Догматическая юриспруденция

Для Н.К. Ренненкампфа русская научная юриспруденция начинается с 30-х гг. XIX в., когда целое поколение молодых ученых было послано за границу, а вернувшись, они создали собственную, достаточно зрелую научную среду. Г.Ф. Шершеневич связывает окончательную зрелость русской догматики (в частности, науки гражданского права) с реформами 60 - 70-х гг. когда потребовалось готовить юристов, хорошо знающих законодательство и юридическую практику. Кроме того, русская цивилистика, как он полагает, во многом вырастала из исследований истории русского права (работы К.Д.

Во второй половине XVIII - первой трети XIX в. общим фоном, общей мировоззренческой и общенаучной платформой развития юридической науки в России была школа естественного права (в виде немецких и французских источников). На Западе, отмечает Г.С. Фельдштейн, юристы взяли на вооружение данную школу с целью вывести общие принципы права из природы человека, отыскать в ней те начала, «из которых, как из своего источника, истекали все отдельные категории права»^{[184] [185]. У нас (как и в Европе) ориентация на естественное право проявилась в растворении юридической науки в философии, религии и этике: юридический факультет стал называться отделением нравственных и политических наук, теоретическое изучение права осуществлялось в рамках дисциплины «Умозрительная и практическая философия». Следствие такого положения дел было двояким. С одной стороны, естественно-правовая философия стимулировала создание абстрактных юридических конструкций, что создавало предпосылки для появления полноценной науки о праве. Но с другой - в юриспруденции насаждался дух схоластики, далекий от подлинных нужд юридической практики, юридического образования и юридической науки в России. Г.С. Фельдштейн так конкретизирует данную мысль: «Застав западноевропейскую юриспруденцию на стадии теоретического объединения многочисленных и разнородных форм проявления положительного права, под видом учений естественного права, молодая русская наука начала питаться такими плодами, которые совершенно не соответствовали задачам данного исторического момента.}

Подлинно научный дух в отечественной юриспруденции появляется благодаря влиянию исторической школы права, в более широком смысле - благодаря повороту наших юристов к истории права и государства и широкому внедрению исторического метода. Благотворность такого поворота состояла в том, что перед юристами стояла задача не просто осваивать догматический материал Запада, а создавать свой собственный на основе русской традиции права. Это была подлинно творческая работа, положившая началу формирования оригинальной научной школы отраслевой догматики. Исторический подход был востребован также проходившей кодификацией, в основе которой лежало стремление изучить и систематизировать национальную систему права.

Поворот в сторону истории отразился и в организации юридического образования, что зафиксировал Устав 1835 г. «Соответственно изменившемуся направлению, - развивает данную мысль Г.Ф. Шершеневич, - необходимо было изменить распределение кафедр и наук в университетах. Правительство решило совершенно изгнать философию из преподавания юриспруденции и поставить последнюю на почву положительного законодательства, превратить юридический факультет в орудие истолкования и проведения в жизнь всего богатого содержания только что обнародованного свода законов... Один взгляд на распределение наук обнаруживает тенденцию правительства поставить преподавание юриспруденции в университетах в соотношение с изданным Сводом Законов.

Однако юридическое образование и юридическая наука продолжали находиться в стадии формирования. «В первой четверти XIX в., а затем и в “николаевскую эпоху” - констатирует Е.А. Скрипилев, - преподавание юридических наук сводилось по существу к законоведению, т.е. простому пересказу действующего российского законодательства, сообщению при этом отрывочных сведений из области государственного, гражданского и уголовного законодательства. Теория вопроса, историческое и философское осмысление излагаемого законодательства фактически отсутствовали»^[188].

В становлении русской отраслевой догматики (как и в целом юридической науки) важнейшую роль сыграла юридическая практика: кодификация 30 - 40-х гг. и реформы 60 - 70-х гг. XIX в. Вполне уверено можно утверждать, что потребность в усилении эффективности правового регулирования, в повышении уровня правотворчества и правоприменения в решающей степени стимулировала формирование национальной школы догматической юриспруденции. В известном смысле юридическая практика в России опережала юридиче- скую науку и юридическое образование (во всяком случае, их институциональные формы). Символический и фактический рубеж здесь, отделяющий протонауку догмы права от собственно науки, - Свод законов и Полное собрание законов Российской Империи. Сюда следует добавить, как верно указывает М.А. Кожевина, подготовку официальных и неофициальных проектов конституции, сыгравших немалую роль в становлении государственного права, разработку проектов Гражданского и Уголовного уложений, внесших существенный вклад в формирование отраслей и наук гражданского и уголовного права, судебную реформу 1864 г, приведшую к разделению гражданского и уголовного процесса, к становлению процессуаль-

192

ного права как отрасли права и отрасли науки .

Проведенная кодификация накопила опыт догматической обработки собственного законодательного материала, способствовала четкому структурированию и дифференциации отраслей права, что в исторически короткие сроки было адаптировано юридической наукой и юридическим образованием. Устав 1835 г. в значительной мере отразил структуру состоявшейся кодификации, что было шагом вперед в развитии юридической науки: она освобождалась от схоластики и переориентировалась на изучение нормативного материала России. Устав 1863 г. вводил уже 13 кафедр вместо 7 по предшествующему Уставу, а лексика последних двух Уставов предполагала не столько изучение законов, сколько изучение наук о праве. «Сравнение учебной программы юридического факультета, установленной Университетским уставом 1863 года, с аналогичной программой, закрепленной Уставом 1835 года, показывает, - справедливо замечает В.А. Томсинов, - что преподавание юридических наук в российских университетах перестало строиться на основе Свода законов Российской империи, но приобрело самостоятельную систему. Соответственно термин “законы” в названиях юридических дисциплин уступил свое место слову ”право”» . «Перечень кафедр юридического факультета, - продолжает автор, - установленный § 15 нового Университетского устава основывался на понимании научной юриспруденции как совокупности знаний о праве. Действующие законы остались объектом изучения, но главным содержанием юридического образования сделалось теперь познание природы и сущности правовых институтов, закономерностей их функционирования и развития. Соответственно этому науки, предназначенные Университетским уставом 1863 года для преподавания на юридических факультетах, стали пониматься в качестве знаний о той или иной отрасли права, а именно: “гражданское право”, “уголовное право”, “полицейское право”, “финансовое право”. “Энциклопедия законоведения” получила наименование “энциклопедии права”, “история российского законодательства” - название ^{[189] [190] “истории русского права”. Учебная дисциплина, именовавшаяся в Университетском уставе 1835 года “римским законодательством”, была представлена в новом Общем уставе императорских российских университетов как ’’римское право”. Новое понимание научной юриспруденции проявилось не в одних названиях, но и в содержании отраслевых юридических наук. В нем стала выделяться теоретическая или общая часть: теория государственного права, общая часть гражданского права, общая часть уголовного права»[191].}

Вместе с тем о роли кодификации были и другие мнения. Так, видный юрист рубежа XIX - XX вв. Г.С. Фельдштейн, признавая выдающееся значение кодификации для русской юридической науки, в то же время считал, что кодификационные акты, официально зафиксировав существующее российское государство и право, в дальнейшем тормозили развитие юридической догматики. Николаевский режим воспринимал вполне естественное приращение догматического материала (новые понятия и конструкции) как ревизию основ монархического государства. «Большинство исследователей, - объясняет ученый, - склоняется к мысли, что только после появления Полного собрания законов и Свода у нас стала возможна и осуществилась научная разработка права. В действительности этот взгляд не более как выражение несбывшихся надежд составителей этих памятников. Н. Коркунов, говоря о догматических работах по государственному праву в нашей литературе, справедливо, на наш взгляд, указывает, что “Свод законов не мог не остановить развития зародившейся литературы государственного права... Неблагоприятные условия для развития научной деятельности в течение второй четверти нынешнего (XIX) столетия... должны были и действительно привели к полному упадку догматической разработки государственного права”. Сказанное им вполне применимо и к области догматической разработки уголовного права, которая не могла не страдать от того, что при помощи Свода была замещена и вытеснена догматизация исторических наслоений нашего права и приведение его в научную систему. Мы увидим, как благодаря общей совокупности условий, в которые была поставлена научная разработка права в николаевскую эпоху, стала невозможной начавшаяся в нашей литературе плодотворная работа...»^[192].

Интересный штрих для характеристики нашей отраслевой юридической науки второй половины XIX - начала XX в. дают сетования Г.Ф. Шершеневича на ее отрыв от практики. «До половины XVIII века, - рассуждает он, - юридические факультеты на Западе пользовались таким уважением со стороны практики, что на их усмотрение и заключение присылались наиболее трудные дела. Настоящее время дает не менее доказательств полного единения науки и судебной практики. Какая масса сочинений выходит из-под пера практиков, которые сегодня занимают судейское кресло или адвокатскую трибуну, а завтра восседают на кафедре в качестве профессора, и наоборот. Постоянные юридические съезды обнаруживают самую тесную связь между теоретиками и практиками»^[193]. «Ничего подобного не замечается в России, где не только нет общения между теорией и практикой, но, напротив, обнаруживается какая-то неприязнь, враждебность между теоретиками и практиками. Первые считают содействие правосудию ниже своего достоинства и относятся несколько презрительно к судебной практике, а на попытку отдельного ученого прийти на помощь суду смотрят как на измену научному делу. Вторые со снисходительной улыбкой посматривают на кабинетные эксперименты ученого, не имеющие никакого к ним отношения и, предполагая унизить значение науки, указывают на неумение ее воспитанников составлять канцелярские бумаги»^[194].

Действительно, такое положение дел представляется вполне типичным для России. Наше государство всегда предпочитало иметь собственных чиновников - специалистов в области правотворчества, а не обращаться каждый раз к университетской профессуре. Опыт Российской Империи и Советского государства говорит именно об этом: если была необходимость подготовить нормативный акт, власть поручала аппарату это сделать. Зависеть в таком важном деле от людей науки, как правило, не привыкших к дисциплине и не имеющих точного представления о подлинных целях и интересах государства, власть считала неблагоразумным. Понятно, что постоянно происходил обмен кадрами между госаппаратом и учреждениями юридической науки и образования, но главной базой правотворческих кадров был все-таки аппарат. Чиновник, владеющий юридической догматикой, всегда оказывался полезней, чем ученый-юрист, знающий догматику, но далекий от процесса реального правотворчества. Относительный разрыв между юридической практикой и наукой говорил также и об академической свободе, которой пользовались люди науки. Невнимание со стороны государства к научным разработкам свидетельствовало, в частности, о том, что ученые были свободны в выработке конструкций, не нужных власти или даже способных помешать ей при решении поставленных задач. Государство готово было терпеть и финансировать творческие поиски отраслевой науки, часто не имевшие шансов воплотиться на практике.

1.3.