаются с правом. Не значит ли это, что каждая моральная доктрина является источником соответствующей правовой системы? На этот вопрос в учении В.С. Соловьева нет ответа. В этой связи интересна точка зрения А. Валицкого о том, что В.С. Соловьев не преодолевает консервативный подход к праву, поскольку исходит из предположения универсальной морали и ее воплощения в праве^[28]. Таким образом, учитывая, что та или иная система морали культивируется лишь частью общества (мирового сообщества), являясь обобщением и способом реализации соответствующей духовности, то очевидно, что система правовых норм, источником которых является данная мораль, соответствует интересам лишь данной части населения, игнорируя интересы других частей населения. Провозглашая свободу личности в качестве одной из основных

мировоззренческих доминант своей историософской и государственно­правовой концепции, В.С. Соловьев, тем не менее, не выходит за рамки социокультурных стереотипов российского общества, игнорируя принцип автономии, реализуемый правом, столь естественный западноевропейскому обществу, прошедшему через горнило борьбы с абсолютизмом монархии и церковной власти, выражающийся в признании взаимной ответственности государства и гражданина как равнозначных субъектов права^[29].

Такая позиция В.С. Соловьева объясняется и тем, что он не разделял взгляды приверженцев школы естественного права, получившей распространение в российском правоведении во второй половине девятнадцатого века не только в среде теоретиков права, но и в среде правоприменителей. В этой связи вполне предсказуемым является оппозиция В.С. Соловьева взглядам Б.Н. Чичерина, основанным на принципах школы естественного права.

Основным объектом критики Б.Н. Чичерина являлась точка зрения В.С. Соловьева на соотношение морали и права. По его мнению, «право не есть только низшая ступень нравственности, как утверждают морализирующие юристы и философы, а самостоятельное начало, имеющее свои собственные корни в духовной природе человека. Эти корни лежат в потребностях человеческого общежития»^[30]. Согласно Б.Н. Чичерину, нормы морали ответственны за регулирование значительной части общественных отношений. Но это не значит, что мораль является источником права. Право регулирует ту часть общественных отношений, которые нормами морали регулировать затруднительно. Соответственно, право регулирует те отношения, которые не могут быть урегулированы нормами морали.

Согласно Б.Н. Чичерину, существенным отличием моральных и правовых норм является способ регулирования общественных отношений, способ воздействия на человека. Если соблюдение норм морали

основывается на совести человека, определяющей его моральный выбор в поведении, то особенность воздействия норм права основывается на принудительной силе государства, гарантирующей их исполнение. Указывая, таким образом, на то, что право в его соотношении с моралью не является подчиненным ему феноменом, имеет самостоятельные источники и способы регулирования общественных отношений, Б.Н. Чичерин основывается на классическом правопонимании, естественно-правовой теории.

Однако школа естественного права, истоки которой лежав трудах в трудах Томаса Гоббса и Джона Локка, сыграв свою положительную роль в процессе обоснования идеи прав человека, правового государства и гражданского общества в девятнадцатом веке не соответствовала потребностям юридической практики и правовой теории. Универсализм и космополитизм школы естественного права имели в качестве оборотной стороны его абстрактность, отвлеченность от нужд практики, развивающейся правовой теории. В то же время ориентация на «научное изучение права», провозглашённая юридическим позитивизмом, отождествляющая закон с правом, характеризовалась узостью взгляда на права, не могла ответить на один из важных вопросов о сущности, смысле и социальной природе права. Это свидетельствовало о методологическом кризисе правоведения, о необходимости формирования новых подходов к правопониманию. Дискуссия о соотношении морали и права красноречиво об этом свидетельствовала.

Пример дискуссии В.С. Соловьева и Б.Н. Чичерина весьма показателен для российского правоведения того времени, которое находилось в стадии бурного развития. Данная проблема затрагивала теоретические и мировоззренческие основы правовой теории и структурно выражалась в вопросе о границах права. Классические интерпретации данной проблемы оказывались несостоятельными в контексте практической ориентированности современной для того времени фундаментальной правовой теории, а узкий подход к правопониманию все более показывал

свою несостоятельность. Можно сказать, что решение проблемы соотношения права и нравственности было тем лоном в котором вызревала общая теория права, поскольку решение данной проблемы было сопряжено с целым рядом других проблем важнейших для правоведения того времени, методологии познания правовых явлений. Понимание того, что классические подходы к праву, либо предельно широко, либо предельно узко интерпретирующие данную проблему, несостоятельны, вело к попыткам формулирования иных подходов к праву.

В числе таких попыток находится стремление обновить некоторые классические версии правопонимания. Так, например, П.И. Новгородцев, известный как родоначальник школы возрожденного естественного права и представитель направления, именуемого нравственным идеализмом, не отказываясь от общей установки классической школы естественного права, состоящей в провозглашении общественного идеала в качестве духовной основы права, в то же время, отказывался от его универсалистской трактовки. Опираясь на идею права с изменяющимся содержанием, он полагал, что правовая каждая система, являясь частью культуры народа, уникальна, выражая исторически сформировавшиеся ее ценности. Поскольку религиозное и нравственное начала всегда играли очень большую роль в русской культуре, то, очевидна и их главенствующая роль и в праве, в его формировании.

В отличие от своих предшественников, классических представителей школы естественного права, абсолютизировавших роль разумного начала в происхождении права и государства, опиравшихся на теорию общественного договора, П.И. Новгородцев указывал на определяющую роль нравственного начала в их формировании, некоторой совокупности нравственных норм, делавших возможным отношения между индивидами. Такие нравственные предписания естественным началом права, обеспечивая интеграцию индивидов в общество. Таким образом, социальным источником права является мораль, что и объясняет силу воздействия права на человека,

состоящую в обязательности соблюдения его предписаний человеком не в силу внешнего принуждения со стороны государства, а в силу внутреннего убеждения в его ценности^[31].

Преодоление этатизма юридического позитивизма является главным следствием такой постановки проблемы. Здесь школа возрожденного естественного права является верным и последовательным продолжателем классической естественно-правовой точки зрения, с ее либеральным подтекстом, выдвигая тезис о том, что именно личность, а не государство является источником права. В этой связи Б.А. Кистяковский подчеркивал преимущество и теоретическую обоснованность такой точки зрения, полагая, что такая интерпретация права позволяет освободиться от абсолютистского влияния государства. Личность (личности), носители нравственного идеала, мотивируемые им, создают реально действующее право на основах Любви и Добра.

Возможно, что именно данная дискуссия по вопросам, связанным с соотношением права и нравственности, имевшая ключевое значение для формируемой правовой теории, оказала значительное влияние на Л.И. Петражицкого, побудив его к переориентации научных интересов с гражданского права на фундаментальную правовую теорию. Как было показано выше, возникающие в то время отраслевые правовые дисциплины наталкивались на необходимость выработки общих теоретических положений о праве. Л.И. Петражицкий не принял классические версии правопонимания, считая их, с одной стороны, слишком широкой и абстрактной, отвлеченной от юридической практики, а с другой стороны, слишеом узкой. Это не способствовало созданию эффективной методологии познания права. Весьма точно высказалась по этому поводу Г.Ф. Гараева, по мнению которой, основным мотивом теоретико-методологического поиска

Л.И. Петражицкого была бесплодность классических школ теоретической юриспруденции, а сама его психологическая теория права, в первую очередь, была направлена на опровержение традиционных способов интерпретации соотношения права и нравственности^[32].

Но возможно и то, что решение этой проблемы Л.И. Петражицким явилось естественным продуктом его подхода к изучению правовой действительности. Так, в историко-правовой науке дискутируется вопрос о том, что же на самом деле является действительным предметом теории Петражицкого и какие задачи он перед собой ставил, разрабатывая ее. По некоторым оценкам, основной задачей его теории было раскрытие механизма воздействия права на поведение человека. По мнению И.В. Бухаровой, теоретик концентрирует свое внимание именно на этой проблеме, а неудовлетворительность классических школ правопонимания видит в неспособности ответить на вопрос о том, каким образом право воздействует на поведение человека. В этом смысле приобретает и особое значение проблема соотношения права и нравственности, поскольку ее разрешение связано с выяснением особенностей механизма воздействия права на поведение. В своем диссертационном исследовании И.В. Бухарова отмечает, что «Предметом психологической теории права Л.И. Петражицкого является не столько право, его сущность и социальная природа, сколько формы его воздействия на индивида как субъекта обладающего сознанием, являющего носителем ценностей и культуры; механизм правового поведения индивида, его поступков, которые мотивированы внутренним эмоционально­психическим побуждением, имеющим социальное содержание и обнаруживаемых в актах сознания. Предметом его концепции права является не правовая догматика, включающая традиционно принятые термины и

категории, отражающие объективный ряд явлений, а их отражении в психике

33 индивида, его сознании, следствием чего является акт поступка»^[33].

По нашему мнению, данный вопрос не просто существенным, но ключевым для понимания психологической теории права Л.И. Петражицкого. Очевидно, что от ответа на этот вопрос зависит и ответ на другой важнейший вопрос. Так, одним из критических упреков в адрес теории Петражицкого было и во многом остается оценка его концепции как субъективистской и индивидуалистической. Конечно, тексты работ правоведа дают основания для такого обвинения, но лишь в отрыве от общей концепции, логики его постановки проблемы о праве. Например, решая проблему соотношения права и нравственности, он полагает, что их корни лежат в психологической природе человека. Таким психологическим основанием являются эмоции человека, а типы эмоций являются способом реализации и предпосылками нравственного и правового поведения. При этом может показаться, что Л.И. Петражицкий исключает всякую возможность объективных оснований права в виде неких социальных условий. В частности он пишет, что «...право возникает не из конкретных социально-исторических и экономических предпосылок, а как результат субъективного переноса наших переживаний на другого человека, которому приписываются определенные права и обязанности»^[34]. В то же время, рассматривая право в таком психологическом контексте, Л. И. Петражицкий указывает на то, что важнейшим условием существования права является совместное проживание людей, отношения, в которые они вступают в процессе своей жизнедеятельности. То есть, указывая на психологическую природу права и нравственности, теоретик, одновременно, полагает, что они являются социальными феноменами.

По нашему мнению, Л.И. Петражицкий сосредотачивается на исследовании психологических механизмах возникновения и функционирования права, видит своей задачей объяснить, какова роль сознания в этом процессе, что, в свою очередь, может дать вполне эффективную правовую теорию, именуемую некоторыми авторами теорией правового воздействия. Но решение такой задачи вовсе не означает игнорирование объективных социальных оснований и возникновения и функционирования права. По оценкам некоторых исследователей, именно сосредоточенность на изучении психологических механизмов возникновения и функционирования права делают теорию Л.И. Петражицкого односторонней, давая повод для обвинения в субъективизме его правовой концепции^[35]. На самом деле, теоретик не игнорирует социальный аспект, включая и его классовый характер, экономическую обусловленность. Он лишь считал указание на данную социальную обусловленность права недостаточной для раскрытия его природы, полагая, что как возникновение, так и функционирования правовой нормы обусловлено не только этими объективными социальными факторами, но и субъективными психологическими^[36].

В связи с этими замечаниями, нельзя не обратиться к позиции Е.В. Тимошиной, своим исследованием творческого наследия Л.И. Петражицкого показавшей, что правовая концепция ученого является не только психологической, но и социологической. Не вызывает сомнение положение этого автора о конституированном характере объективной правовой реальности как исследовательском принципе теоретика. Это, в свою очередь, позволяет исключить оценку его теории как субъективистской, а также интерпретировать ее как социологическую концепцию. По мнению автора, социологическую концепцию Л.И. Петражицкого следует отнести к

социологическому концептуализму. Это объясняет близость взглядов Л.И. Петражицкого к социологии М. Вебера, на решение задачи интерпретации смысла социального действия индивида, посредством выделения мотивационных факторов поведения. При этом право Л.И. Петражицкий понимает как духовное явление, объективированное во внешней среде в виде авторитета, обеспечивающего действие норм права, самих правовых норм и пр. самим субъектом, носителем правового сознания. То есть в его теории речь идет не о субъективной природе права, а о том, что право не может существовать без субъекта, без которого оно теряет смысл. Соответственно, оно не может существовать и без общества, которое в конструирующем сознании индивида приобретает черты авторитета, является источником не только императивности, но и атрибутивности переживаний, выступающих в качестве мотивационных факторов поведения в обществе^[37].

Нужно сказать, что выделение эмоций в качестве внутреннего факторы, побуждающего к формированию социальных форм жизнедеятельности, не является новым. Классики английской философии, прежде всего Т. Гоббс, указывали на страстную природу человека, являющуюся предпосылкой как войны всех против всех, так и осознания необходимости мира на основе естественного закона. У Л.И. Петражицкого методологическое значение концепта эмоциональной природы человека имеет несколько иной смысл, состоящий в выяснении побуждающих факторов поведения и формирования социальных норм. Исходя из своей типологии эмоций, он полагает, что «В области нравственности, сообразно ее односторонне-обязательной, беспритязательной природе, форма выражения норм и их толкование однообразнее и проще; здесь дело идет только об обязанных и их обязанностях; об управомоченных и предоставляемых им притязаниях нет, и не может быть речи»^[38]. Простота нравственных эмоций состоит в том, что

возникающий на их основе моральный нормы просты, элементарны и универсальны, распространяясь на все социальные категории, составляющие общество.

Характерным свойством социальных норм является и то, что, предписывая соответствующее поведение, устанавливая обязанность, они, одновременно, не предполагают ответственности. Кроме того, характерно и то, что субъект регулирующего воздействия, одновременно, является и его объектом. Л.И. Петражицкий пишет: «Специфический характер нравственных проекций состоит в том, что подлежащие обязанности не представляют притязаний других, не закреплены за ними, как их актив, суть свободные по отношению к другим обязанности, а подлежащие нормы представляют односторонние веления и запреты, только обязывающие, обременяющие одних, не наделяющие ничем других»^[39]. Таким образом, следует констатировать, что личностный аспект в теории Петражицкого является не единственным. Существенное значение приобретает аспект социальный, выражающийся в нормоустановлении.

Это определяет специфику правопонимания Л.И. Петражицкого, который рассматривает право в качестве интуитивного феномена. Но как интуитивный феномен право лишь отражает природу человека. Мысль Петражицкого заключается в том, что данное интуитивное право должно проектироваться в сферу социальных отношений, определяя их форму. Так, с одной стороны, в качестве психологического феномена право субъективно по своей природе, но с другой стороны, поскольку оно находит реальную социальную форму - оно объективно. Соответственно, позитивное право является (должно являться) проекцией интуитивного права, а единство позитивного права, его эффективность, обеспечивается не только принуждающей силой государственной власти, но и врожденным правовым чувством.

Можно сказать, что своей психологической теорией права Л.И. Петражицкий внес свой вклад в решение проблемы соотношения права и нравственности. Кроме того, данная теория указала и возможный путь решения проблемы соотношения субъективного и объективного начал в праве. Кроме того, необходимо сказать, что важным элементом теории Петражицкого является не отказ от позитивного права, а, напротив, его легитимация интуитивным правом, которое выступает для позитивного его внутренним началом.

Учитывая то обстоятельство, что обращение к психологическому (психическому) аспекту права было и ранее известно русскому правоведению, то что данные попытки, представленные, прежде всего, Муромцевым и Коркуновым, оказались неудачными, необходимо признать, что Л.И. Петражицкий сдулал шаг вперед в данном направлении. Раскрывая эмоциональную природу явлений права, он показал, что право невозможно отождествить с нормой позитивного права, с законом, которые являются лишь внешними проекциями его внутреннего содержания - интуитивного права. Иными словами, психологическая природа права, согласно Л.И. Петражицкому, состоит в том, что человек независимо от знания закона обладает некоторым чувством правового, которое является предпосылкой формирований представлений о правовом и неправовом, справедливом и несправедливом и пр., он обладает неким чувством правовой совести, объясняющей природу его правового поведения. Поэтому право, согласно Л.И. Петражицкому, является эмоцией, по своей природе императивной и, одновременно, атрибутивной, когда субъект права знает, что он должен поступать соответствующим образом и ждет соответствующего поведения от другого человека (участника правоотношений).

Очевидно, основным стимулом, побудившего Л.И. Петражицкого к созданию своей психологической теории права, как, впрочем, и для многих его современников было осознание нспособности решить проблему соотношения права и нравственность в рамках методологии класисических 52

правовых школ - школы естественного права и юридического позитивизма. В этом смысле Л.И. Петражицкий предложил достаточно оригинальную и эффективную методологию, которая нашла много сторонников.

В связи с этим необходимо следует в порядке обобщения проведенного анализа сделать ряд выводов об аспектах правовой теории Л.И. Петражицкого, которые, на наш взгляд, следует рассматривать в качестве эволюции некоторой совокупности идей западной и русской правовой мысли:

1. История развития политико-правовых учений демонстрирует со времени Античности пристальное внимание к психологическим аспектам права, которые, вместе с тем, рассматривались как вторичные по отношению к сущности правовых феноменов. В эпоху Просвещения формируется сциентистское понимание права, в рамках которого психологическая подоплека поведения участников правовой деятельности начинает трактоваться исключительно в аспекте судебной психиатрии.

2. Всплеск интереса к психологическому объяснению права был связан с успехами дарвинистской теории и формированию антропологической (психофизиологической) концепции права, стремящейся объяснить специфику правовых феноменов врожденными биологическими закономерностями поведения человека. Основным представителем этого подхода в правовой науке стал Ч. Ломброзо, но тенденция биологического объяснения психических феноменов получила широкое развитие во всей юриспруденции второй половины XIX в.

3. Отечественная традиция психологии права была заложена в судебной практике XVI - XVIII вв., получив научное обоснование в работах М. В. Ломоносова и А. Н. Радищева. Развитие концепции позитивного права способствовало сведению психоэмоциональных аспектов правовых феноменов к специфическим рефлексам, причем особенностью отечественного правоведения стало рассмотрение права в одном ряду с морально-этическими нормами.

4. Консервативный подход к праву, распространенный в русском правоведении не позволял сформулировать научные начала правовой теории, поскольку, разделяя право и нравственность, рассматривая нравственность (обычай) в качестве источника права, вел к абсолютизации субъективной стороны регулирования общественных отношений, не учитывал его объективных факторов.

5. Попытка В.С. Соловьева реабилитировать право путем включения в него нравственного компонента, выражающегося в его интерпретации как минимума добра, защищаемого и гарантируемого государственной властью, была удачной. Однако, следуя основным установкам теории естественного права, он не смог полностью решить проблему, раскрыть социальную природу права, оставаясь в рамках идеалистической методологии.

6. Взвешенность позиции Б.Н. Чичерина по этому вопросу состоит в выделении сфер регулирующего воздействия нравственных и правовых нор, определяемого их природой. По его мнению, право является самостоятельным началом, не подчиненным праву и отличающимся от него как по своей направленности, так и по используемым методам (принудительным). Вместе с тем нравственности не отказывается в возможности дополнять правовые нормы в тех ситуациях, когда полностью определить правовые границы поведения невозможно.