Формирование жанра романа-семейной хроники и его развитие в русской и мировой литературе ХІХ-ХХІ столетий

Появление в XIX-XXI вв. многочисленных произведений, с большей или меньшей точностью определяемых как семейные хроники, - явление общеизвестное. Специфика жанрового типа, как и всякого иного, во многом определяется его происхождением; семейная хроника по ряду признаков, несомненно, может быть соотнесена с социально-бытовым романом, получившим развитие в литературе XVIII-XIX столетий.

Э. Золя через историю семьи раскрывает историю общества. «Семья и эпоха становятся ключевыми понятиями. В дальнейшем формы их взаимодействия будут меняться, но типология общего принципа приобретет универсальный характер»^[431]. Иными словами, проблемы генезиса и истории романа-семейной хроники остаются «актуальной темой для современных литературоведческих исследований»^[432].

Романы о нескольких поколениях присутствуют во многих национальных литературах. В немецкой литературе самыми известными романами-семейными хрониками являются «Будденброки» Т. Манна и «Бильярд в половине десятого» Генриха Бёлля.

Во французской литературе этот жанр представлен двадцатью томами о Ругонах и Маккарах Э. Золя, романом Жана-Ришара Блока «.и компания», «Хроникой семьи Паскье» Жоржа Дюамеля, «Высокими мостами» Жака Лакретеля, «Семьею Буссардель» Филиппа Эриа, «Сильными мира сего» Мориса Дрюона, «Семьею Резо» Эрве Базена, романом «Человек приходит в мир» Андре Вюрмсера, а также «Семьею Эглетьер» Анри Труайя. К этому же жанру можно отнести и историческую пенталогию «Проклятые короли» М. Дрюона.

Самой известной из английских семейных хроник стала «Сага о Форсайтах» Дж.

В украинской классической и современной литературе жанр семейной хроники проявился в творчестве А. Свидницкого. Его роман «Люборацкие» можно считать каноническим образцом жанра. Близким к семейной хронике разновидностям прозы можно отнести русскоязычные произведения «Братья- близнецы» Олексы Стороженко и «Пан Халявский» Квитки-Основьянеко, а также украиноязычные романы «Мария» и «Волынь» Уласа Самчука, «Петрий и Довбущуки» и «Столпы общества» Ивана Франка, «Тени исчезающие» («Тні зникомі») Валерия Шевчука и «Почти никогда наоборот» («Майже николи не навпаки») современной буковинской писательницы Марии Матиос. Сама по себе малороссийская традиция семейных хроник и романов о семье требует особого рассмотрения. В польской литературе к жанру семейной хроники близок роман-тетралогия Марии Домбровской «Ночи и дни».

На протяжении XIX-начала XX вв. и критика, и массовый «русский читатель знали почти наизусть такие произведения, как-то: "Семейная хроника. Детские годы Багрова-внука" (С.Т. Аксаков); "Иван Иванович

Выжигин", "Петр Иванович Выжигин" (Ф.В. Булгарин); "Воротынцевы", "Последний из Воротынцевых" (Н.И. Северин); "Господа Головлевы", "Пошехонская старина" (М.Е. Салтыков-Щедрин); "Хроника четырех поколений" (Вс.С. Соловьев); "Захудалый род: семейная хроника князей Протазановых" (Н.С. Лесков); "Гарденины: их дворня, приверженцы и враги" (А.И. Эртель). Были, конечно, и другие произведения с элементом хроникальности (Зарин А.Е. "Двоевластие"; "На изломе"; А. Шардин "Род князей Зацепиных" и проч.). Большая часть их, к сожалению, совершенно забыта»^[433].

Собственно традиция семейных хроник в русской литературе начинается с творчества С.Т. Аксакова, М.Е. Салтыкова-Щедрина и Вс.С. Соловьева. Предысторию этого жанра и иные формы репрезентации семейной истории в словесности мы рассмотрим ниже.

Известно, что М.Ю. Лермонтов в 1840 г. говорил В.Г. Белинскому о своем замысле обширной трилогии «из трех эпох жизни российского общества (века Екатерины II, Александра I и настоящего времени), имеющих между собой связь и некоторое единство»^[434].

Ранняя смерть оборвала замыслы поэта, но можно сделать предположение, что он замыслил нечто вроде романа-семейной хроники. Сам факт такого замысла показателен, так как он отражает общие тенденции развития литературы XIX в. Возникшее в России в конце 40-х гг. XIX в. увлечение мемуарами, по наблюдению С.И. Машинского, «отражало возросшую потребность общества в глубоком познании жизни, ее противоречий и закономерностей»^[435].

Для нашей темы это наблюдение актуально, так как Всеволод Соловьев упоминал об использовании неких записок. В предисловии к роману «Сергей Горбатов», открывающему пенталогию, он писал: «В старинном бюро, в одном из бесчисленных ящиков, я нахожу маленькие тетрадки, мелко

исписанные на французском языке. Это заметки, отрывки из воспоминаний разнообразно и интересно проведенной молодости. Они нередко будут служить материалом для рассказа, который я озаглавливаю именем их автора»^[436]. Позже в беседе с критиком А.И. Измайловым он признал, что это вымысел. Примечательно и то, что романист получал письма с вопросами, где именно (в каком уезде обширной Тамбовской губернии) живут его герои - дворяне Горбатовы.

Обращая внимание на такие обстоятельства, мы рассматриваем мемуарную традицию русской словесности в качестве литературного источника и своего рода предтечи «Хроники четырех поколений» в аспекте формирования жанра в общем плане и генезиса определенных тем и мотивов произведения.

В статье украинской исследовательницы Наталии Порохняк «Роман- сімейна хроніка з погляду літературознавчої антрології» отмечаются некоторые аспекты интересующего нас жанрового типа.

В семейных записках и личных воспоминаниях подробно раскрывалось прошлое дворянских фамилий, присутствовали художественные переложения родовых преданий, освещались воспоминания о детстве, описывались семейный быт, патриархальные нравы, рассматривались аспекты частной жизни именитых семей. В данном контексте (осознавая неполноту приводимого списка) мы можем назвать записки графини Н.П. Шереметевой (княгини Долгоруковой), А.Т. Болотова, князя И.М. Долгорукова, М.В. Данилова, И.И. Дмитриева, М.А. Дмитриева, С.Н. Глинки, Н.И. Греча, С.В. Скалон и многие другие.

Этот перечень «можно продолжить, поскольку письменное изложение семейных преданий и собственных воспоминаний в дворянской среде было явлением массовым. Иначе говоря, уже в записках конца XVIII-XIX вв. мы видим весьма «прихотливую манеру организации повествования, осложненную многочисленными анахронизмами, эллипсами, вставками. В какой-то степени эти тексты можно назвать своего рода "текстами сознания", где подобная спонтанность, отражающая работу памяти, была закономерной. Поэтому слова "записки", или "воспоминания", или "главы из воспоминаний", "письма" как раз и фиксируют подобную фрагментарность»^[438], нестабильность и нелинейность повествования «как

439 допустимую для данного»^[439] жанра.

Для нас это наблюдение является важным, так как для анализируемого жанра романной прозы необходимо отметить ведущую его черту - линейную хроникальность, которая еще полностью не сформировалась в семейных записках, где ставились и решались несколько иные задачи и использовались иные средства композиционной организации текста.

В мемуарах действительность представлялась непосредственно, как бы в своей полной реальности.

Порою и аксаковская «Семейная хроника», ставшая важной вехой в формировании художественных семейных хроник, воспринималась как произведение мемуарное^[442].

Успех произведения С.Т. Аксакова у современного автору читателя объяснялся не только его художественными достоинствами. «Г ораздо важнее было другое обстоятельство, - писал Чернышевский, - то, что эта книга удовлетворяла слишком сильной потребности нашей в мемуарах, потребности, находящей себе слишком мало пищи в нашей литературе. В самом деле, у нас вовсе нет мемуаров, относящихся до современной эпохи, - решительно нет. А потребность в таких мемуарах очень сильна. Только из одной беллетристики мы можем литературным образом расширить наше знание о том, что недавно делалось или делается вокруг нас. Но дело ясное, что одна беллетристика недостаточна в этом случае. Мемуары везде являются во множестве, везде читаются с жадностью, везде приносят много и пользы и наслаждения; у нас только нет и нет мемуаров. "Да где же они? Давайте их!"»^[443]. В этом рассуждении Чернышевского обращает на себя внимание резкое противопоставление мемуарного жанра собственно художественной словесности.

Итак, в развитии русской и западноевропейской прозы XIX в. две жанровые линии - мемуарной хроники и романа - нередко скрещивались. На это обстоятельство в свое время обратил внимание Герцен. «В литературе действительно все поглощено историей и социальным романом, - писал он в 1857 г.

современного человека под прозрачной маской романа или просто в форме воспоминаний, переписки»^[444][445].

В одних случаях автобиографические и мемуарные мотивы широко проникали в роман. В других случаях «под прозрачной маской романа» выступали произведения мемуарные. Развитие реализма модифицировало некогда строгие жанровые границы искусства. Становилась все менее определенной демаркация, например, между рассказом и очерком, романом и повестью, драмой и комедией. Это был процесс, отражавший неуклонное сближение литературы с действительностью, быстро развивающуюся способность литературы поднимать все более широкие и сложные пласты жизни, для изображения которых традиционные жанровые рамки оказались слишком тесными.

Этим же объясняется и появление многих новых разновидностей романа: романа в письмах, романа-автобиографии, мемуарного романа, романа-поэмы и т.д. К середине XIX в. роман становится многообразным по своим формам. Как писал один из критиков той поры: «Если всмотреться хорошенько в деятельность современных нам и старых романистов, окажется, что видов романа создалось гораздо больше, чем обыкновенно принимается их в трактующих об этом предмете учебниках»445.

Вполне закономерно, что автор художественного произведения в изображении действительности широко пользуется правом на художественный вымысел. Между тем как в мемуарах эта действительность предстает как бы сама по себе, в непосредственном отражении конкретных фактов, явлений, событий. С точки зрения познавательной задачи, мемуары в глазах читателей обладали, таким образом, определенным преимуществом. Так, по крайней мере, смотрел современный читатель на аксаковскую «Семейную хронику», сопоставляя ее, например, с «обычным» мемуарным произведением. Того же мнения придерживались некоторые критики и

исследователи, например, известный пушкинист Модзалевский считал аксаковскую трилогию мемуарным произведением^[446].

Гончаров во вступлении к своему автобиографическому очерку «На родине» заметил, что все описываемое в нем «не столько было, сколько бывало», и что он, как автор, желал бы, чтобы в этих воспоминаниях «искали не голой правды, а правдоподобия»^[447].

В традиционных мемуарах автор-рассказчик всегда воспринимается как один из персонажей исторического сюжета, как один из участников событий, о которых он повествует. Поэтому образ автора естественно воспринимается как лицо, представляющее ту же действительность, которую он воссоздает, а не как нечто постороннее по отношению к ней. В художественной прозе соотношение между автором-повествователем и реальностью, им воссоздаваемой, иное. «В романе - даже самом автобиографическом, - автор и герой не отождествлялись, хотя бы герой и являлся "рассказчиком"; не отождествлялись потому, что герой воспринимался как принадлежащий другой, художественно отраженной действительности»^[448].

Оригинальность соловьевской «Хроники.», по сравнению с мемуарами, - в специфическом соотношении между историей и вымыслом, между ощущением подлинности изображаемых событий и художественным их восприятием. Достижение Всеволода Соловьева как художника состояло именно в том, что он заставлял читателя уверовать в подлинность всего происходящего и вместе с тем ни на один момент не забывать, что перед ним произведение искусства.

Возвращаясь к наследию С.Т. Аксакова, отметим, что в его «Семейной хронике», по мнению В.В. Кожинова, «как бы содержатся семена или, точнее, завязи всей будущей русской прозы»^[449].

Итак, классическим образцом анализируемой нами жанровой формы является «Семейная хроника» С.Т. Аксакова (1856), оказавшая, по утверждению ряда исследователей (В.В. Кожинов, С.И. Машинский и др.), значительное влияние на развитие русской прозы XIX в. и, в первую очередь, на появление и укоренение в ней «мысли семейной». В.В. Кожинов отмечает: «аксаковская книга стала своего рода прообразом величайших семейных романов "Война и мир" и "Анна Каренина" Л.Н. Толстого, "Подросток" и "Братья Карамазовы" Ф.М. Достоевского»^[450], а также повести И.А. Бунина «Суходол» (1911)^[451].

Если же рассматривать динамику жанра, то стоит сугубо отметить специфику темпорального построения аксаковской «Семейной хроники». Все повествование, как сугубо отмечает Н. А. Николаева, построено по строго линейному принципу: « у каждого из героев в сюжете "Семейной хроники" есть своя функция, а не индивидуальная история жизни, как в семейных записках. В организации материала можно выделить принцип выстраивания оппозиций, накладывающихся на простую линейность развертывания событий»^[452](выделено мною - Е.Н.).

Для нашего исследования важно отметить, что и развитие действия в «Детских годах Багрова-внука» подчинено хронологическому принципу. Важной особенностью данного произведения является не ретроспективное описательство и пересказ исторических анекдотов (примечательных случаев), а идея и концепция формирования личности, связывающие это «Детские годы» «с традицией романа воспитания. По словам самого автора,

его интересовал сам процесс формирования личности ребенка, детский мир, созидающийся постепенно под влиянием ежедневных новых Тем не менее, повествование организовано еще и точкой зрения взрослого рассказчика, вспоминающего себя мальчиком, анализирующим каждый шаг ребенка, его впечатления, и тем самым выстраивающим определенную стратегию расположения эпизодов»^[453], подчиняющуюся линейно-хронологическому принципу.

Рассматривая «Семейную хронику» «в контексте традиции мемуарных семейных записок XVIII-XIX вв., мы должны отметить, что здесь происходит трансформация нарративной структуры в сторону ее большей организованности, что позволяет говорить о процессе романизации документального жанра»^[454]в творчестве С.Т. Аксакова.

Подобные наблюдения и размышления особенно ценны ввиду того, что книги С.Т. Аксакова были любимым чтением Вс. Соловьева в годы его отрочества и юности, а их автор был желанным гостем в хлебосольном соловьевском доме. Таким образом, можно сказать, что формируется определенная преемственность от С.Т. Аксакова к Вс. Соловьеву, создавшему «Кронику четырех поколений» (1881-1886 гг.), с которой связаны дальнейшие судьбы жанра в отечественной словесности.

Соловьевская пенталогия, посвящена событиям в России со времен Екатерины II до сороковых годов девятнадцатого века. Именно с нее начинается «..длинная череда многотомных семейных романов, "мыльных опер", включая все современные, в России. Так что Соловьева можно считать отцом-основателем жанра (выделено мною - Е.Н.). До него Ф.В. Булгарин и С.Н. Бегичев пытались написать что-то подобное, но там «далее второго поколения дело не пошло. Концепция создания соловьевских романов восходит к традициям И.И. Лажечникова, М.Н. Загоскина и Р.М. Зотова. Вместе с реальными лицами действуют воображаемые (иногда

очень нелепо выставленные) персонажи, которых благодаря мастерству и несомненному таланту писателя можно всерьез принять за некогда бывших. В этом смысле романы Соловьева возвышаются над лажечниковскими и особенно зотовскими. Итак, своеобразным отражением ситуаций, имевших место в действительности, являлись в нашей литературе две вымышленные династии: Головлевы и Горбатовы; одна - порождение таланта Салтыкова- Щедрина, другая - Всеволода Соловьева»^[455].

Если для салтыковских произведений, посвященных описанию судеб дворянских родов, характерны обличительный тон и сатирический пафос, то для соловьевской пенталогии стал определяющим иной подход - реалистическое и отчасти лирическое изображение жизни русской аристократии в XIX в.

Уже, будучи зрелым художником со сложившейся манерой письма, хорошо известным читающей России, Всеволод Сергеевич Соловьев приступает к созданию романа, в котором он задумал отразить историю четырех поколений дворянской семьи. Первая книга пенталогии была написана в 1881 г.; вторая и третья соответственно в 1882 и 1883 гг.; четвертая и пятая - в 1884 и 1886 гг. Можно заметить, что первое произведение нового жанра появилось в русской литературной традиции за 15 лет до аналогичного явления в Европе (романа Томаса Манна «Будденброки»).

В это время становится все более определенным то, что через ряд эпизодов из жизни одного человека или же через одну биографию не всегда возможно отобразить полную картину социально-культурных и политических изменений в жизни общества. Насущная необходимость в реализации этой потребности рождает в различных странах у разных писателей новые формы литературных произведений.

Всеволод Сергеевич Соловьев не имел первоначального плана создать роман-семейную хронику. По признанию самого писателя, высказанному им

в финале жизни в беседе с критиком А.И. Измайловым, изначальный план «Сергея Горбатова» далеко не имел широты и «пространности, какие его отличают теперь»^[456]. Горизонты художественного мировидения автора {^роники.» расширялись по мере того, как продвигалась его работа. Блистательно, или драматически, завершилась одна эпоха в жизни дворян Горбатовых, начиналось новое царствование и, соответственно, новые обстоятельства эволюции бытия русской аристократии, новые нравы «соблазняли его к показанию того, что как соответственно этому изменялась личная жизнь русского дворянина, вырисовалась галерея новых лиц, новых фаворитов, - и огромное полотно ширилось и ширилось»^[457].

Такой стиль художественного мышления способствовал появлению и иных модификаций художественной прозы у других писателей. В частности, это привело к появлению жанра романа-эпопеи (в т.ч. «Война и мир» в России, «Разгром» Э. Золя во Франции), а также социально-бытового романа, где с той или иной степенью происходило обобщение явлений эпохи. Таковыми мы считаем «Петербургские трущобы» и «Панургово стадо» Вс. Крестовского, а также «Соборяне» и «На ножах» Н. Лескова.

Итак, во второй половине XIX в. оформилась тенденция расширения тематики, проблематики и поэтики жанра романа, его архитектоники и особенностей языка. Образно говоря, произошло «растекание мыслью» вширь (синхронно) по горизонтальному срезу времени. Насущные потребности литературного развития эпохи поставили множество проблем, разрешение которых, включая определение причин генезиса тех или иных явлений, почти не осуществлялось. Xотя именно развитие литературы в этом направлении значительно обогатило коллекцию жанров и поэтических приемов мировой словесности.

Развитие проблематики и поэтики «по вертикали» (диахронно) рождает «семейную хронику» как особый жанр по возможности изображения

генезиса явлений эпохи. Потребность в создании большого романа проявляется все более настойчиво «уже в начале двадцатого века. В "Будденброках" Т. Манна. в форсайтовском цикле Голсуорси то смена поколений, то многообразие деятельности человека в широкой сфере социальных связей, на протяжении долгих лет поглощают внимание пытливых художников»^[458].

К этому можно добавить, что многое в литературном развитии (как показал еще В.М. Жирмунский) обусловлено общими закономерностями, проявляющимися в разные времена и у разных народов. Так, например, Т. Манн задумал роман об «истории гибели одного семейства» в конце XIX в.^[459], независимо от него М. Горький начинает реализовывать замысел об истории одной семьи с 1812 по свое время^[460].

В общих чертах художественный проект у Максима Горького сложился уже в конце XIX в. и был частично реализован в произведениях «На плотах» (1895), «Наваждение» (1896), «Фома Гордеев» (1899, где есть интересный рассказ об истории купеческой фамилии); «Мужик» (1890). Как отмечала В.А. Максимова, «уже тогда М. Горький проявлял «интерес к теме поколений»^[461].

Общим местом в работах горьковедов стало упоминание о готовом замысле романа «Дело Артамоновых» в беседах со Львом Толстым в 1901 - 1902 гг. и с В.И. Лениным в 1910 г. (Это отмечают А.И. Овчаренко; Е.Б. Тагер; С.В. Касторский; А.И. Волков; И.С. Нович.) Однако свой замысел писатель смог реализовать только после завершения существования русской буржуазии как таковой (вследствие общероссийской катастрофы в 1917 г.).

Итак, появление романов Д.Н. Мамина-Сибиряка «Приваловские миллионы» (1884), И.С. Рукавишникова «Проклятый род» (опубл. в 1914 г.),

А.М. Горького «Дело Артамоновых» (1925) было продиктовано запросами времени и имело как общественный, так и художественный резонанс. Каждая семейная история рассматривается здесь с точки зрения кардинальной проблемы века - противоречий быстроразвивающейся цивилизации, охватывающей все уровни личного и социально-экономического бытия. Реально-историческое время и время индивидуально-психологическое в этих романах неразрывно, более того - объективный ход истории «подчиняет и вбирает в себя представления и ощущения персонажей. Эта форма повествования сохраняет черты традиционности, восходящей к семейной хронике XIX в., и одновременно под влиянием развивающихся буржуазных социально-экономических отношений вносит свои коррективы в структуру текста»^[462].

Как неоднократно отмечали исследователи, в основу «Дела Артамоновых» М. Горький положил не столько историю трех поколений буржуазной семьи Артамоновых, сколько историю их «дела». А это способствовало, в свою очередь, социальной актуализации сюжета, а также усугубляло социально-экономическую проблематику. В романе на примере одной семьи и истории одного класса отразились многие проблемы становления национального предпринимательства (если использовать современную терминологию, то бизнеса средней руки). Предшественником А.М. Горького в изображении семьи в период формирования русского капитализма стал Д.Н. Мамин-Сибиряк, новаторски осветивший аспекты и явления экономическо-бытового характера и поставивший себе цель написать объемный и многоаспектный цикл, подобный «Ругон-Маккарам». Как известно, им была задумана целая серия романов по художественной модели известной «саги» Золя. Роман «Приваловские миллионы» (1883) отражает не только процесс развития крупного бизнеса на Урале, но и внутрисемейные отношения с учетом локального своеобразия: традиционный

бытовой и психологический уклад, местные нравы, этнографические (а точнее, этнические, субэтнические и социальные типы) и т.п.

После 1917 г. русская литература в метрополии и в рассеянии не забыла этот жанр. Все, что создали авторы за этот период, естественно, неравноценно. Однако каждый писатель, работавший в жанре семейной хроники, так или иначе, продолжал традиции своих предшественников. Советские семейные хроники пользовались в семидесятых годах оглушительной популярностью независимо от их литературных достоинств и художественного уровня, как, впрочем, и исторической объективности. В таком контексте стоит вспомнить произведения «Русь» П. Романова, «Журбины» Вс. Кочетова, «Строговы» Г. Маркова, «Занины» В.Н. Трапезникова, пряслинскую трилогию Ф. Абрамова, «Любавины» В. Шукшина, «набатовскую» хронику Ф. Таурина, а также романы А. Иванова «Вечный зов» и П. Проскурина «Судьба», историческую хронику Е. Федорова «Каменный пояс» и др. Подобные аспекты представлены также в получившем популярность в английском переводе у западного читателя романе Нины Федоровой «Жизнь», произведениях Владимира Максимова «Семь дней творения» и «Карантин», а также в автобиографическом сочинении Ирины Головкиной (Римской-Корсаковой) «Побежденные».

В качестве некой общей тенденции можно отметить, что семейные хроники возникают в те исторические периоды, когда социальные катаклизмы и порождаемые ими следствия не способствуют благоприятному существованию семьи как общественного института. По верному, но ироничному замечанию Дмитрия Быкова, кризис Германии вызвал к жизни манновских «Будденброков», кризис британской империи - голсуорсовских «Форсайтов», а «перерождение российской империи в советскую - "Дело Артамоновых". кризис сталинизма породил "Журбиных" в творчестве Всеволода Кочетова; отчетливый упадок уже советской империи вызвал к жизни жанр эпигонской, могутно-почвенной. семейной саги в исполнении Г. Маркова ("Строговы"), А. Иванова ("Вечный зов"), П. Проскурина

("Судьба" с двумя продолжениями). На гибель СССР успел отреагировать один Василий Аксенов: "Московская сага" была одновременно и пародией на семейно-исторический роман, и первой пробой многих современных приемов»^[463]. К такому наблюдению стоит добавить, что роман Орхана Памука «Джевдет-бей и сыновья» был вызван кризисом турецкого государства на рубеже 1970-80-х гг., а роман Исабель Альенде «Дом духов» - трагическими событиями в Чили.

В современной русской литературе жанр семейной хроники представлен получившими популярность благодаря экранизациям романами Василия Аксенова «Московская сага», Григория Ряжского «Дети Ванюхина» и «Дом образцового содержания», Семена Малкова «Две судьбы», а так же менее известными романами Елены Арсеньевой «Русская семейная сага», Дмитрия Вересова «Семейный альбом» и другими произведениями. Определенные черты семейной хроники можно обнаружить в биографическом романе Людмилы Улицкой «Медея и ее дети»^[464].

Завершая исторический обзор романов-семейных хроник, отметим, что русская литературная традиция способствовала возникновению семейных хроник в отечественной словесности. Однако на формирование жанра оказало влияние также и то, что в трудах В.М. Жирмунского получило определение «типологических» факторов развития литературы. Литературное развитие на протяжении XIX-XX вв. знаменовалось не только возникновением новых тем и направлений, но и серьезными модификациями системы литературных жанров, а также увеличением удельного веса романного жанра в литературе.

1.2