АРИДНАЯ ЗОНА СТАРОГО СВЕТА: ЭКОНОМИЧЕСКИЙ ПОТЕНЦИАЛ И НАПРАВЛЕННОСТЬ КУЛЬТУРНО-ХОЗЯЙСТВЕННОГО РАЗВИТИЯ

П. М. Долуханов (Ленинград)

Становится все более очевидным, что долгопериоди­ческие колебания увлажненности аридной зоны Старого Света оказывали значительное влияние на процессы рас­селения, на развитие хозяйственных структур и через посредство этих процессов — на этногенез.

Как следует из современных палеоклиматических данных, приблизительно между 30 и 16 тыс. до н. э. на большей части внетропической области Старого Света установились исключительно холодные и засушливые условия. В это время происходила активизация матери­ковых и горно-долинных оледенений. В перигляциальной зоне распространялась растительность типа перигля­циальной тундро-степи. В то же время в субтропической зоне устанавливались гипераридные условия. Такие условия сложились, в частности, на большей части тер­ритории Сахары около 20 тыс. лет назад и сохранялись там вплоть до начала голоцена¹. Согласно мнению ряда палинологов, основывающихся на изучении разрезов ал­лювиальных отложений на территории Ливана и Си­рии^[233][234], примерно тогда же гипераридные условия возник­ли на территории Ближнего Востока. Приблизительно в то же время отмечено понижение уровня Мертвого мо­ря ^[235], а также ряда озерных бассейнов на территории пустыни Руб эль-Хали ^[236]. Как показал палеотемператур- ный анализ планктонных фораминифер Эгейского моря, около 18 тыс. лет назад среднегодовые температуры по­верхности вод были на 6⁰C ниже современных при одно­временном уменьшении солености ^[237].

Максимальное похолодание и иссушение климата в ходе последнего оледенения соответствовали по времени развитию культур «зрелого» верхнего палеолита.

вплоть до бассейна Печоры, включая области классиче­ских верхнепалеолитических стоянок в бассейнах Днест­ра, Днепра, среднего Дона и верхней Волги.

Вторая область высокой концентрации верхнепалео­литических поселений располагалась на западе конти­нента, в приатлантической зоне, так называемой Франко- Кантабрии, а также на побережье Лигурии. На терри­тории Леванта число известных верхнепалеолитических памятников значительно меньше, чем памятников эпохи мустье ⁶. На территории Кавказа, где мустерские памят­ники известны практически повсеместно, область верхне­палеолитического расселения была ограничена пред­горьями Западного Кавказа. Знаменательно, что в пре­делах этой зоны плотность верхнепалеолитических поселений была довольно высокой ⁷. На территории Се­верной Африки, так же как и на большей части равнин и предгорий Средней Азии, верхнепалеолитические па­мятники не известны.

Как представляется, можно говорить о двух основ­ных зонах концентрации верхнепалеолитического насе­ления в пределах рассматриваемой территории. Первая зона соответствует перигляциальной области Централь­ной и Восточной Европы, вторая — Средиземноморью в широком смысле.

Известно, сколь опасно строить гипотезы относитель­но соответствий археологических и лингвистических общностей. В частности, представляется совершенно не­допустимым прямое отождествление археологических культур языковым или диалектным категориям. В то же время попытки найти соответствия археологических категорий надкультурного уровня каким-либо лингвисти­ческим общностям кажутся более перспективными.

Как известно, вопрос о баскско-кавказском языковом родстве длительное время обсуждается в литературе.

⁶ Ronen A. The Palaeolithic archaeology and chronology of Israel //■ Problems in Prehistory: North Africa and Levant. Dallas, 1975. P. 249—272.

⁷ Мешвелиани T.О раннем этапе верхнего палеолита Западной Грузии // Археологические изыскания. Тбилиси, 1986.. С. 109—124.

но

к. Боуда ^[238]считает, что родство между баскским и неко­торыми кавказскими языками сравнимо с близостью ин­доевропейских языков. В то же время Ю. В. Зыцарь^[239]придерживается более осторожного взгляда, считая та­кое родство не более чем гипотезой.

Весьма перспективно мнение швейцарского лингвиста Губшмида^[240][241] относительно так называемого «средиземно­морского субстрата». Основываясь на ряде лексических и структурных соответствий, Губшмид преполагает су­ществование в Средиземноморье ряда родственных язы­ков, к которым принадлежали баскский, кавказские, древневосточные языки (эламский, хаттский, хуррито- урартский), а также большое число ныне не сохранив­шихся языков.

Знаменательно, что Губшмид¹¹ усматривает струк­турные соответствия между баскским и уральскими язы­ками. Если это действительно так, то здесь можно ви­деть лингвистическое доказательство близости двух больших верхнепалеолитических зон, прослеживаемой на археологических материалах.

Распространение производящего хозяйства означало наиболее радикальную за всю первобытную историю перестройку всех сторон жизни древнего общества. Из­менения касались в первую очередь хозяйственного уклада, но отразились самым непосредственным обра­зом на социальной и культурной сферах, на демографи­ческой структуре и образе жизни.

Ныне считается твердо установленным, что наиболее ранние проявления производящего хозяйства (соответ­ствующие Докерамическому неолиту «А» и датирован­ные по С^[242]: 8400—7500 лет до и. э. ^[243][244]) проявились в об­ласти «Благодатного полумесяца» — на высоких плоско­горьях и холмистых предгорьях Загроса и Леванта — от Синая до Персидского залива.

Появлению элементов земледелия и скотоводства

предшествовала стадия сложного собирательства, архео­логическим выражением которой явились памятники натуфа. Весьма знаменательно то обстоятельство, что развитие натуфа в большой мере пришлось на холодную и влажную фазу, установленную для интервала 8— 9 тыс. лет до н. э. (10—11 тыс. лет назад) ^[245]. Вполне ве­роятно, что именно на протяжении этой фазы эпипалео- литическое население, сосредоточенное в немногочислен­ных пригодных для жизни оазисах, стало проводить эксперименты по доместикации растений и животных (частный случай «теории оазисов» В. Гордона Чайлда).

Одним из важнейших аспектов начавшейся «неолити­ческой революции» была значительная интенсификация межобщинных контактов. При этом контакты охватыва­ли как материальную, так и духовную сферы. Первые доказываются, в частности распространением обсидиа­нов: как показывают специальные анализы ^[246], обсидиано­вое сырье и орудия перевозились на расстояния, превы­шающие 800 км. Логично предположить, что осущест­вление столь сложных и многосторонних контактов требовало какого-то универсального средства межпле­менного общения. Таким мог быть индоевропейский праязык.

Проблема возникновения и распространения индо­европейского праязыка остается сложнейшей как в археологии, так и в сравнительном языкознании. Труд­ности, отмеченные выше, возникшие при попытках отож­дествления археологических и лигвистических категорий, привели Н. С. Трубецкого^[247]к отрицанию возможности применения археологических материалов для решения этой проблемы.

Как среди археологов, так и среди лингвистов поль­зуется успехом гипотеза (наиболее последовательно за­щищаемая М. Гимбутас).относительно того, что древ­нейшие носители индоевропейского языка соответствова­ли ямной культуре Северного Причерноморья. Согласно мнению американского исследователя ^[248], в конце III —■

начале II тыс. до н. э. праиндоевропейцы распространи­лись оттуда в Европу, на Кавказ и в переднюю Азию.

Советские лингвисты Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Ива­нов ^[249]выступили недавно с новой теорией относительно происхождения индоевропейского языка и индоевропей­цев. Основываясь на новой концепции индоевропейского консонантизма, на лексике, семантике, а также на соот­ветствиях с протосемитскими, южнокавказскими и древ­невосточными языками, исследователи пришли к выводу о том, что гипотетическая прародина находилась в V тыс. до н. э. в области восточной Анатолии, южного Кавказа, северной Месопотамии. Нетрудно видеть, что рекон­струируемая «прародина» находится в пределах «Благо­датного полумесяца». Принимая всю основную аргумен­тацию Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванова, можно распространить гипотетическую «прародину» на всю территорию «полумесяца», а ее нижнюю хронологиче­скую границу опустить до IX—VIII тыс. до н. э., т. е. до времени появления наиболее ранних поселений с хозяй­ством производящего типа.

По всей вероятности, первоначально индоевропей­ский праязык был языком какой-то небольшой племен­ной группы, раньше других перешедшей к земледелию и скотоводству. По каким-то причинам этот язык вскоре превратился в инструмент межплеменного общения, своего рода lingua franca древних земледельцев.

Сформулированная гипотеза обнаруживает извест­ную близость к воззрениям Н. С. Трубецкого, который считал, что «индоевропейское семейство получилось благодаря конвергентному развитию первоначально не­родственных языков», за счет взаимных контактов и заимствований. В отличие от Н. С. Трубецкого, данная теория предполагает существование реального индоев­ропейского языка, исполнявшего служебные функции.

В начале VI тыс. до н. э. на большей части внетро- пической области северного полушария установились

условия климатического оптимума: благоприятное соче­тание повышенных температур и увлажненности. На Ближнем Востоке это подтверждается как палинологи­ческими данными ^[250], так и сведениями относительно подъема уровней озерных бассейнов. Исследованиями в области междуречья Средней Азии^[251]выявлена гумид- ная фаза (Лявляканский плювиал), сопровождавшаяся возникновением сложной гидрографической сети в ныне пустынных и безводных районах.

В условиях климатического оптимума произошло ши­рокое распространение производящего хозяйства на тер­ритории Старого Света. В это время появились энеоли- тические поселения в Закавказье, на периферии Иран­ского плато, на северной и южной делювиальной предгорной равнине Копетдага (джейтунская культура), а также в бассейне Инда (Мергар). Одновременно по­лучило распространение производящее хозяйство на юго-востоке Европы.

В основе этого процесса было вовлечение в земле­дельческо-скотоводческое производство местного (донео- литического) населения. Миграционные процессы при этом имели место, но носили весьма ограниченный ха­рактер. Именно это обстоятельство определяет глубоко оригинальный характер местных раннеземледельческих культур, равно как и раннеземледельческих цивилиза­ций, возникших на их основе.

При всей их самобытности раннеземледельческие со­циальные образования поддерживали между собой раз­носторонние контакты, что достаточно определенно фик­сируют археологические материалы. Следует отметить, что ряд относимых к этому времени археологических культур явился результатом таких контактов и культур-, ной интеграции и не имеет однозначных этнических соответствий. Пример такого рода — «халафский гори­зонт», отражающий широкое распространение опреде­ленных стилей расписной керамики и архитектурных мо­делей в полиэтнической среде. Сходным по своей при­роде был процесс сложения Куро-Аракской культуры, протекавший, однако, в иной культурной и экологиче­ской среде.

Развитие и последующее угасание Куро-Аракской

культуры протекало на протяжении III тыс. до н. э., совпадавшего с началом «постоптимума»: понижением температур и влажности, вызвавшим уменьшение агро­климатического потенциала в областях раннего земле­делия. Конкретные процессы адаптации к условиям «постоптимума» определялись особенностями экологиче­ской и культурной обстановки. В ряде районов, располо­женных преимущественно в степной и полупустынной зонах, происходил процесс распада раннеземледельче­ских цивилизаций. Примерами такого рода являются угасание Трипольской цивилизации в лесостепной зоне Восточной Европы, а также исчезновение цивилизации Алтын-Намазга на юге Средней Азии.

В обоих случаях крушение раннеземледельческих цивилизаций, расположенных в крайне неблагоприятных экологических условиях, завершалось распространением в тех же местах культур, основанных преимущественно на кочевом скотоводстве. Радикальная смена хозяйст­венного уклада сопровождалась столь же глубокими из­менениями в области идеологии, культуры и соответст­вующей материальной символики. Полностью менялись образ жизни, а также направление хозяйственных и культурных связей. В ряде случаев изменения, фикси­руемые в археологическом материале, могут создать иллюзию завоевания земледельческих оазисов ордами завоевателей-кочевников. Такие завоевания неоднократ­но имели место, в особенности в позднейшие историче­ские периоды. Но в ряде случаев в действительности происходила смена хозяйственного уклада, сопровож­давшаяся глубокой культурной мутацией.

Вторая адаптационная модель наиболее отчетливо прослеживается на территории Кавказа и Малой Азии. Ее отличительной особенностью был распад межэтниче­ских культурных образований и возникновение моноэт­нических социальных образований типа вождеств. Для этих образований было свойственно социальное, иму­щественное и ремесленное расслоение; обособление воен­но-элитарной и ремесленных прослоек, а также общий значительный подъем производительных сил (особенно впечатляющим было развитие металлургического произ­водства). Напомним, что, согласно Депре^[252], установле­

ние и упрочение межэтнических границ — непременное следствие ужесточения конкурентной борьбы за облада­ние естественными ресурсами при их хронической нехват­ке. В этих условиях значительно возрастает вероятность межэтнических конфликтов и военных столкновений, ре­зультат их археологически фиксируется в слоях разру­шений: например, алтарь в слое Бейджесултан XVIIa (ок. 2800 г. до н. э.) и, особенно, Троя II (2300 г. до н. э.). Напомним, что Дж. Мелларт ^[253]сопоставляет последнее с реконструируемым им «лувийским вторжением», т. е. первым появлением индоевропейцев в Малой Азии. Представляется гораздо более обоснованным связать эти явления с локальными межэтническими конфликтами, тем более что археологические материалы, имеющиеся по Эгейскому региону, выявляют большую степень куль­турной преемственности, не оставляющей места для крупномасштабной миграции ^[254].

Наконец, третья модель, реализованная в условиях Месопотамии, свелась к возникновению протогосударст- венных структур, сконцентрированных в храмовых комп­лексах. Наиболее ярко выраженной особенностью этих структур было институирование управляющего механиз­ма, регулирующего распределение трудовых и природ­ных (в первую очередь, водных) ресурсов. Возникнове­ние протогосударственных структур было мощным стимулом дальнейшего социального, экономического и культурного развития, приведшего к возникновению вы­соких древневосточных цивилизаций.

Характерной особенностью Востока было то, что ни одна из названных моделей не реализовалась в чистом виде. С другой стороны, можно видеть постоянное взаи­модействие и взаимное проникновение укладов. Одним из наиболее типичных аспектов этого процесса было взаимодействие оседло-земледельческих и кочевнических цивилизаций и соответствующих символических систем. Как уже отмечалось, земледельческие и кочевнические уклады различались не только хозяйственным укладом и образом жизни, но и идеологическими системами и, что еще более важно, направлением хозяйственных и

культурных контактов. Уместно предположить, что в большинстве случаев (хотя и не всегда) земледельцы и скотоводы-кочевники разговаривали на разных языках.

По-видимому, Сирийская и Аравийская пустыни бы­ли тем ареалом, где первоначально возникли протосеми- тические языки. Как следует из открытий палеолита советскими экспедициями в Южном Йемене (X. А. Амир­ханов), по крайней мере, эта часть Аравийского полу­острова была заселена уже в доашельское время. В те­чение климатического оптимума как в Аравии, так и в Леванте появились поселки преимущественно скотовод­ческого типа, названные Този «пасторальным технокомп­лексом» ^[255].

Позднее «технокомплекс» и вместе с ним семито- хамитские языки распространились на всем пространст­ве пояса пустынь Ближнего Востока и Северной Афри­ки. Много тысячелетий спустя аналогичный по своей природе процесс привел к распространению тюркских языков в поясе степной Евразии.

Что касается государственных образований Древнего Востока, то они были полиэтничны и многоязычны. При этом различные этнические группы (обслуживавшиеся соответствующим языком и письменностью), не соот­ветствующие в этническом и языковом отношении основ­ной массе земледельческого населения, могли занимать верховное положение в социальной иерархии. Эти груп­пы могли быть инкорпорированы как из зоны кочевых культур (аккадская), так и из «субстратных» этнических групп (хаттская, хуррито-урартская, эламская). Лишь в XVII в. до н. э. в Малой Азии сложилось Хеттское го­сударство, соответствовавшее в языковом отношении массе земледельческого населения, появившегося здесь не менее чем пять тысячелетий назад.