§ 1. Аксиомы правового мышления

Право воспринимается посредством его оценки в повседневной и профес­сиональной жизни через правосознание. То, насколько такая оценка будет успеш­ной, в значительной мере зависит от процесса правового мышления.

Наиболее полное и всестороннее представление о внутреннем содержании и структуре правосознания, его внутренних процессах позволят дать аксиомы пра­вового мышления как одного из основных параметров при характеристике право­вого сознания.

Основы аксиоматического мышления были разработаны еще Аристотелем, но лишь в Средние века, благодаря господству его философии, оно проникло в другие области науки и в обыденное сознание¹. В советской юриспруденции кате­гория «аксиома» нашла свое применение при анализе проблемы программирова­ния процесса применения нормы права^[96][97]. Рассматривая характер аксиом, С.С. Алексеев указывает на тот факт, что они находят свое выражение в закономерно-

3

стях и свойствах специально-юридических принципов права^[98].

В современной юридической науке существует разные подходы к понима­нию аксиом правового мышления. В общеправовом смысле аксиомы рассматри­

вали в разное время И.А. Ильин, Л.С. Явич, А.А. Ференс-Сороцкий, С.С. Алексе­ев, В.П. Малахов, А.И. Овчинников и др. Так, например, А.В. Масленников в ка­честве ключевых выделяет аксиомы науки права, аксиомы правового мышления и аксиомы права, а среди них - аксиомы общеправовые, межотраслевые и отрасле­вые, а также аксиомы материального и процессуального права¹.

Многие аксиомы были выработаны еще древнеримской юриспруденцией, но не потеряли своей актуальности и в наше время. Например, общеизвестными аксиомами, нашедшими свое отражение как в римском, так и в современном пра­ве, являются: «pacta sunt servanda» - «договоры должны выполняться», «ubi jus incertum, ibi nullum» - «если закон неопределенен - закона нет», «neme jus sibi dicere potest» - «никто не может устанавливать законы для самого себя», «satius esse impunitum reliqui facinus nocentis quam inocentem damnari» - «лучше оставить преступление безнаказанным, чем судить невиновного», «nullum crime nest in casu» - «случайность посягательства исключает преступление».

Как правильно отмечает Ф.Г. Шахкелдов, аксиомы выражают истину в ее всеобъемлющей форме^[99][100]. Кроме того, на уровне аксиом правосознания обнаружи­вается необходимость фиксации социально-временной ориентации и сферы целе­полагания, поскольку само развитие правосознания, по справедливому замечанию О.А. Баргилевич, находится в сопряжении с данными компонентами^[101].

Надо полагать, что моментом, определяющим необходимость рассмотрения аксиом правового мышления, выступает наличие связи между логическими поня­тиями, на основе которых формируются принципы и строится само правосозна­ние, и правовыми нормами, которые в результате многовековой практики их при-

4 менения стали привычными и самоочевидными^[102].

Для юридического правопонимания типичным является характеристика

правосознания посредством аксиом, которые, по мнению великого русского фи­лософа И.А. Ильина, «учат самостоянию, свободе, совместности, взаимности и солидарности, и прежде всего, и больше всего - духовной воле»¹. Современная юридическая наука опирается на аксиомы как на исходные, проверенные жизнью данные или доказанные в рамках неопровержимых эмпирических испытаний^[103][104].

Относительно аксиоматического «слоя» правосознания необходимо сказать следующее.

Во-первых, понятие «аксиомы правового мышления» можно представить как результат обобщения правовых положений, утверждений, проверенных вре­менем, используемых в различных отраслях права, в отраслевых юридических науках и, в наиболее общем виде, в правосознании. В этой связи следует привести высказанное С.С. Алексеевым суждение, согласно которому «объективная основа правовых аксиом коренится в закономерностях, свойствах специально­юридических принципов права... Отход от них, их несоблюдение, может привес­ти к тому, что право теряет свои черты воли, возведенной в закон, перестает быть

3

правом»^[105].

В то же время, заслуживает внимания предложенный А.В.

Во-вторых, те или иные правовые суждения принимаются как аксиомы, по­скольку соответствуют «официально установленным» представлениям о праве,

правосознании, способах и средствах их реализации¹. Отнесение правовых суж­дений к аксиомам конституционно-правового, гражданско-правового, уголовно­правового, административно-правового мышления во многом зависит от трактов­ки субъектами правоприменения (правореализации), поскольку они могут быть выражены и в общеправовых и отраслевых принципах, и находить нормативное закрепление в правовых актах, отражаться в научной, научно-методической лите­ратуре, произведениях искусства^[108][109].

В-третьих, - что наиболее существенно для характеристики аксиом право­вого мышления в аспекте настоящего исследования - аксиоматичность утвержде­ниям о тех или иных принципах, средствах, механизмах, оценках и т.п., относя­щихся к сфере права, правовой жизни, придает та очевидность, которая доступна («видима») только самому правосознанию.

Понимание правосознания требует анализа правового мышления в качестве инструмента социально-правовой жизни, направленного на постижение и воспи­тание собственных нормативных суждений и норм, правовых взглядов, убежде­ний и ценностных ориентаций^[110]. Поэтому в полной мере следует согласиться с та­ким заключением А.И. Овчинникова, который рассматривает правовое мышление как феномен правовой сферы духовного мира человека, представляющий собой процесс понимания социально-правовой действительности, результатом которой является комплекс правовых знаний, привычек и стереотипов поведения, форми-

4

рующихся в правосознании и юридическом мировоззрении человека^[111].

Существенный интерес в этой связи представляет исследование аксиом, имеющих значение не только для правосознания в целом, но и для отдельных его типов. В доказательство высказанной точки зрения необходимо привести утвер­ждение С.С. Алексеева, который считает, что аксиомы выражают определенные

черты самого права, и прежде всего, его специфические отраслевые принципы¹. Соглашаясь с данной формулировкой, логически вытекает вывод, что аксиомы правового мышления выражают определенные черты, содержание правосознания и его специфические типологические свойства и потому различных в отдельных типах правосознания.

Чтобы подтвердить сказанное непосредственно обратимся к рассмотрению особенностей правового мышления в контексте объяснения и понимания типов правосознания, где закономерности самого правосознания рассматриваются как его аксиомы.

Специфика правовых отношений, лежащих в основе гражданско-правового мышления, обусловила существование ряда аксиом, выражающих наиболее глу­бинные, очевидные основы гражданско-правового сознания и правопонимания^[112][113]. Одной из таких непреложных истин следует считать тезис «гражданские правоот­ношения конструируют и предполагают доверие». Попробуем разобраться в смысле высказанного тезиса.

Известный элемент доверия присутствует во всех гражданских правоотно­шениях, поскольку без него гражданский оборот и гражданско-правовое мышле­ние были бы невозможны. Справедливость этого вывода можно доказать на при­мере предложенной А.В. Волковым точки зрения, согласно которой сущность до­верия раскрывается только тогда, когда необходимо установить смысл опреде­ленных волеизъявлений, истолковать или восполнить договор^[114]. Вместе с тем, ст. 10 Гражданского кодекса Российской Федерации по-своему выражает данную ак­сиому, указывая на тот факт, что «не допускаются действия граждан и юридиче­ских лиц, осуществляемые исключительно с намерением причинить вред другому лицу, а также злоупотребление правом в иных формах».

В вопросе регулирования правоотношений речь идет о добросовестности,

начало которой, введенное в надлежащие рамки, означает не что иное, как чест­ность в отношениях между людьми. Доверие обеспечивает понимание того, что каждый должен оправдать именно то доверие, которое ему оказано, поскольку оно является регулятором всех гражданско-правовых отношений. Вследствие это­го, доверие пробуждает готовность людей соблюдать и укреплять общие правила поведения.

В этой связи, на наш взгляд, именно категория доверия в гражданско- правовом мышлении призвана отразить учет интересов всех сторон гражданских правоотношений, обеспечить участие сторон в этих правоотношениях и способст­вовать признанию каждой из сторон адекватных гражданских прав и обязанно­стей. Вместе с тем, приведенная характеристика предполагает, что каждый дол­жен осознавать и моделировать как свое поведение, так и предполагаемое поведе­ние другой стороны, чтобы не нарушать границ обязательств.

Говоря об аксиомах гражданско-правового мышления, следует остановиться на суждении «добровольность ведет к желаемым правовым последствиям». По­пробуем разобраться в его смысле.

Рассматривая данную аксиому, мы исходим из того, что любые гражданские правоотношения имеют своей основой добрую волю. Так, в настоящее время примером признания добровольности гражданских правоотношений могут слу­жить ст. 1, 420, 421 Гражданского кодекса Российской Федерации, в которых го­ворится, что физические и юридические лица свободны в установлении своих прав и обязанностей на основе договора и в определении любых условий догово­ра, не противоречащих законодательству.

Надо полагать, добровольность проявляется во взаимном волеизъявлении сторон совершать те или иные гражданско-правовые действия. Главная особен­ность рассматриваемой аксиомы состоит в том, что основные воззрения на добро­вольность как аксиому гражданско-правового мышления вызваны индивидуаль­ной свободой и индивидуальной волей сторон гражданских правоотношений, ко­торые составляют творческую силу гражданских правоотношений.

последствиям, которых желают стороны гражданско-правовых отношений.

Важно подчеркнуть, аргументированной представляется точка зрения, со­гласно которой только проявление доброй воли, направленной на общественную пользу и благо, будет восприниматься правосознанием в качестве аксиомы и бу­дет достигнуто лишь посредством волеизъявлениясторон возникшего правоотно­шения.

Обратимся к аксиоме «правовое пространство отношений индивидуально определено», о важности которой говорит в своей работе В.К. Райхер. Представ­ляется, что смысловая точность исходной аксиомы связана, в первую очередь, с высокой ситуативностью гражданских правоотношений, «наполняющих» граж­данско-правовое пространство. Во-первых, это определено тем, что гражданско- правовые отношения предполагают индивидуальную определенность своих уча­стников, т.е. только ограниченный круг субъектов может принимать участие в од­ном правоотношении. Во-вторых, индивидуальная определенность правового пространства не допускает существования у одного субъекта в конкретном право­отношении двух прав, одно из которых по своему содержанию тождественно с другим (например, двух прав собственности, двух прав застройки и т.д.) или явля­ется его частью (например, право собственности и, наряду с ним, право застройки, аренды, залога и т.д.).

Впрочем, в каждый отдельный момент индивидуальное правовое простран­ство предстает как уже заданное для конкретной правовой ситуации, но, тем не менее, оно постоянно изменяется относительно ситуации. В этом и заключается сущность ситуативности гражданских правоотношений.

Таким образом, действие рассматриваемой нами аксиомы характеризует индивидуальную форму гражданских правоотношений, определяя правовой ста­тус субъекта правоотношения^[115].

Следующим утверждением, который воспринимается нами в качестве ак­сиомы гражданско-правового мышления, следует назвать тезис «польза - базовая

цель правоотношений». Это означает, что обязательства, возникающие из граж­данских правоотношений, предполагают совершение определенных действий в пользу каждой из сторон и предопределяет индивидуальную пользу правовых от­ношений, т.е. действия совершаются реально (актуально), с определенными наме­рениями, в определенных пределах разумности и в рамках действующего граж­данского законодательства.

Стоит заметить, что понятие пользы рассматривалось еще в римском праве как смысл самого права: «польза - мать доброго и справедливого». Каждая сторо­на стремится получить максимум пользы от конкретных гражданских правоотно­шений. Польза, по мнению В.И. Емельянова, проявляется в основанном на добро­совестности балансе своих и чужих интересов, т.е. справедливость действий од­ного субъекта правоотношений по отношению к другому субъекту¹.

Вследствие этого, польза, оказавшись целью гражданских правоотношений, становится условием их актуальности, разумности, справедливости и норматив­ного обеспечения.

Особого рассмотрения заслуживает основополагающий принцип (правило) гражданского права «pacta sunt servanda» - «договоры должны выполняться», ко­торый придает аксиоматичность и признает логичность тезиса «направленность усилий на выполнение условий договора».

Справедливость указанной позиции подтверждает точка зрения, согласно которой направленность на выполнение условий договора предполагает обяза­тельность исполнения условий договора и заключается в необходимости совер­шения сторонами тех действий или воздержания от тех действий, которые преду­смотрены содержанием обязательства^[116][117]. Неслучайно ст. 309 Гражданского кодекса Российской Федерации гласит: «Обязательства должны исполняться надлежащим образом в соответствии с условиями обязательства и требованиями закона, иных правовых актов, а при отсутствии таких условий и требований - в соответствии с

обычаями делового оборота или иными обычно предъявляемыми требованиями»¹. Такие конструкции составляют основное содержание гражданско-правовых от­ношений. Кроме того, следует отметить, что заключение договоров бессмысленно без намерения сторон выполнять эти условия и без осознания значимости данной аксиомы.

Изучая гражданско-правовое мышление, нельзя не остановиться на «свобо­де договора», как одной из основных его аксиом. Свобода, по мнению Р.А. Эмри- ха, имеет функциональное (регулятивное, системное и, что немаловажно, аксио­логическое) предназначение, поскольку является первоосновой всех гражданских правоотношений^[118][119]. Согласно ч.1 ст. 421 Гражданского кодекса Российской Феде­рации «граждане и юридические лица свободны в заключении договора. Понуж­дение к заключению договора не допускается, за исключением случаев, когда обязанность заключить договор предусмотрена настоящим Кодексом, законом или добровольно принятым обязательством». Вследствие этого свобода договора выступает в качестве требования правового обеспечения естественной свободы участников гражданских правоотношений удовлетворять свои потребности и ин­тересы путем взаимных соглашений.

Перейдем к характеристике аксиом конституционно-правового мышле­ния.

В качестве базовой для конституционно-правового мышления можно счи­тать аксиому «организационное и функциональное единство общества и государ­ства определено конституционными нормами». Стоит сказать, что вся деятель­ность членов общества связана с «буквой» действующего Основного закона Рос­сии, т.е. с Конституцией Российской Федерации. Безусловная значимость право­вого сознания определена постижением сущности, смысла и проявлений государ­ственно-правовой жизни и их конституционным закреплением.

Так, Н.В. Витрук приводит весьма убедительный довод в пользу того, что,

имея универсальный характер, конституционные основы приобретают значение общеправового мировоззрения и государственной идеологии¹. Впрочем, можно с полной уверенностью говорить о том, что конституционные нормы регулируют основополагающие отношения жизни общества и государства, т.е. те отношения, которые предопределяют содержание всех остальных отношений. В подтвержде­ние данной позиции необходимо отметить, что одной из задач современного пра­восознания является, в первую очередь, осмысление роли права и его связи с кон­ституционно-правовыми проявлениями, одним из которых выступает государст­венно-правовая жизнь. Это означает, что любое проявление государственно­правовой жизни находит свое отражение в конституционных основаниях, которые оказывают влияние на все общественные отношения и определяют организацион­ное и функциональное единство общества и государства.

Важной для конституционно-правового мышления является аксиома миро­воззренческого масштаба «человек - исходная величина мироздания». Однако чаще встречается ассоциативное восприятие человека не как исходной величины, а как «меры всех вещей»^[120][121].

С одной стороны, говоря о человеке, как о мере всех вещей, необходимо уделить внимание тому обстоятельству, что в системе отношений «человек- природа», «человек-техника», «человек-экономика», «человек-политика» и дру­гих человек является исходной величиной. С позиций человеческих интересов, их направленности можно оценить осуществляемые экономические, политические, социальные процессы проблемы^[122]. Это означает, что каждому человеку подвластна способность не только осознавать проявления окружающей среды, получая опре­деленную информацию, но и выносить о ней свое суждение.

С другой стороны, признавая человека исходной величиной (Ст.2 Консти­туции Российской Федерации гласит, что «человек, его права и свободы являются

высшей ценностью»), мы утверждаем, что права человека и гражданина - это его естественные, прирожденные свойства, не зависящие от их признания государст­вом и в то же время связывающие государство, гарантируемые и охраняемые им как требования и принципы, обусловленные природой человека¹. В этом смысле человек и есть мера всех вещей, так как он обладает неотъемлемыми правами.

Заслуживает пристального внимания и представленный в качестве ключе­вой аксиомы конституционно-правового мышления тезис «свобода может быть ограничена в определенных пределах, право же ограничить нельзя». Вне общест­ва свобода человека не ограничена, и он может, в принципе, делать все, что хочет, или что для него физически возможно. Но поскольку человек - существо общест­венное, вся его деятельность пронизана общественными отношениями, и здесь неограниченная свобода невозможна, так как она нарушает свободу других лю­дей.

Справедливость этого положения можно доказать на примере положений части 3 статьи 55 Конституции Российской Федерации, в которой сказано, свобо­да личности может быть ограничена только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности го­сударства. Что соответствует общепризнанным принципам и нормам междуна­родного права. Следует иметь в виду, поскольку в обществе (вне которого чело­век не существует) свобода может быть ограничена известными пределами, по­стольку лишь внутри данных пределов человек может действовать свободно^[123][124]. Вследствие этого, главная особенность ограничения свободы индивида в опреде­ленных пределах состоит в реализации своих интересов каждой личностью с уче­том интересов других членов общества.

Кроме того фундаментальное значение свободы выражает роль права в об­щественных отношениях. При этом право - определенная мера свободы, устанав­

ливаемая государством для отдельных индивидов, социальных объединений и общества в целом. Впрочем, право всегда граничит со свободой личности. Таким образом, мы сталкиваемся с правовым парадоксом: право ограничивает свободу человека, чтобы эту свободу гарантировать¹. В то время как само право не может быть ограничено.

В этой связи заслуживают пристального внимания слова В.С. Нерсесянца: «Право отрицает любой произвол, так как право всеобще, едино и равно для всех»^[125][126]. Чтобы право действовало, оно должно представлять собой целостную сис­тему, внутренне единую и непротиворечивую, установленную и санкционирован­ную государством. Т.е. право, выражая государственную волю, в том числе во­площает и волю народа, которую невозможно ограничить в гражданском общест­ве (правовом государстве), иначе возникнет неразрешимое внутреннее противо­речие.

Утверждение «право должно воплощать справедливость» - одна из базовых аксиом конституционно-правового мышления. Высказанная В.С. Нерсесянцем мысль о том, что «справедливость входит в понятие права, право по определению

3 справедливо, а справедливость - внутреннее свойство и качество права»^[127], связана, в первую очередь, со всеобщим характером права. При этом следует учитывать, что право выступает всеобщей мерой регуляции свободы и справедливости^[128].

Кроме того справедливость представляет собой, по точному замечанию Г.Ю. Семигина, совокупность универсальных принципов, определяющих право граждан на общественное устройство, отвечающее стремлению к социальному идеалу и обеспечивающее всем гражданам юридическое равенство и политиче­ские свободы, высокое качество жизни, возможность самореализации и социаль­

ное партнерство¹.

Право задает нормативную меру справедливости, придавая ей свойства за­конности, обязательности и всеобщности, а справедливость контролирует осуще­ствление определенных требований, предъявляемых с точки зрения установив­шихся оптимальных общественных критериев^[129][130]. Таким образом, справедливость представляет собой высшую цель права, причем, вместе они обеспечивают долж­ные общественные отношения^[131].

Между правом и справедливостью всегда существует определенное рас­стояние, поскольку справедливость рассматривается как идеал, к которому стре­мится общество^[132]. Невозможность полной реализации социальной справедливости в праве актуализирует роль справедливости как высшей общечеловеческой цен­ности, к которой право должно стремиться.

Одной из древнейших аксиом является тезис «если закон неопределенен - закона нет» (ubi jus incertum, ibi nullum)^[133]. Это означает, что, если закон нечеток, он не работает. Выражение данной аксиомы мы находим в Постановлениях Кон­ституционного Суда Российской Федерации, выводящих принцип правовой опре­деленности: «Из конституционных принципов равенства и справедливости выте­кает требование определенности, ясности, недвусмысленности правовой нормы, поскольку иное не может обеспечить ее единообразное применение, не исключает неограниченное усмотрение в правоприменительной практике и, следовательно, неизбежно ведет к произволу»^[134]. Кроме того, согласно взглядам Европейского Суда по правам человека, закон должен отвечать установленному Конвенцией стандарту, требующему, чтобы законодательные нормы были сформулированы с

достаточной четкостью¹.

Неточность, неясность и неопределенность закона порождают возможность неоднозначного истолкования и, следовательно, произвольного применения его норм, что противоречит конституционным принципам. Недопустимо, чтобы каж­дый член общества мог интерпретировать действие закона по-своему.

Аксиома «никто не может устанавливать законы для самого себя» (neme jus sibi dicere potest) несет в себе глубокий смысл. Так, в ч.2 ст.4 Конституции Рос­сийской Федерации указано, что «Конституция Российской Федерации и феде­ральные законы имеют верховенство на всей территории Российской Федерации». Законы регулируют наиболее важные общественные отношения, нарушение кото­рых может привести к гибели общества. Именно поэтому законы обладают выс­шей юридической силой, и никто не вправе отменить или изменить закон, кроме органа, его издавшего. Еще римские юристы говорили: «Суров закон, но это за- кон»^[135][136], поскольку он един для всех. Нельзя, чтобы всякий устанавливал законы ра­ди наилучшей цели, выгоды для самого себя.

Но общество состоит не только из законопослушных граждан. Платон в своем труде «Законы» указывал: «Никогда никто из людей не дает никаких зако­нов, но законы все даются нам случайностями и разными выпавшими на нашу до­лю несчастьями»^[137]. Государство, учитывая интересы общества и условия жизни, принимает законы, адекватные происходящим в стране и мире изменениям.

Еще одну аксиому конституционно-правового мышления можно выразить следующим образом: «развитие гражданского общества и построение правового государства зависят от политической активности граждан». Основной акцент в

данном высказывании необходимо сделать на активность, которая, как справед­ливо отмечает С.Н. Пшизова, является главной функцией структур гражданского общества¹. Еще Марк Туллий Цицерон всячески приветствовал политическую ак­тивность граждан, справедливо полагая, что при защите свободы нет частных лиц^[138][139].

Гражданским обществом должно быть общество политически активных граждан. Политическую стабильность в правовом государстве и гражданском об­ществе нужно рассматривать исключительно как меру устойчивости националь­ного развития за счет гражданской (политической) активности, где личность иг-

3

рает приоритетную роль^[140].

По мнению И.В. Тепляшина, политико-правовую активность можно охарак­теризовать рядом признаков. Во-первых, данная категория характеризуется ак­тивным общением с правом, выражающимся в систематическом участии в право­творческой деятельности государства через реализацию каждым гражданином своего субъективного избирательного права. Во-вторых, политико-правовая ак­тивность исходит именно от граждан и ориентируется на общечеловеческие цен­ности. В-третьих, политико-правовая активность граждан заключается в психоло­гической готовности к реализации права и в устойчивой убежденности в высоком

4

назначении права^[141].

Не менее актуален в нашем исследовании анализ аксиом административ­но-правового мышления, которые нередко вызывают острый практический инте­рес.

Одной из наиболее характерных и показательных для административно­правового мышления является аксиома «порождаемые управленческим решением нормы носят абстрактно-всеобщий характер действия».

Прежде всего стоит отметить, что под воздействием управленческих реше­ний происходят перемены в общественном сознании, поведении и деятельности людей, формируются деятельные установки, меняются ценностные ориентации¹. Важнейшей особенностью управленческих решений, по мнению А.С. Алексаши­на, является то, что они являются источником права, порождают право и закреп­ляют право в строго определенных правовых формах^[142][143]. Вместе с тем, управленче­ские решения носят нормативно-правовой характер, содержат нормы правового, организационного и социально-нравственного характера.

Справедливость этого вывода можно доказать на примере предложенной А.И. Портнягиным точки зрения, согласно которой управленческие решения под­креплены волей народа, и это, в первую очередь, объясняет то, что они могут быть выражены в виде законов, других нормативно-правовых, в том числе и ад-

3

министративных актов-решений^[144].

В целом стоит отметить, в результате управленческого решения всегда по­является норма права, адресованная обществу, субъектам права, связанным управлением или обязанным выполнять его предписания. Нормы направлены на установление принципов и особенностей управленческой деятельности и проце­дур использования в административно-правовых отношениях. Кроме того, поро­ждаемые управленческим решением нормы являются односторонними и направ­лены на установление для адресатов необходимого регулирования соответствую-

4

щих отношений^[145].

В этой связи возникает закономерная необходимость осмысления в качестве аксиомы утверждения, согласно которому «государственное управление пред­ставляет собой определенную иерархию полномочий и компетенций». Прежде всего, обратим внимание, что в пределах своих полномочий государственные ор­

ганы самостоятельны, взаимодействуют между собой и уравновешивают друг друга, структурируясь в аппарат. Для органов государственного управления ха­рактерен особый порядок делегирования полномочий между органами, предпола­гающий обязательное принятие закона верхним уровнем управления. При этом делегирование полномочий предполагает иерархическую зависимость от выше­стоящего органа. Кроме того, полномочия передаются всегда сверху вниз по уровням управления, в результате чего образуется своего рода лестница полномо­чий. Органы государственного управления наделяются компетенцией - установ­ленным законом кругом (объемом) прав и обязанностей. Компетенциям присуща иерархия в соответствии с иерархией полномочий.

Иерархичный характер полномочий и компетенций определяет разную сте­пень участия элементов государственного управления, формирует разностатус- ность органов власти, что разграничивает сферы ответственности, правомочности и подконтрольности, а в целом способствует развитию правосознания совершенно определенной акцентированности.

На наш взгляд, в качестве аксиомы административно-правового мышления можно выделить и утверждение, что «убеждение всегда предшествует принужде­нию». Так, полагаем, что убеждение является основным методом государственно­го управления, а принуждение - вспомогательным. При этом принуждение всегда носит исключительный характер, поскольку государство должно стремиться из­бежать принудительных методов, заменить их убеждением (поощрением), если есть такая возможность^[146].

Известно, что всегда можно достичь успеха, воздействуя на человека убеж­дением. Однако нередко приходится прибегать к принуждению. Следует отме­тить, что «голое» принуждение, изолированное от убеждения, часто приносит вред. Важно, чтобы объект воздействия осознал неизбежность принятых к нему принудительных мер. Что достигается, как правило, именно в случае, когда при­

нуждению предшествует убеждение¹.

В то же время убеждение воздействует на сознание, чувства, волю людей с целью формирования у них сознательного участия в выполнении поставленных задач. Убеждение является средством предупреждения правонарушений и укреп­ления государственной дисциплины. Но часть граждан исполняет правовые пред­писания потому, что знает об отрицательных последствиях, которые могут насту­пить для них в случае неподчинения. И в этой связи принуждение может способ­ствовать воспитанию привычки законопослушного поведения^[147][148].

Положение «негативная управленческая деятельность переходит в беспра­вие и порождает беспорядок» также представляет собой одну из аксиом админи­стративно-правового мышления. Негативная управленческая деятельность не только не обеспечивает законность, но и порождает явления, противоположные ей, - бесправие, произвол, беспорядок и беспредел власти. «Люди слабы и нера­зумны и все время норовят отклониться от нормы. И только органы власти могут удержать их на должной высоте», писал Н. Макиавелли^[149].

Суть негативной управленческой деятельности, по мнению Н.И. Решетни­кова, состоит в том, что принятые управленческие решения и действия не соот­ветствуют моральным устоям общества^[150]. Автор убедительно доказывает свою мысль, указывая, что негативная управленческая деятельность - такая социальная реальность, где часть аппарата управления стремится использовать имеющиеся возможности для собственного блага, только в угоду своим интересам^[151].

Повседневная жизнь свидетельствует о существовании негативной управ­ленческой деятельности, однако только когда беспорядок выходит наружу и по­рождается бесправие, тогда становится зримым негативное управление. Неслу­

чайно первыми лицами нашей страны постоянно проводится «чистка» чинов­ничьего аппарата, органов государственной власти. Это обусловлено, в первую очередь, тем, что проблемы негативной управленческой деятельности вышли на­ружу, о чем недвусмысленно говорят в своих выступлениях В.В. Путин¹ и Д.А. Медведев^[152][153], указывая на существенные проблемы во власти и управлении. Кроме того, негативная управленческая деятельность способна изменить социальную систему и в свойственном такому характеру деятельности ключе объяснить, по­чему те или иные политические события происходят именно по такому, а не ино- 3

му сценарию^[154].

Рассматривая в качестве аксиомы тезис «управление - основа эффективной деятельности», стоит заметить, что эффективность управления характерна для всех субъектов управленческой деятельности и лежит в основе правосознания. Эффективность управленческой деятельности выражает конечные результаты функционирования управления и раскрывает ее результативность. При этом эф­фективность деятельности имеет первоочередное значение, поскольку на основе ее оценки определяется правильность, обоснованность, действенность управле­ния. Насколько эффективно управление, настолько эффективна вся управленче­ская деятельность; качество управления существенно влияет на эффективность деятельности, а эффективность, в свою очередь, является целью управленческой деятельности.

Иными словами, эффективность деятельности заложена в самом управле­нии. При этом необходимо отметить, что эффективность деятельности обеспечи­вается силой государства, властным характером используемых в процессе управ­ления методов и средств.

В качестве аксиомы административно-правового мышления следует выде­лить тезис «воля управляемых подчинена единой управляющей воле». Как отме­

чает А.Е. Козлов, «административная власть есть специфическое средство, обес­печивающее следование воли управляемых воле управляющих»¹. С помощью та­кого подчинения происходит волевое регулирование поведения людей в условиях государственной организации общественной жизни. Управление реально только тогда, когда налицо известное подчинение объекта субъекту управления, управ­ляемого элемента системы ее управляющему элементу. Т.е. говорить об управле­нии в административно-правовом мышлении возможно только тогда, когда в ос­нове управления лежит сознательно-волевое взаимодействие.

Следующая аксиома - «стабильность и правопорядок - одобряемый и же­лаемый результат управленческой деятельности». При этом предполагается, что правопорядок и стабильность не могут возникнуть стихийно, а выступают лишь как следствие управленческой деятельности. Управленческая деятельность долж­на выступать в качестве гарантий стабильности и правопорядка. Так, правопоря­док и стабильность требуют целенаправленного воздействия управленческой дея­тельности, и лишь в условиях стабильного правопорядка эффективно функциони­руют общественные отношения.

Далее. Е.Б. Пушаканис писал: «Из всех видов права именно уголовное об­ладает способностью самым непосредственным и грубым образом задевать от­дельную личность. Закон и кара за его нарушение тесно ассоциируются друг с другом, и, таким образом, уголовное право как бы берет на себя роль представи­теля права вообще, является частью, заменяющей целое»^[155][156]. Данное обстоятельство обусловливает необходимость рассмотрения особенностей аксиом уголовно­правового мышления.

Одной из аксиом уголовно-правового мышления является положение «сила уголовного закона - в его неотвратимости». Суть принципа неотвратимости нака­зания, по мнению С.Г. Келиной и В.Н. Кудрявцева, состоит в следующем: «Вся­кое лицо, в действиях или бездействии которого установлен состав преступления,

подлежит наказанию или иным мерам воздействия, предусмотренным уголовным законом»¹. Неслучайно Ч. Беккариа отмечает, что «неизбежность наказания, даже умеренного, всегда производит более сильное впечатление, чем страх подверг­нуться самому суровому наказанию, если при этом существует надежда на безна- казанность»^[157][158].

Значимость рассматриваемой аксиомы определяется тем, что отношения, возникающие в сфере уголовного права, чаще всего носят негативный характер, и, чтобы восстановить данные отношения, к лицу, совершившему противоправное деяние, неизбежно должна применяться ответственность. Т.е. неизбежность (не­отвратимость) наказания является следствием регулирования общественных от­ношений и свидетельством силы уголовного закона. Сила уголовного закона за­ключается в том, что он существует независимо от того, как к нему относятся, а потому неотвратимость наказания - не только принцип, уголовно-правовая уста­новка, но также и некое объективное свойство уголовного закона. Таковое являет­ся глубинным основанием действенности закона, реальности и достижимости на­ступления ответственности.

В неотвратимости наказания воплощается выраженная в уголовном законе воля государства, утверждающая в сознании людей представление о том, что ни одно преступление не останется безнаказанным.

Аксиома «моральный ответ за совершенные деяния - возможность искуп­ления» связана с принципом «non bis in iden», выражающим важнейшую для уго­ловно-правовой практики идею искупления вины. Уголовно-правовой упрек со стороны государства не может продолжаться бесконечно, он погашается освобо­ждением от наказания или его отбытием и не может быть возобновлен^[159].

Надо полагать, что возможность искупления исчерпывает моральный упрек и погашает моральный долг. Неслучайно основной целью определенного законом

наказания является искупление вины за совершение преступления, направленное на исправление виновного, а также на воспитание в человеке нравственного нача- ла¹. Наказание есть та «точка», где абстрактные идеи права приобретают «овеще­ствленную» силу воздействия и оправданный смысл в глазах окружающих^[160][161]. Нака­зание есть искупление своей вины страданием, претерпеванием неблагоприятных последствий. Многие современные ученые-правоведы, в том числе С.А. Мура­шов, В.С. Нерсесянц, М.И. Байтин, П.Е. Суспонов, пытаются объяснить возник­новение наказания как морального ответа за деяние, ведут поиски моральных ос-

3

нований права наказывать^[162].

На наш взгляд, в качестве аксиомы уголовно-правового мышления можно признать тезис «случайность посягательства, исключающего виновность и нака­зуемость». Случайность посягательства, по мнению П.Н. Панченко, является до­садным недоразумением, совершенным под влиянием необычным образом сло­жившейся ситуации^[163]. Вследствие этого случайность своим основанием имеет по­бочное для данного события или явления основание. Впрочем, случайное может произойти, а может и не произойти. Случайность посягательства, как отмечает Н.С. Таганцев, исключает всякую виновность и ответственность^[164].

Для уголовно-правового мышления характерно то обстоятельство, что на­ступление преступных последствий без вины их непосредственного причинителя не влечет уголовной ответственности. При случайности лицо не осознает пре­ступного характера своего деяния и по обстоятельствам дела не должно или не могло их предвидеть. Данное обстоятельство исключает вину, поэтому, независи­мо от наступивших последствий, лицо не должно быть привлечено к уголовной

ответственности^[165].

Нельзя не назвать уголовно-правовой аксиомой утверждение об «опреде­ленности преступлений». И действительно, только предусмотренные Особенной частью Уголовного кодекса Российской Федерации деяния являются преступле­ниями. В ст.8 Уголовного кодекса Российской Федерации сказано, что «основани­ем уголовной ответственности является совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления, предусмотренного Кодексом». В Уголовном ко­дексе должна содержаться конкретная норма, отражающая данное деяние. В этой связи следует отметить, что признаки конкретного состава преступления законо­дательно закреплены в нормах статей именно Особенной части Уголовного ко­декса. Оценка общественно опасного поведения как преступного может быть осуществлена, только если деяние предусмотрено Особенной частью в качестве преступления.

Говоря о данной аксиоме, стоит отметить, что еще в римском праве сущест­вовал принцип «nullum crimen sine lege» - «нет преступления без указания на то в законе». В соответствии с данным принципом Особенная часть Уголовного ко­декса Российской Федерации призвана содержать исчерпывающий, не подлежа­щий расширительному толкованию перечень видов преступлений и давать доста­точно точное описание признаков каждого из таких видов деяний. В противном случае возникает опасность пробелов в законе, что требует применения аналогии. Но аналогии здесь недопустимы (см.: ч.2 ст.3 УК Российской Федерации).

Тезис «никто не вправе отвечать за чужую вину» представляет собой одну из аксиом уголовно-правового мышления и подразумевает, что уголовно­правовые отношения носят персонифицированный характер, а лицо, совершившее преступление, само обязано претерпевать негативные последствия своих деяний. Очевидно, что персонифицированность обозначает субъективную обязанность лица отвечать за совершенное преступление. Субъективная обязанность подразу­мевает, что лишь лицо, виновное в совершении преступления, должно понести

ответственность^[166].

Еще в римском праве в ходу было положение «Преступление или наказание отца никак не может запятнать сына, ибо каждый отвечает за последствия своего поступка и никто не является преемником чужого преступления». В иной моди­фикации эта аксиома отражена в «Дигестах Юстиниана»: «Лучше оставить пре­ступление безнаказанным, чем судить невиновного» - «satius esse impunitum reliqui facinus nocentis quam inocentem damnari».

Вместе с тем следует отметить, что уголовно-правовое мышление носит не­гативно-запретительный характер, отношения, возникающие как результат обще­ственно опасного деяния, являются социально-негативными для того, кто призван к ответственности. Поэтому за преступление должна быть ответственность, сооб­разная преступным действиям лица его причинившего. Впрочем, надо полагать, лишь при условии, что никто не будет отвечать за чужую вину, ответственность, как результат преступной деятельности - будет целесообразной. В этой связи счи­таем, целесообразность предполагает, что цели ответственности могут быть дос­тигнуты.

На наш взгляд, одной из аксиом уголовно-правового мышления можно представить тезис, согласно которому «основу преступного деяния составляет злоумышление».

Уголовно-правовое мышление отражает и закрепляет негативные отноше­ния, возникающие по поводу и в связи с совершением преступления. Злоумышле­ние (зловредность) преступления составляет основание общественной опасности преступного посягательства, что определяет возможность уголовного наказания (ответственности).

Общественная опасность - это учиненный лицом вред охраняемым уголов­ным законом объектам, отражающий зловредность и злоумышление причинителя и создающий опасность учинения им нового преступления. Злоумышление (зло­вредность) существенно влияет на уголовно-правовую оценку деяния.

Приведенные примеры аксиом гражданско-правового, уголовно-правового, административно-правового и конституционно-правового мышления в контексте рассматриваемых нами типов правосознания позволяют сделать следующие вы­воды.

1. Качественных различий между аксиомами, характерными для разных типов правового мышления, нет, роль их и значимость везде одинакова.

2. Правовая аксиоматика заложена (в свернутом виде, в эссенции) в основ­ных правовых понятиях, характерных для каждого из типов правосознания. По­этому сами узловые правовые понятия, их содержание должны приниматься как аксиомы правового мышления.

3. Аксиомы правового мышления составляют и выражают (не буквально, но опосредованно) юридическое мировоззрение. По богатству и содержательной отчетливости аксиом можно судить о степени развитости правосознания, в том числе и профессионального. Это в равной степени относится как к индивидуаль­ному, так и к общественному правосознанию.