§ 2. Становление психологии права в научном творчестве Л. И. Петражицкого

Сегодня психология права является одной из признанных отраслей научного знания, применяемая в целях выяснения внутренних эмоциональных стимулов правового (не правового) поведения, в результате изучения индивидуальных эмоциональных механизмов правовых отношений, формирования чувств, эмоциональных состояний, представлений, стереотипов и пр.

его обуславливающих. Данная отрасль научного знания прошла длительную эволюцию, в которой не последнюю роль сыграли русские правоведы, провозгласившие роль «психического компонента» в интерпретации правовых явлений, в самих правовых отношения, возникающих на его основе. Но, вероятно, истоки научного поиска, приведшего к появлению психологической теории права, следует искать в методологическом кризисе классической юриспруденции, таких классических школ, как школа естественного права и школа позитивного права. Уже во второй половине XIX в., осознавая методологическую ущербность этих школ, некоторые российские правоведы поставили цель формирования новой отрасли правового знания, правовой теории, которая, оставаясь научной, в то же время, смогла бы преодолеть данные недостатки. Именно такие задачи ставил перед общей теорией права Н.М. Коркунов, которую он и создал. С другой стороны, некоторые приверженцы школы естественного права, понимая ограниченность ее методологии, стремились внести в нее существенные изменения, позволяющие по-новому интерпретировать сущность права, ее социальную природу, не отрываясь от реального социального контекста общественных отношений (П.И. Новгородцев). Психологический подход к праву, таким образом, возник в результате понимания указанных недостатков методологии изучения правовой действительности, а так же, как способ интерпретации права на основе обобщения знаний новой формирующейся области науки - психологии.

Основоположником нового подхода к рассмотрению правовых феноменов, который, в конечном итоге, и привел к возникновению психологической школы права, был выдающийся отечественный исследователь Лев Иосифович Петражицкий (1867-1931).

Будущий правовед родился в небогатой дворянской семье, которая проживала в собственном имении в Витебской губернии. Окончив Киевский университет, Л. И. Петражицкий решил продолжить свое обучение в Германии, где на него оказали влияние теоретики неокантианства и близкие к

их трудам философы и психологии, прежде всего Вильгельм Вундт. Именно в Германии будущий основоположник психологической школы права обратил внимание на то, что нельзя говорить о праве исключительно с позиций самого права. Необходимо рассматривать правовые феномены системно, а это означает, что в отдельные дисциплины должны выделиться такие специфические аспекты правовой науки, как политика права, психология права, социология права. Не удивительно поэтому, что первые теоретические разработки Льва Иосифовича были посвящены как раз разработке политических аспектов права, в частности, роли властных институтов в условиях правового государства^[40].

В 1896 году Петражицкий становится преподавателем Киевского университета, а уже через год переезжает в Санкт-Петербург, который в то время был столицей не только Российской империи, но и отечественной правовой науки. Здесь Лев Иосифович и проработал до 1918 года, сначала в должности приват-доцента, а затем и ординарного профессора, заведующего кафедрой энциклопедии и философии права. Его предшественником на этом ответственном посту был другой выдающийся отечественный правовед, постоянный оппонент Петражицкого по теоретическим спорам - Н. М. Коркунов.

Именно в петербургский период происходит становление Петражицкого как настоящего ученого, глубокого специалиста в сфере гражданского права, а также теории юридической науки. Не замыкаясь исключительно в научной деятельности, он активно преподавал, проводил открытые лекции, вел кружок своих учеников, куда входили Г. Гурвич, П. Сорокин, Н. Кондратьев и другие молодые исследователи, впоследствии прославившие себя в целом ряде научных дисциплин.

Отдельным аспектом деятельности Л. И. Петражицкого являлась его издательская деятельность.

Об активной общественной позиции Л. И. Петражицкого свидетельствует и следующий факт: в 1905 г. он подал прошение об увольнении из Училища правоведения, где проработал несколько лет, причем основанием для увольнения являлось несогласие Льва Иосифовича с преследованием учащихся за их политические убеждения. Политические взгляды Л. И. Петражицкого имели либеральный характер, поэтому неудивительно, что он стал одним из основоположников партии конституционных демократов (кадетов), был одним из ее активных сторонников и даже до 1915 года входил в Центральный комитет этой партии.

В 1906 г. он становится депутатом Государственной Думы, причем выступает в ней экспертом по аграрным и гражданским вопросам. Решение аграрного вопроса на тот момент времени представляло собой первостепенную задачу, которую ставили перед собой представители самых различных партий. Была своя точка зрения и у Льва Иосифовича - он считал, что необходимо обеспечить эволюционный путь превращения крестьянской общины в новые формы предпринимательской кооперации, причем важным регулятором хода этой реформы должны стать правовые изменения в существующие законодательные акты. Были и другие вопросы, по которым, судя по сохранившимся протоколам заседаний Государственной думы и отдельным оттискам депутатских речей, он выступали вступал в активную

полемику со своими оппонентами^[41]. Будучи блестящим лектором, и в стенах законодательного собрания он был серьезным соперником для сторонников консервативной партии.

Впрочем, не порывал Петражицкий и со своими научными занятиями. Первые годы XX века стали временем его интенсивной роботы над целым рядом книг, в которых нашла отражение его точка зрения относительно самой природы права, объекта правовой науки и ее границ, сущности правовых феноменов.

В своих первых работах Л. И. Петражицкий осторожно исследует возможности юридического позивитивизма и позитивистской методологии вообще, понимая, что примитивное понимание научности не позволит ему в полной мере раскрыть роль психологических факторов в осуществлении правового поведения. Его поздние работы отличает критическое отношение ко многим положениям юридического позитивизма и внимательное отношение к отечественной традиции, устраняющей непримиримое, казалось бы, противоречие между правом и нравственностью.

Особенно резко выступал Л. И. Петражицкий против легистского направления в праве, сторонники которого отождествляли права с совокупностью установленных государством законов. Такая позиция, по мнению отечественного правоведа, не позволяла поставить вопрос о сущности права как универсального феномена, свойственного самым различным сферам человеческой деятельности. К другим направлениям правовой мысли, популярным на рубеже XIX-XX веков, -

биопсихологическому и социологическому — Петражицкий относился не столь резко, видя в их достижениях рациональное зерно, которое необходимо использовать для выстраивания целостной картины права.

Интересно, что анализ психологической природы права Л. И. Петражицкого далеко не сразу вызвал интерес у наиболее выдающихся представителей отечественной философско-правовой мысли. Многие из них считали, что наибольшее значение для правовой дисциплины представляют другие его работы. Между тем психологическая проблематика уже давно стала частью правоведения. В частности, ее разрабатывал Н.М. Коркунов, полагая, что именно в «психическом» компоненте кроется механизм воздействия права на индивида.

Например, Б. П. Вышеславцев в своей работе «Кризис индустриальной культуры», написанной уже на склоне лет, в 1953 г., обращался к трудам Петражицкого в связи с проводимым им различием «господствующей» и «служебной» власти. «Власть нуждается в оправдании, и оно состоит в том, что она служит праву и сама действует в формах права, т. е. организует и поддерживает свободу, а не нарушает ее. Только оправданная власть может быть ценной и нужной; неоправданная власть может стать величайшим злом. Служебная власть служит установлению правопорядка, организации, она есть только средство и никогда не цель в себе; напротив, господская власть есть самоцель, и если она создает порядок и даже мощную организацию, то это для нее лишь средство властвования, аппарат власти»^[43]. Хотя Вышеславцев и обращается к императивно-атрибутивному обоснованию природы права, предложенному Л. И. Петражицким, но сводит

сущность такого объяснения права к его императивному характеру по отношению к иным социальным установлениям.

Несмотря на то, что в начале XX века психологические идеи Л. И. Петражицкого находились в центре внимания отечественных правоведов, социальные потрясения не могли не сказаться на судьбе замечательного ученого. После революции он переехал в Польшу, где возглавил кафедру социологии Варшавского университета и продолжал активно работать, публикуя научные статьи на польском языке^[44]. В 1931 г. его жизнь трагически прервалась - он совершил самоубийство, находясь в состоянии сильной депрессии. Судьба его научного наследия также оказалось печальной - рукописи всех работ его последних лет погибли во время подавления Варшавского восстания в 1944 году. Тем не менее, многие польские исследователи права признают влияние Л. И. Петражицкого на их работы и на складывание самой дисциплины социологии и психологии права в польской юриспруденции.

Для понимания эволюции взглядов Петражицкого и значения созданной им психологической школы права необходимо рассмотреть тот методологический и исторический контекст, в котором разворачивались дискуссии отечественных теоретиков права в дореволюционной России.

Сложность формирования психологии права в начале XX в. заключалась в том, что требовалось принципиальное решение двух теоретических вопросов.

Во-первых, было необходимо преодолеть модный во второй половине XIX в. биологизм в понимании психологических феноменов, стремящийся свести все многообразие эмоций и проявлений духовной жизни к физиологическим рефлексам. Это направление, возникшее в психологии под влиянием открытий Ч. Дарвина, стремилось к максимально научному объяснению «внутреннего мира», в связи с чем преувеличивало

биологическую запрограммированность не только индивидуального, но и коллективного сознания^[45].

Во-вторых, требовался принципиальный «скачок» в самой теории правовой науки, который позволил бы перейти от анализа институализированных правовых норм к выявлению предпосылок их институализации. В конце концов, как справедливо отмечал сам Петражицкий, носителем любых норм является не свод законов, а конкретный индивид. Если в сознании у человека нет заложенных механизмов распознания правовых норм и действий в соответствии с данными нормами, любой закон окажется бездействующим. Существенным недостатком являлось то, что многие представители правовой науки на рубеже XIX-XX вв. хотя и не отказывались от использования психологических методик в правовой (прежде всего, судебной) практики, но придавали ей лишь вспомогательное значение, отрицая сущностную взаимосвязь права с психоэмоциональными особенностями человеческого поведения.

Решение первого вопроса было связано с нахождением слабых мест в концепции Ч. Ломброзо, о которой подробнее говорилось в предшествующем параграфе. Учение Ч. Ломброзо, ставящее во главу угла физиологическую предопределенность человеческого поведения, к началу XX в. перестало соответствовать научным запросам правоведов, в связи с чем потребовались новые подходы, способные объяснить внутренние механизмы правового поведения. Одним из наиболее плодотворных оказался подход немецкого философа и правоведа В. Вундта, который попытался в своих работах перейти от изучения индивидуальной психологии к анализу психологии коллективной. В своей работе «Проблемы психологии народов» он ставит перед собой задачу объяснения социального (в том числе и правового) поведения людей, исходя из механизмов их внутренней жизни^[46].

Эта работа Вундта была практически сразу после издания переведена на русский язык, пусть даже в сокращенном виде (в оригинальном издании она насчитывала 10 томов), что характеризует интерес, проявленный к проблематике коллективной психологии в России. Интересны труда Вундта еще и тем, что в 1879 г. он стал создателем первой психологической лаборатории, использующей в своих исследованиях не умозрительные концепции человеческого сознания, а данные, полученные экспериментальными методами. За достижения в сфере изучения индивидуальной и коллективной психологии в 1902 г. В. Вундт был избран членом Российской академии наук.

Исходной предпосылкой психологических рассуждений Вундта являлся тезис о тесной взаимосвязи физических и психологических процессов. При этом немецкий исследователь не уходил в сторону физиологизма, всячески подчеркивая, что тело и душа представляют собой единый жизненный комплекс. Несмотря на свою славу основоположника экспериментальной психологии, Вундт весьма осторожно относился к возможности научного исследования человеческой души. Точнее говоря, он считал, что экспериментальный метод способен замерить лишь незначительную часть параметров жизнедеятельности человека, в то время как мышление или речь недоступны наблюдению или эксперименту, а могут изучать лишь посредством применения методов коллективной психологии или, как он ее называл, психологии народов.

Немецкий психолог считал, что «психология народов - самостоятельная наука наряду с индивидуальной психологией, и хотя она пользуется услугами последней, однако и сама оказывает индивидуальной психологии значительную помощь»^[47]. Нет никакой принципиальной пропасти между объяснением поведения одного индивида и поведением большой массы людей, мы имеем дело, считал Вундт, лишь с совокупной волей отдельных индивидов, которая значительно усиливает последствия, но

не имеет самостоятельной природы. При этом, в решении вопроса о возможности взаимовлияния индивидуальной и коллективной воли Вундт делал акцент на том, что коллективная воля предзадана отдельному индивиду, поэтому именно она формирует единичное сознание человека.

Психология народов, прежде всего, опирается на изучение мифов, ритуалов и языка, которые «представляют собой общие духовные явления, настолько тесно сросшиеся друг с другом, что одно из них немыслимо без другого»^[48]. Принципиально важным является исследование этих феноменов не порознь, а в той неразличимой совокупности, которую они составляют друг с другом, поскольку в мифах и ритуалах проявляется дух народа.

Исследование их взаимодействия составляет важную задачу психологии народов. Другой ее важной задачей является стремление психологически познать сущность духа народа и открыть законы, по которым протекает его духовная деятельность. В отличие от искусства, науки, религии, которые способны лишь фрагментарно отразить специфику психической деятельности того или иного народа, указанные Вундтом элементы отсылают к изначальной психической целостности народа. Это обстоятельство и способствует той консолидирующей силе, которой обладают ритуалы, мифы и язык. При этом каждый из элементов важно по- своему: «язык содержит в себе общую форму живущих в духе народа представлений и законы их связи. Мифы таят в себе первоначальное содержание этих представлений в их обусловленности чувствованиями и влечениями. Наконец, обычаи представляют собой возникшие из этих представлений и влечений общие направления воли»^[49].

Показательно то, что Вундт характеризует все элементы исключительно с точки зрения их психологической природы, единой для определенной общности людей. Подобный психологизм в объяснении явлений социальной жизни казался чем-то новым, особенно после

антропологических трактовок Ч. Ломброзо, поэтому не случайно Л. И. Петражицкий еще во время обучения в Германии увлекался трудами Вундта, видя в них тот методологический посыл, который необходимо применить к анализу политических и правовых явлений.

Особенно полезным виделось ему замечание немецкого исследователя, что понимание природы коллективной психологии дает возможность глубже раскрыть суть индивидуального поведения человека. Как пишет сам Вундт, «строй языка, который, взятый сам по себе, является продуктом духа народа, проливает свет на психологическую закономерность индивидуального мышления. Эволюция мифологических представлений дает образец для анализа созданий индивидуальной фантазии, и история обычаев освещает развитие индивидуальных мотивов воли»^[50].

Причем высказанные утверждения не носили характер метафизических, оторванных от реальной жизни высказываний. Вундт не просто выстраивал теоретическую базу, но и предлагал конкретные методики исследования повседневного сознания индивидов. Таким образом, психология народов Вундта способствовала более глубокому уяснению взаимодействия между индивидуальной и коллективной психологией. Также эта научная дисциплина поставила проблему анализа индивидуального сознания с точки зрения содержащихся в нем стереотипов и ментальных конструкций, имеющих различную природу. А эта проблема, в свою очередь, требовала коллективного поиска решения со стороны социологов, психологов, антропологов, правоведов, что подталкивало к необходимости междисциплинарного подхода.

Вместе с тем психология народов Вундта предлагала достаточно прямолинейную и упрощенную форму индивидуального сознания, к тому в ней не ставился вопрос о природе коллективного сознания и источниках его формирования. Несмотря на несомненное влияние Вундта на приобретение Петражицким интереса к психологической проблематике, необходимо

констатировать, что в методологическом смысле психологическая школа права слабо зависела от психологии народов.

Решение второго вопроса оказалось связано с постепенным расширением сферы применения психологических методов в юридической практике, а также с дискуссией о сфере и границах их использования.

Особый спор вызывал метод психологических экспериментов, который получил развитие в Западной Европе в конце XIX в. Этот метод применялся в случае необходимости установления принадлежности того или иного лица к совершению преступления и, как правило, опирался на использование различных ассоциативных тестов.

Одним из создателей метода был французский психолог А. Бинэ, который выпустил работу «Внушаемость», в которой впервые попытался проанализировать истинность показаний свидетелей детского возраста. С его точки зрения, в ходе судебного расследования необходимо учитывать, что ответы на задаваемые вопросы всегда содержат ошибки, но из этого следует, что в протоколе допроса необходимо тщательно фиксировать как вопросы, так и ответы, что даст возможность профессиональному психологу провести анализ и выявить причины допущенных ошибок (намеренные или ненамеренные).

При этом Бинэ уже обращает внимание на то, каким образом социальное окружение (прежде всего, родители и другие взрослые) способно оказать влияние на содержание показаний малолетних свидетелей. В его работах отчетливо виден постепенный переход от биологического к социологическому объяснению правового поведения.

С точки зрения отечественных правоведов, подобная психологическая экспертиза была чревата судебными ошибками и наказанием невиновных людей, поэтому в России подобные методы судебного расследования практически не применялись.

Можно констатировать, что именно на рубеже XIX—XX веков происходит окончательная дискредитация биопсихологической 65

(антропологической) школы и становление социологической школы права. Для представителей этой школы, также оказавшей большое влияние, правда уже не на самого Л. И. Петражицкого, а на его последователей, было характерно стремление оценивать право как социальный по своей природе объект. В своих мировоззренческих устремлениях они руководствовались, в основном, социалистическим утопизмом, стремясь сформулировать такой тип общественного устройства, который автоматически приведет к возникновению оптимальной правовой системы.

С точки зрения развития правоведческого знания социологическая школа являлась несомненным шагом вперед, хотя отдельные ее положения (в частности, стремление свести всю человеческую природу исключительно к социальным факторам воздействия) подвергались критике уже в начале XX века. Л. И. Петражицкий так же считал, что социологизм способен раскрыть лишь условия реализации правового чувства, но сама природа права остается в этом случае непонятой и неисследованной^[51].

Наиболее выдающиеся представители социологической школы права, к которым можно отнести М. Вебера, Э. Дюргейма, Л. Леви-Брюля, смогли поставить социологию на службу праву (позже их своими предшественниками, наряду с Петражицким, будет считать Г. Д. Гурвич). Они применили методы социальной статистики, продемонстрировав зависимость уровня преступности не столько от индивидуальных психологических портретов преступников, сколько от обострения социальной обстановки.

Суть социологического подхода состояла в сопоставлении уровня совершаемых преступлений с социальными катаклизмами и резкими изменениями в повседневной жизни людей. Э. Дюркгейм и его последователи смогли доказать, что количество преступлений резко возрастает в условиях войн и экономических кризисов, что, по сути, означало

крах биопсихологического подхода, поскольку опровергало врожденную устойчивость человеческой природы.

Немецкий правовед Ю. Фридрих в своей работе «Значение психологии в борьбе с преступностью» (1897) попытался обобщить достижения своих предшественников, придя к выводу, что к предмету исследования судебной психологии относятся следующие разделы:

1. Психология преступления (изучение мотивов, побудивших преступника совершить правонарушение);

2. Психология наказания (анализ наиболее действенных с психологической точки зрения методов воздействия на осужденного);

3. Психология судебной работы (соблюдение прав и свобод человека в ходе проведения судебного заседания).

Вместе с тем логика научного исследования подталкивала правоведов к тому, что предметом изучения должно быть не только отклоняющееся от установленных норм поведение преступника, но и сами закономерности устройства нормальной человеческой психики, которые способствуют формированию правосознания.

Важным шагом на пути к переходу от судебной психологии к психологии права стала работа немецкого исследователя Г. Гросса «Криминальная психология», вышедшая в 1905 году. Автор стремился обобщить ту совокупность психологических знаний, которая необходима специалисту в сфере судопроизводства и криминалистики. Особое внимание он обращал на психологический портрет судьи, которого он считал наиболее субъективным фактором судебного процесса.

Если деятельность остальных участников процесса может быть сведена к объективным, экспериментально проверяемым алгоритмам, то вынесение судьей вердикта во многом является продуктом его индивидуального решения, которое может быть достаточно произвольным. С этой целью он проводил различие между воспринимающей и конструктивной деятельностью судьи. К воспринимающей деятельности относится

наблюдение за поведением участников судебного процесса, самоконтроль, возможность анализировать скрытую мотивацию участников процесса (видеть за внешним поведением психологическую подоплеку). К конструктивной деятельности относится умение выслушивать рациональные доводы и делать на их основе умозаключения. По мнению Г. Гросса, приоритет должен отдаваться конструктивной деятельности, но полностью игнорировать воспринимающую сторону поведения судьи все равно не удастся, поэтому необходимо тщательно изучить все негативные аспекты этой стороны с целью их минимизации.

Еще одним важным достижением немецкого ученого является рассмотрение судебной психологии в контексте общей психологической проблематики. Г. Гросс не выделял психологическую структуру участников судебного процесса в особый раздел психологической науки, считая, что к ним применимы общие закономерности формирования и развития психики. Единственным существенным отличием судебной психологии от других разделов психологической науки является ее отчетливо выраженный прикладной характер. Как отмечает сам Г. Гросс, «чтобы знать правила, которые руководят психическими процессами в судебной деятельности, требуется особая отрасль прикладной психологии. Эта последняя занимается всеми психическими факторами, которые могут идти в расчет при установлении и обсуждении преступления»^[52].

Психологические труды Г. Гросса заложили теоретическую базу для комплексного изучения психологической мотивации участников судебного процесса, но наиболее существенный прорыв в психолого-правовых исследованиях был связан с возникновением экспериментальной психологии.

На прикладном уровне важные исследования достоверности свидетельских показаний провел другой немецкий ученый В. Штерн. Он стремился не выработать наиболее достоверные методы получения свидетельских показаний, как делали все его предшественники, оценить саму

степень их достоверности. Первые эксперименты он провел в 1902 году и пришел к однозначному выводу, который зафиксировал в следующем правиле: «Забывание есть правило, а воспоминание - исключение»^[53]. Сама по себе память, согласно взглядам В. Штерна, не имеет никакого отношения к отражению действительности, являясь способом удовлетворения собственных эгоистических амбиций. Из этого следует, что любые свидетельские показания по определению отражают лишь ту точку зрения, которая представляет наиболее выгодной их обладателю. При этом важно понимать, что речь идет не о намеренной лжи, а о подсознательном искажении информации с целью ее соответствия внутренним ожиданиям и предпочтениям.

Выводы В. Штерна, доложенные им на заседании Берлинского психологического общества, вызвали громкий резонанс в юридической среде как Европы, так и России. Многие последователи Штерна решили самостоятельно провести подобные эксперименты, которые только подтвердили правоту высказанных положений. Один из последователей

B. Штерна, русский юрист О. Б. Гольдовский писал по этому поводу: «Психологические основания ошибок очень различны и вывод из сопоставления картины, воспроизведенной свидетелем, с действительностью, получается очень печальный. Свидетель не дает точной копии, но лишь суррогат ее»^[54].

Исследователи начала XX века А. Завадский и А. Елистратов одобрительно отнеслись к экспериментам Штерна, выразив свое отношение к истинности свидетельских показаний в следующем суждении «В. Штерн произвел ряд опытов над достоверностью свидетельских показаний. Опыты дали ему право составить такое положение: безошибочные показания будут

исключением, правилом же должны считаться показания с ошибками. Положение это может считаться вполне установленным»^[55].

С ними вполне согласился один из высших чиновников в судебной иерархии России, обер-прокурор Сената И. Г. Щегловитов, который писал, что «новейшие наблюдения показывают, что свидетельские показания содержат множество непроизвольных искажений истины, и поэтому необходимо избегать установления внешней обстановки преступления исключительно при помощи свидетелей»^[56].

Противником негативного отношения к свидетельским показаниям выступил знаменитый отечественный адвокат А. Ф. Кони. Он подверг критике выводы В. Штерна и О. Б. Гольдовского, указав на то, что подобные высказывания преследуют целью внесение смуты в судебный процесс и развенчание объективности судебной истины. С точки зрения А. Ф. Кони, говорить о необъективности свидетельских показаний можно только в том случае, если имеется сознательный умысел в умолчании фактов. Если такого умолчания не доказано, то свидетельские показания должны приниматься за объективную оценку описываемой ситуации^[57].

Нетрудно заметить, что А. Ф. Кони не приводит аргументов против самой методики В. Штерна, указывая лишь на недопустимость подвергания сомнению свидетельских показаний ради сохранения обязательных атрибутов судебного разбирательства.

Мнение А. Ф. Кони поддержали и другие отечественные юристы. Например, М. А. Лазарев и В. И. Валицкий высказали мнение, что главной проблемой судопроизводства является сознательная ложь свидетелей, которая фиксируется в 75 % всех свидетельских показаний. По сравнению с

этой цифрой, считали они, несущественным оказывается процент бессознательных умолчаний^[58].

Как и в Западной Европе, процесс судопроизводства стал первым местом применения прикладных психологических методик в сфере права. Однако только анализом свидетельских показаний отечественная юриспруденция не ограничилась. Зачастую стремление лучше изучить личность преступника приводило к анекдотическим результатам. Получали распространение переводные работы, посвященные таким «научным» отраслям, как хиромантия или графология. Хотя подобные увлечения и высмеивались здравомыслящими юристами, сам факт перевода подобных книг свидетельствовал о том, что русская юридическая общественность пыталась определить способы психологического анализа и границы их применимости.

Не ограничиваясь усвоением зарубежного опыта психолого-правовых исследований, русские юристы обратились к самостоятельному анализу психологической проблематики. К числу их научных приоритетов относилось изучение психологических типов лиц, участвующих в судебных процессах (свидетели, обвиняемые, потерпевшие), а также создание на основе полученных эмпирических данных классификации психологических типов^[59].

Особый интерес у отечественных правоведов вызывал суд присяжных, его сильные и слабые стороны с точки зрения психологии. Если сильная сторона такого суда заключалась в исключении единоличных и предвзятых решений, то наличие большого количества независимых судей еще не лишало судебный процесс возможности совершения ошибок. Слабым местом суда присяжных с точки зрения правовой психологии можно считать не рациональную, а эмоциональную направленность присяжных, которые

делают вывод о виновности или невиновности не на основании представленных логических доказательств, а на основании поведения обвиняемого, собственных стереотипов и представлений о поведении преступника^[60].

Интерес к душевным состояниям человека привел отечественное судопроизводство к использованию своеобразного вида психологических экспертиз, который получил название «художественная экспертиза». При таком способе анализа внутреннего состояния человека основным экспертом становился не экспериментатор-ученый, а представитель какой-либо творческой профессии (как правило, художник), рассказывающий суду присяжных о том психологическом состоянии, которое он испытывал в схожих с обвиняемым обстоятельствах.

Психология в России в первые годы XX в. стала активно использоваться юристами в их профессиональной деятельности для обеспечения принципов равноправия и состязательности. Большое значение для развития психологии права имела деятельность юридических общества, располагавшихся в Москве, Петербурге и других крупнейших городах Российской империи. На заседаниях этих обществ большое внимание уделялось вопросам применимости психологических методов в юриспруденции, методикам установления истинности и другим прикладным вопросам.

Возникновение и широкое распространение суда присяжных дало обильную пищу для психологических исследований поведения подсудимого и свидетелей, что ранее было доступно лишь узкому кругу судейских служащих. Не удивительно поэтому, что вопросы психологической мотивации преступника оказались в центре внимания классических произведений русской литературы. Роман Ф. М. Достоевского

«Преступление и наказание» или рассказ А. П. Чехова «Злоумышленник» отражали новую для русского правосознания тенденцию - не просто наказать преступника, а понять, почему он совершил свое преступление. В этих текстах отчетливо проявляется стремление к раскрытию внутреннего мира людей, особенностей (в том числе и девиантных) их правового сознания.

Вместе с тем применение психологических методик еще не означало постановку вопроса о психологической природе права, а лишь подготавливало почву для кардинального методологического поворота, который был совершен Л. И. Петражицким. Приняв во внимание крайности биопсихологизма и социологизма в объяснении правового поведения, отечественный ученый попытался поставить вопрос в несколько иной методологической плоскости.

Следует пояснить, что новизна исследовательского подхода Л. И. Петражицкого заключается в стремлении не просто рассмотреть важность учета психологического фактора при решении вопросов судебной истины, а выявить психологическую основу права. Он стремился показать, каким образом возникновение правовых норм является не источником правосознания, а, наоборот, служит закреплением исходных человеческих эмоциональных побуждений в объективной социальной реальности. Новая постановка вопроса вела к необходимости новых теорий, не только правовых, но и психологических. В отличие от многих своих современников, Л.И. Петражицкий стремится раскрыть психологические механизмы поведения человека, выяснить внутреннюю мотивацию, побуждающую его к поступку в соответствие с нормой права (либо наоборот, не соответствующего нормам права). Он не являлся ни психологом, ни психиатром и был далек от исследования психических реакций человека на те или иные раздражители, одним из видов которых, иногда, рассматривалось право. Л.И. Петражицкий изучал сознание индивида, с целью вскрытия механизмов правового воздействия. По мнению некоторых исследователей, мысль теоретика состоит в том, чтобы показать факторы,

обуславливающие правовое поведение человека. В контексте сложившихся в правоведении того времени стереотипов основным из таких факторов является правовая норма (закон). Л.И. Петражицкий критиковал такую «проекционную» точку зрения. По его мнению, не сама норма права, а ее эмоциональное восприятие является основным мотивационным фактором правового поведения индивида. В свою очередь само это переживание является ценностным отношением к норме, которое может либо быть спроецировано в социум и закреплено законодательно, либо нет^[61].

Как и другие подходы к праву, создававшиеся в России второй половины XIX — начала XX в., психологический подход к праву Л.И. Петражицкого имел целью преодоление классических школ правопонимания, развитие методологии изучения правовой действительности. В.Г. Зорькин очень точно охарактеризовал особенности и задачи психологической правовой теории в положении о том, что «.по своим идеологическим и теоретико-познавательным функциям психологическая теория смыкается с социологией права и служит своеобразной основой для ее выводов и основных понятий (психологическая интерпретация права и судебного правотворчества, расширение объема, понятия права и т. д.)»^[62]. Сама по себе психологическая теория длительное время отличалась излишним натурализмом, абсолютизируя биологическую природу человека, изучение которой создавало эвристическую базу интерпретации социальных явлений. В таком виде психологическая теория не могла дать правоведению необходимый методологический инструментарий исследования. В этом смысле большое значение имело распространившееся в Европе и проникшее в российское правоведение философское учение эмпириокритицизма, применение принципов которого к правоведению создавало предпосылки нового подхода к правопониманию, изучению правовых явлений. Очевидно,

именно эмпириокритицизм вдохновил Л.И. Петражицкого на применение психологического подхода к праву.

Смысл неопозитивистского учения Р. Авенариуса и Э. Маха заключался в позитивистской установке исключения из методологического арсенала научного исследования всякой умозрительности, которой грешила метафизика. Субъективно-идеалистическое по своей сути это учение полагало методологически корректным рассматривать внешнюю действительность не в качестве объективной реальности, а как ощущения, их комплексы, возникающие в результате реакций человеческой психики. Физический мир, таким образом, есть не что иное, как соотношение комплексов ощущений. А внутренний мир человека, являющийся объектом психологии, есть отношение связи комплексов ощущений с человеческим сознанием.

Следует отметить, что такая теоритическая конструкция эмпириокритицизма изначально имела не столько онтологическое, сколько методологическое значение. Именно в качестве методологии она стала основой нового подхода к праву, сформулированному Л.И. Петражицким - психологической теорией права. Применяя этот подход, теоретик предложил в его рамках решение наиболее важных проблем теоретического правоведения, прежде всего, проблемы происхождения права, механизмов правового регулирования, регулирующего воздействия права, соотношения объективного и субъективного в праве, роль правового сознания в возникновении и функционировании права и пр.

В контексте критики школы естественного права, Л.И. Петражицкий сосредотачивает свое внимание на психологических механизмах поведения человека, мотивах, в качестве которых, в первую очередь, выступают эмоции. В качестве оснований человеческого поведения выступают не внешние объективные факторы, а эмоции. Так, Л.И. Петражицкий пишет: «побуждениями наших поступков являются или специальные эмоции, и тогда наше поведение имеет характер исторически приуроченной к данной

эмоции специфической акции, или бланкетные, абстрактные эмоции, и тогда характер и направление нашего поведения определяется содержанием связанного с эмоцией представления поведения (акционного представления)»^[63]. Следует согласиться с оценкой психологического учения о праве Л.И. Петражизкого некоторых исследователей, считающих, что «в рамках психологической теории права

Л. И. Петражицкого как внутренний мир человека, так и окружающая его атмосфера действительности рассматривается во всей ее сложности и многообразии. Комплекс социальных регуляторов общественно-значимого поведения субъектов общественных отношений предстает как научно­теоретическое обоснование, во главу которого возведен человек со всеми его переживаниями, эмоциями и в процессе его взаимосвязей с государственными институтами, среди которых основополагающее место принадлежит праву»^[64].

Классические правовые теории, как известно, интерпретировали правоотношения либо как проявление рациональности в пределах и благодаря которой формулируются нормы поведения человека, либо как результат деятельности государства, формулирующего законы, в целях санкционирования соответсвующего желаемого поведения. Установка классических школ юриспруденции на объективизацию правовой реальности в контексте методологии эмпириокритицизма является ошибкой. Соответственно, необходимо преодолеть это, что и делает Л.И. Петражицкий. Благодаря этому он смог опередить своих предшественников по психологическому подходу, преодолев указанный выше биологизм в построении теории, например Л. Кнаппа^[65].

Поэтому Л.И. Петражицкий очень много внимания уделяет изучению роли эмоций в поведенческих стратегиях человека. Он выделяет несколько компонентов человеческой психики. К первому из них относится, так называемый, пассивный компонент, отличающийся тем, что внутренний мир человека является его объектом. Суть активного компонента психики сводится к тому, что его объектом выступает внешний мир, а проявляется он в воле человека. Но в своем соединении эти компоненты дают еще один, пассивно-активный компонент, выражающийся в эмоциях человека. Этика, как одно из основных свойств человеческой природы, основывается на эмоциях человека. С одной стороны, человек может переживать эмоциональные состояния, связанные с отрицательными ощущениями, вызванными неверными действиями самого совершившего эти действия, либо действиями иного человека, их совершившего. Такого рода эмоции Л.И. Петражицкий именует как репульсивные. Другого рода эмоции — те, которые означают ощущение правильности действия. Они называются апульсивными эмоциями. Так, очевидно регулирующее воздействие эмоций на человеческое поведение. Врожденный человеку эгоизм нивелируется именно данными эмоциями, делая возможным социальное существование человека. То есть, поскольку указанные психологические механизмы соответствуют всеобщей природе человека, то и рамки поведения, которые определяются человеком, также являются общими. Эти рамки и есть нормы, характеризующие социальное существование человека.

По мнению Л.И. Петражицкого из этого вытекает, во-первых, императивный характер эмоций, когда они приобретают форму требований, обязательств перед другими людьми и, во-вторых, этим определяется их атрибутивный характер, смысл которого в том, что человек данные требования переносит на других людей, делая их носителями этих требований; при этом речь, конечно, идет не только об отдельных людях, но и об обществе в целом, предъявляющем этические требования к поведению

индивида^[66]. Поведение человека в целом мотивировано чувством удовлетворения, которое он испытывает в результате апульсивных переживаний. Такое состояние удовлетворения и нацеленность на достижение соответствующего апульсивного переживания означает другое важное для этики чувства, а именно - чувство долга, неизбежно испытуемого человеком, переживающим императивно-атрибутивные эмоции. Так, согласно Л.И. Петражицкому, «...эмоции долга переживаются нами и управляют нашим поведением, особенно в области наших отношений к ближним, весьма часто. Но, как и многие другие эмоции, они обыкновенно для субъекта незаметны, не поддаются различению и наблюдению, а во всяком случае ясному и отчетливому познанию. Сообразно с этим их существование, природа и свойства остаются до сих пор неизвестными не только в области жизни, но и в науке, и потому уже, независимо от других обстоятельств, не может быть речи о знании природы нравственности и права»^[67].

Необходимо отметить, что такая трактовка права имеет расширительный характер. Под категорию права подпадает достаточно широкий спектр социальных явлений, так или иначе, связанных с нормативным регулированием. По этому поводу очень остроумно отметил Н.Н. Алексеев, указавший, что при таком правопонимании правила карточной игры также являются правом. То есть, что такое предельное расширения права является необоснованным^[68]. Тем не менее, нужно отметить, что психологическая теория права Л.И. Петражицкого гораздо более сложнее, чем показалось Н.Н. Алексееву, который, очевидно, соотнес ее с одной из известных в то время теорий естественного права. Л.И. Петражицкий, скорее, здесь ведет речь еще не столько о самом праве,

сколько о его психологических предпосылках. Речь идет, таким образом, об этических основах человеческого поведения, в качестве которых и выступают психологические механизмы, прежде всего, эмоции. Это - нормативная сфера, сфера регулирования общественных отношений нормами морали и права. В отличие от многих правоведов своего времени, Л.И. Петражицкий, начинает строить теорию права не с классификации его внешних атрибутов, а с установления единства психологических механизмов поведения, характерных и для морали, и для права. Он выделяет целый перечень недостатков классификации правовых явлений его современниками:

1. Часто ошибочно явления, которые по своей сути являются идентичными, друг другу противопоставляются;

2. И наоборот, часто, когда те или иные феномены коренным образом друг от друга отличаются, они неправомерно рассматриваются в качестве идентичных.

Здесь методологически важным представляется разработка критериев, на основе которых осуществляется сравнение, позволяющих выделить основания этой процедуры. Так, например, Л.И. Петражицкий указывает на сравнение права и нравственности, основанием которого может быть лишь их функциональное значение, состоящее в регулировании поведения. В то же время, право и нравственность и существенно различны, то есть, существуют основания, по которым невозможно их сравнивать. Если право всегда нормативно, то нравственность не всегда выступает в качестве нормативного требования^[69].

Рассматривая специфику правовых норм по отношению к другим видам регулирования, Л.И. Петражицкий выделият две формы переживаний, как основы правового регулирования: «В некоторых случаях этического сознания то, к чему мы себя считаем обязанными, представляется нам

причитающимся другому, как нечто ему должное, следующее ему от нас, так что он может притязать на соответственное исполнение с нашей стороны; это исполнение с нашей стороны, например, уплата условленной платы рабочему или прислуге, представляется не причинением особого добра, благодеянием, а лишь доставлением того, что ему причиталось, получением с его стороны «своего»; а неисполнение представляется причинением другому вреда, обидой, лишением его того, на что он мог притязать, как на ему должное»^[70]. Таким образом, право есть такая форма переживаний, в которых мы испытываем эмоциональное состояние обязанности перед кем-либо, либо переживаем состояние притязания на что-либо. То есть, наше право - это притязание на что либо, обеспеченное обязанностью другого.поскольку мы испытываем омоции обязанности, наше поведение несвободно, но оно свободно в том случае, если обусловлено эмоцией притязания, обеспеченной обязанностью другого.

Кроме поступков, основанных на чувстве обязанности, существуют и поступки, основанные на чувстве одобрения. Раскрывая содержание такого рода поступков, Л.И. Петражицкий пишет, что «В других случаях этического сознания, например, если мы считаем себя обязанными оказать денежную помощь нуждающемуся, дать милостыню и т. п., то, к чему мы себя считаем обязанными, не представляется нам причитающимся другому, как нечто ему должное, следующее ему от нас, и соответственное притязание, требование с его стороны представлялось бы нам неуместным, лишенным основания; доставление с нашей стороны соответственного объекта, например, милостыни, другому и получение с его стороны представляется не доставлением причитавшегося и получением другим своего, а зависящим от нашей доброй воли причинением добра»^[71]. Здесь уже речь идет об иного рода поведении, которое определяется не долгом и, соответственно, не обязанностью, он является бескорыстно и относится к сфере морали.

Л.И. Петражицкий указывает на особую роль сознания в структуре поступка. Его роль связана с той совокупностью эмоциональных состояний, которые обуславливают их возможные последствия, а значит, оцениваются в пределах нравственного или правового сознания. Здесь, реализуя уже сформулированное методологическое требование своей теории, состоящее в исключении всякой умозрительности в теоретических построениях, как в школе естественного права, и в том, чтобы основывать теорию не на единичных фактах эмпирического толка, что требовал классический юридический позитивизм, ученый видит ее научность в системной обусловленности права и нормативной регуляции в целом эмоциональными состояниями человека в акте правоотношений. Здесь огромную роль играет понимание права, без которого невозможно правоотношение. Оно возникает лишь в результате переживания одобрения либо, напротив, осуждения соответствующего поведения. Положительные переживания закрепляются в сознании как стереотипы соответствующих действий (поступков) и транслируются последующим поколениям в виде некоторого перечня одобряемых обществом норм. Так, например, милостыня, которую человек бескорыстно дает нищему, побуждает подобные переживания, а обычай давать милостыню является известным стереотипом поведения, одобряемой обществом нормой. Поскольку же человек свободен, давать или не давать милостыню, давая ее, он совершает нравственный поступок. Но поскольку человек обязан уплатить долг, он совершает правовой поступок делая это, то есть, находится в акте правоотношения, порожденного договором, когда он взял в долг деньги, договором, в котором его право на эти деньги, одновременно, означает его обязанность отдать этот долг - правом взаимодавца получить эти деньги обратно.

Существенным обстоятельством является то, что Л.И. Петражицкий, таким образом, достаточно четко определяет границы права и морали (нравственности), которые не только соединяют эти два феномена в одно нормативное целое, но и разделяют их, выделяя важнейшие особенности, не

замеченные другими теоретиками - нравственность основана на свободе, а право основано на обязанности.

Правовые эмоции, по мнению Л.И. Петражицкого, существенно сложнее, они включают некую двусторонность, в отличие от ощущений нравственного характера. Простота нравственного ощущения состоит в ощущении долга. Императивные по своей сути они по своему характеру являются обязывающими субъекта к соответствующему поведению. Субъект нравственного поведения, совершая моральный поступок, не рассчитывает на какие-либо блага в результате его совершение, за исключения общественного одобрения. В отличие от такого рода эмоций, правовые эмоции состоят не только в переживании обязывания извне (императивность), но и на получения каких-то благ в результате совершения подобного поступка (атрибутивность). То есть, в правоотношениях всегда речь идет не только об обязанностях, но и о правах.

Исключение составляют, так называемые «моральные обязательства», которые, будучи не закрепленными в позитивном праве, действуют именно в качестве правовых эмоций императивно-атрибутивного характера. Л.И. Петражицкий, лишь упоминая о них в контексте определения специфики нравственных и правовых норм, тем самым, поставил важную научную проблему, которую в дальнейшем исследовал его последователь Георгий Гурвич^[72].

К сожалению, Л.И. Петражицкий лишь констатирует, что эктериоризация нормативных переживаний, их переход в систему социальных норм составляет ключевую часть регулирования общественных отношений. Такая постановка проблемы, не нашедшая должного развития в работах теоретика, в дальнейшем стала предметом исследования таких его последователей, как М. Рейснер и Г. Гурвич. Смысл экстериоризации, по мнению самого Л.И. Петражицкого состоит в том, что субъектами

обязанностей, содержащихся в правовых нормах, становятся представители конкретного сообщества, на которых они переносятся в правоотношениях. Для исполнения правовой нормы требуется авторитет, носителем которого может быть не только отдельное лицо, но и социальные группы в виде семьи или племени. В дальнейшем возникает государство, первоначальной функцией которого является не столько издание новых норм, сколько гарантия исполнения существующих^[73]. То есть, функцией государства является обеспечение авторитетом правовых эмоций возникающих помимо этого института.

Такой ход теоретической мысли Л.И. Петражицкого может напомнить логику постановки проблемы о происхождении права школы естественного права. Полагаем, что такой взгляд не совсем оправдан. То обстоятельство, что Л.И. Петражицкий, как и представители этой школы, разделяет позитивное право и право ему предшествующее (право и закон) не свидетельствует о его приверженности этой школы, которую он подвергал критике^[74]. Некоторые исследователи, в связи с этим, отмечают, что очевидное стремление Л.И. Петражицкого уйти от основных постулатов школы естественного права разбиваются о проблему происхождения права, в решении которой он, очевидно, стоит на позиции этой школы^[75]. Однако другие исследователи полагают, что данное сходство подхода этого теоретика со школой естественного права является иллюзорным, результатом недостаточно глубокого анализа его теории. Так, по мнению некоторых авторов, «Естественное право трактовалось как веления разума, открывающего в природе (природе человека) вечные и неизменные законы, тогда как Петражицкий Л. И. стремится вывести интуитивное право именно

как индивидуальную этическую эмоцию»^[76]. То есть, основная идея школы естественного права состоит в признании универсальности и неизменности права, его космополитического характера и обусловленности его содержания неизменной человеческой природой. Такой идеи у Л.И. Петражицкого не было. Более того, следует напомнить, что право рассматривается им как эмоция - императивно-атрибутивная эмоция.

Делая выводы относительно основных методологических начал психологической теории права Л.И. Петражицкого, следует сказать следующее:

1. Потребность в формировании психологической школы права в начале XX века была обусловлена двумя основными предпосылками. Во- первых, преодолением психофизиологического редукционизма, который стремился к максимально научному объяснению «внутреннего мира», в связи с чем преувеличивал биологическую запрограммированность не только индивидуального, но и коллективного сознания. Во-вторых, переходом от использования прикладных психологических методик к фундаментальной постановке вопроса о психологической предопределенности правового поведения.

2. Существенным недостатком являлось то, что многие представители правовой науки на рубеже XIX-XX вв. хотя и не отказывались от использования психологических методик в правовой (прежде всего, судебной) практике, но придавали ей лишь вспомогательное значение, отрицая сущностную взаимосвязь права с психоэмоциональными особенностями человеческого поведения.

3. В качестве одного из методологических начал психологической теории права Л.И. Петражицкого следует назвать основную методологическую установку эмпириокритицизма, к тому времени получившего распространение в России, состоящую в сведении физических

объектов к совокупности (комплексам) ощущений, реализованную теоретиком в интерпретации правовых явлений как психических переживаний.

4. Такая методология стала основой теоретического рассмотрения целого ряда вопросов, фундаментальных для правоведения того времени. Л.И. Петражицкому удалось создать непротиворечивую концепцию соотношения права и нравственности, на основе выделения функционального сходства этих нормативных феноменов и, основанного на способах регулирования общественных отношений различия, а также их содержательного несоответствия, как соотношения свободы (нравственность) и обязанности (право). Теоретику удалось по своему решить проблему происхождения права, на основе альтернативных школе естественного права идей и принципов. И, наконец, благодаря указанному выше методологическому началу, Л.И. Петражицкий значительно опередил своих русских и зарубежных современников в психологической трактовке права, с одной стороны, сделав ее основой правовой теории, а не аспектом (Н.М. Коркунов), с другой стороны, преодолев биологизаторские теории зарубежных исследователей.

5. В качестве результата следует отметить и преодоление недостатков интерпретации проблемы соотношения субъективного и объективного в праве представителями позитивизма и консервативных правовых учений, в которых, как правило, реализовывались принципы методологии исторической школы права. Данное противоречие снимается обоснованием положения о том, что право в качестве своего источника имеет соответствующие эмоциональные переживания, которые объективируются в законе.