Мир православия в романе «Княжна Острожская»

В XVI столетии на Украине сложилась напряженная ситуация из-за противостояния католиков и православных, которое захватило все слои населения. Тогда у многих возникло стремление заниматься миссионерской деятельностью и привлекать к своей вере как можно больше людей, порой не без корыстных целей.

В романе отражена лишь предыстория религиозных распрей между православной и католической церквами. Всеволод Соловьев детально характеризует духовное состояние представителей двух исповеданий. Он считал, что основными недостатками православного общества в XVI в. были мракобесие, разобщенность, а также оскудение веры и благочестия, а католического - вероломство и жестокость^[132].

Данная идея предопределила основное историософское содержание произведения. Поэтому писатель не только разработал оригинальный сюжет, ввел в текст отступления-размышления, но и создал своеобразную систему персонажей романа, с помощью которой выражено авторское представление о личности в ее взаимоотношениях с обществом, историей и религией, а также «о типах самого человека в связи с различиями национальностей, конфессий, характеров, социальных ролей, психологических установок и идеологических позиций»^[133]. Центральным композиционным приемом в «Княжне Острожской» является противопоставление. Уже в начале повествования автор разделяет

персонажей на поборников православия (Константин Острожский, Гальшка и князь Сангушко) и сторонников католичества (княгиня Беата, иезуит Антонио).

Всеволод Соловьев демонстрирует, что, кроме главных героев (князя и княжны Острожских, князя Сангушко), все остальные христиане весьма далеки от идеалов Евангелия. К примеру, описывая жизнь православных в Литве и украинских княжествах, романист отмечал, что «хотя в XVI в.

В диалогах второстепенных персонажей прозаик отметил, что основным недостатком представителей православной церкви (как клириков, так и мирян) явилось отсутствие чувства единства и ответственности за ближних перед Богом. Так, например, в первой части романа, в главе, посвященной описанию празднеств по случаю дня ангела Константина Острожского, приводится диалог гостей князя, размышляющих о «повреждении нравов» в православной церкви: «И срам-то какой: духовенство православное так и лезет в Краков с жалобами друг на друга. Эти пастыри духовные, столпы нашей веры, ругаются, как псы, тайно задаривают дьяков королевских, ищут как бы извести друг друга» (с. 51).

В одной из сцен первой части романа второстепенные герои, православные шляхтичи, рассуждают о духовном состоянии своих

священников: «Что такое наша вера святая, что отдают ее на посмешище и позор великий? И сами пастыри духовные чинят всякие беззакония. И год от года все хуже и хуже. Сначала один волк был, львовский епископ Арсений, тот, что грабил и разорил весь монастырь Уневский, а теперь каждый епископ, каждый архимандрит - зверь лютый и разоритель» (с. 51).

Князь Константин Острожский, один из главных героев романа, обладал даром духовного рассуждения. Вслушиваясь в диалог шляхтичей о церковных проблемах, он говорит, что причина всех неурядиц христианских обществ заключается в том, что сами люди далеки от идеалов евангельской правды: «Не забывайте, что дело церкви Божьей - прежде всего дело рук человеческих.

Само духовенство было необразованно; представители высшей иерархии, вышедшие из знатных фамилий, часто смотрели на свой сан «как на выгодное и доходное место, и завидовали той роскоши и великолепию, которыми окружали себя католические епископы. Корыстолюбие, распущенность нравов господствовали среди православного духовенства. Масса православного населения не находила поддержки среди своих духовных пастырей» (с. 45).

Нравственное разложение и отсутствие просвещения стали характерными явлениями для восточного христианства тех лет. В ХХ в. об этом писал, опираясь на источники XVI в., историк русского богословия, протоиерей Георгий Флоровский: «Современники с горечью говорили о "великом грубиянстве и недалекости" местного клира Политические вопросы интересовали западнорусских епископов много больше, чем вопросы веры, - и вместо богословия учатся хитрости человеческой, адвокатской лжи и диавольскому празднословию. XVI в. кончается

отпадением в унию»^[136]. Таким образом, картина нравов, изображенная Соловьевым в произведении, находит подтверждение в документальных исторических материалах.

Первая половина XVI в. и последовавший за ней предуниатский период характеризовались значительным оскудением благочестия и веры среди высшего и среднего духовенства православной церкви. В это время участились лихоимство, вооруженные грабежи (в терминологии того времени - «наязды») отрядов, подчинявшихся епископам; процветали непотизм, взяточничество, казнокрадство, распутство. Интересы народа и собственно церковные нужды мало волновали тогдашних владык. Печальное положение православия в западнорусских землях описали известные дореволюционные историки Д. Бантыш-Каменский, С.М. Соловьев, московский митрополит Макарий (Булгаков). Об этом же повествуют советский исследователь К.Е.

Для анализа системы образов в произведении мы рассматриваем принципы, использованные Соловьевым при их изображении. По наблюдениям А.В. Лексиной, Всеволод Соловьев с первых страниц романа подчеркивает глобальность религиозного конфликта, создавая оригинальную экспозицию положения духовной жизни Волыни XVI в. Для усиления эмоционального воздействия на читателя писатель использует песенно­былинную лексику с ее традиционными эпитетами («святая вера», «козни вражеские»), а драматический пафос автора достигает предельной символизации в описании обостренности религиозного конфликта: «А с Запада надвигалась страшная, черная туча - в Риме уже давно зорко следили за Польшей и Литвою, давно уже решили использовать самые яркие средства, чтобы окончательно укрепить шатавшуюся власть папы в Польше и подчинить той же и Литву православную. Сбирали дружину непобедимую

для завоевания Востока, дружину, невидимые стрелы которой были насквозь пропитаны смертоносным ядом, дружину, созданную адскою силою и святотатственно носившую имя Иисуса.» (с. 6).

Выше мы уже отмечали, что между проблематикой повести Н.В. Гоголя «Тараса Бульба» и соловьевской «Княжны Острожской» наличествует некоторая (генетически предопределенная) общность. Однако подход Соловьева все же отличается от гоголевского: если Гоголь обобщает проблему, заявляя ее от имени всего народа («Известно, какова в Русской земле война, поднятая за веру: нет силы сильнее веры»), то Соловьев использует в объяснении проблемы концепцию своего отца о доминирующей роли личности в истории. И такой личностью в романе становится магнат Константин Острожский.

Отмечая в романе такое положение вещей, автор показал, что негативным влияниям эпохи противостоял Константин Острожский, который пытался сохранить патриархальные устои. В замке магната соблюдались посты, исправно посещалась церковь, неутомимо преследовалось пьянство.

Князь Острожский, как его изображает Вс. Соловьев, был одним из надежнейших оплотов православия. На протяжении всей жизни он вел активную борьбу с католиками. Магнату понадобилось приложить множество усилий для сохранения православия в своей стране. Родная вера была для него превыше всего, ибо «тяжелое то было время: протестантство и арианство распространялись в крае, и церковь русская теряла немало своих членов; иноверное правительство польское если еще и не явно враждовало с нею, то, во всяком случае, равнодушно смотрело на ее бедствия и ничуть не заботилось о ее выгодах» (с. 12).

Протестанты и католики активно пропагандировали свою волю среди населения, и весьма небезуспешно. Редкие религиозные торжества, проводимые в Остроге, придавали князю Константину надежду на то, что удастся укрепить православную веру в своих владениях, на Волыни. В минуты церковных служб князь был необыкновенно красив, словно тепло исходило от него. «Давно уже не видали князя с таким радостным лицом, как во время освящения придела. но эта роскошь одежды не была плодом его собственной заботливости: он так оделся, потому что так одел его приставленный к его гардеробу шляхтич. Если бы ему принесли старое платье, он надел бы и его и никогда не заметил бы этого - он никакого внимания не обращал на свою внешность» (с. 14). Благочестивому магнату не нужна была роскошь, он даже в самом простом платье все равно бы выглядел счастливым человеком во время торжественных мероприятий в Остроге, когда приходил его православный народ, который радостно его приветствовал.

Все близкие люди, знавшие характер князя, не могли не уважать его, но к этому уважению непременно примешивалась определенная доля страха. Все знали, что только с чистой совестью и с разумным словом на устах можно было смело приближаться к князю, «что от него можно было ждать справедливости, но ни в каком случае потачки.

Соловьев показывает, что это был уникальный человек для своего времени. Он находил в себе силы бороться с католической экспансией, а также с пережитками традиционных славянских культов практически в одиночку. «Его покидали лучшие друзья и советники, он оставался почти один во главе православия - а между тем годы шли и убавляли в нем его крепкие силы, энергии кипучей деятельности. Внимательно глядя кругом

себя, он с ужасом убеждался, что нет ему верного друга и помощника, что умри он сегодня - и с ним вместе умрет, пожалуй, и великое дело, которому и отец его, и он сам посвятили всю жизнь» (с. 18). Магнат вкладывал все свои силы в борьбу с иезуитами, но у него не было надежных союзников. Даже среди православных священнослужителей у князя практически не было поддержки. Люди им не доверяли и все больше склонялись к другим вероисповеданиям.

Князю приходилось отстаивать православную веру не только в стране, но и в стенах своего собственного дома. Острожский не раз вел дискуссии с Беатой. «Он давно уже предвидел, что трудно ему будет обойтись без семейной драмы, подготовленной католическими патерами» (с. 14). Ему приходилось проводить тяжелую, «раздражающую борьбу с фанатизмом женщины, которую он, не без основания, иногда готов был считать помешанной...» (с. 21).

Иезуиты сумели вторгнуться в семейную жизнь князя и старались привлечь на свою сторону представителей влиятельного дома Острожских, чтобы тем успешнее с их помощью заняться пропагандой католицизма среди западнорусского православного населения. Константин сделал многое для страны, как в плане образования, так и в плане религии. Он обращал своих подданных в православие, однако его собственные сыновья стали католиками - сказывалось влияние его супруги. Еще при жизни князя в нем можно было отметить черты, характерные для святого, - это исходящее от него тепло, внутреннее сияние во время богослужений, кротость и смирение, проявлявшиеся в отношениях с людьми, стойкость и прямота, с которыми он совершал свой подвиг и боролся с представителями других вероисповеданий.

Итак, обращение к агиографическим аллюзиям предопределено исходной установкой писателя на религиозно-философскую проблематику; в «Княжне Острожской» это раскрывается на материале XVI в. Как и в произведениях житийного жанра, здесь положительные герои - Гальшка и князь Константин - самоотверженно отстаивают свое православное 70

миропонимание. Князь Острожский (так он представлен в произведении) олицетворяет «собой православную твердыню в осаждаемой католиками Волыни»^[137]. Особо отметим, что «портрет Константина также создан под значительным влиянием житийного стиля.»^[138] и отражает внутренний мир благочестивого магната: «он никакого внимания не обращал на свою внешность» (с. 14), «лицо князя поражало откровенной добротой и необыкновенной привлекательностью» (с. 14).

Писатель начинает повествование описанием добродетелей князя Константина, чем «закрепляет за героем статус добродетельного персонажа, противостоящего столь же четко очерченному «злодею». Данная ситуация типична для жанра жития»^[139], элементы которого играют важную роль в идеологической составляющей романа.

Для Всеволода Соловьева характерно некоторое идеализирование допетровской Руси. Так, например, в брошюре «Граф Алексей Толстой» он писал: «В старину, как известно, все проще жили: и князья, и бояре, и народ. Простору было больше, потому и человек ближе подходил к природе. Можно ли не петь, когда вокруг тебя такая красота неописанная? И небо, и поля, и леса, и воды - все наполняет душу трепетом. Песня сама из груди льется, недаром в Древней Руси водилось столько искусных певцов, недаром ни один пир, ни один праздник не проходил без их песен; князь ли пирует, боярин ли, а как нет певца - то и пир не в пир»^[140].

В таком духе изображен и князь Константин: в романе мы встречаем его пирующим среди гостей, дружелюбно беседующим с народом, шутливо подбадривающим крестника Дмитрия Сангушко.

В первой части романа приводится описание пира в палатах благочестивого магната: «Солнце закатилось за извивом реки Гарыни. Наступали прохладные и душистые сумерки. Пир князя Острожского был в

самом разгаре. Зажигались яркие огни в замке; в цветниках и парке приготовлялась роскошная иллюминация. Многочисленный итальянский оркестр князя под управлением талантливого маэстро Скорцо далеко оглашал безветренный и прозрачный воздух. Толпы разряженных мужчин и женщин двигались по парадным залам, выходили на террасу и рассыпались по дорожкам сада отдохнуть и освежиться в тени вековых деревьев» (с. 16).

Острожский представлен не мрачным аскетом, не суровым проповедником, а живым и разносторонним человеком, который производит самое благоприятное впечатление.

Фабульное действие начинается со значимого для житийной поэтики эпизода освящения церковного придела в честь равноапостольных Елены и Константина, являющихся святыми покровителями главных героев романа - князя Константина и его племянницы Гальшки. Здесь стоит выделить историческую и агиографическую реминисценцию, возникающую при упоминании имен этих святых. Историческая реминисценция отсылает нас к раннехристианской истории, ко времени правления римского императора Константина Великого и его матери, царицы Елены, прославившихся признанием первенства христианства над язычеством, а также обретением христианской реликвии - креста, на котором, по Евангелию, был распят сам Иисус Христос.

Использование Всеволодом Соловьевым агиографических стилевых и композиционных элементов проецируется на сюжет произведения, формируя житийные мотивы. Ведь в житии необходимо изображать героя, или героев, повествования - как резко отрицательного, так и однозначно положительного. Отрицательный персонаж в житии - всегда «злодей», герой положительный - идеальный, являющий собой всегда святого, воплощение всех христианских добродетелей.

Все заслуги в борьбе православной Украины с католической Польшей писатель видит в разнообразной деятельности магната, и на этом построен весь роман: «Высок был род князей Острожских - они вели его от Владимира

Святого. князь Константан Константинович. крепко отстаивал святую веру и ее неприкосновенность, на которую со всех сторон поднимались козни вражеские» (с. 4).

Константин Константинович Острожский в романе противостоит не только равнодушию и теплохладности, типичным для православия тех лет, но и католическому движению на восток. Религиозно-политическая деятельность князя, человека неординарного и, безусловно, выдающегося, в исторических и богословских сочинениях XIX-XX вв. встретила различную оценку. Одни авторы рассматривают его как своего рода предтечу современного экуменизма. Среди них - племянник писателя, греко­католический священник о. Сергий Соловьев^[141], украинский историк М.А. Максимович^[142], современный православный публицист о. Андрей Кураев^[143].

К этой группе следует отнести также протоиерея Георгия Флоровского, который в книге «Пути русского богословия» писал: «Острожский был скорее западным человеком. Бесспорный ревнитель Православия, он вместе с тем принимал известное участие в подготовке унии и дал повод и основание ссылаться на его сочувствие»^[144]. Причины антиуниатской деятельности могущественного магната известный богослов объясняет тем, что против унии вельможа боролся тогда не потому, что видел в ней измену православной вере, но потому, что она проведена без ведома и «согласия Константинопольского патриархата и вне сношений с Москвой, вследствие чего не могла иметь ни общественного значения, ни авторитета»^[145].

Церковные историки подробно освещали отношение магната к католицизму. Некоторые из них пытались «выпячивать проуниатскую позицию князя, его тесные связи с Ватиканом и королевским двором»^[146]. Действительно, князь Константин всю свою долгую жизнь (1526-1608)

крепкими нитями был связан с правящими кругами польско-литовского государства, с католической верхушкой. Княгиня Софья Острожская, полька по происхождению, урожденная графиня Тарновская, была подопечной отцов-иезуитов, детей и внуков она вырастила в католической вере.

У магната был свой проект унии. Князь Константин полагал, что только он и никто другой призван вершить судьбы православия на Украине. Ему весьма импонировала роль покровителя национальной культуры, выразителя религиозных чаяний народа, своего рода покровителя церкви.

Другие исследователи оценили деятельность Острожского с традиционалистических «охранительных» позиций. Среди них митрополит Макарий (Булгаков)^[147], митрополит Антоний (Храповицкий)^[148], украинские историки Д.А. Похилевич^[149] и М.И. Малышевский^[150], а также современный исследователь С.Э. Цветков^[151]. Такое представление о личности и деятельности Константина Острожского было использовано Православной церковью Киевского патриархата для обоснования совершившейся в 2008 г. его канонизации в лике святых как благоверного и равноапостольного князя, а появление раскрытых нами агиологических мотивов можно трактовать как своего рода форму писательского профетизма.

Восприятие личности и деятельности князя Константина у Всеволода Соловьева близко к мыслям представителей консервативного направления. Можно с большой долей уверенности предположить, что их взгляды не противоречили мнению писателя. Поэтому при оценке деятельности этого исторического персонажа романист придерживался традиционалистских взглядов. По его мнению, князь стал одним из «надежнейших оплотов Православия. Его деятельность в этом направлении неутомимая» (с. 15).

Писатель высоко оценивает Острожского как борца за веру своих прародителей: «Он отдал всю жизнь свою на служение Православию, на поддержание его и сохранение. И все, что дорожило в Литве отцовской верой, прибегало под его защиту, полагалось на него, как на оплот надежный» (с. 6). Среди прочих заслуг магната прозаик отмечал учреждение в Остроге академии, нескольких типографий, издания множества книг, в том числе Нового Завета, Псалтири и, наконец, Библии, известной «под названием Острожской» (с. 246).

Автор создал образ последнего феодала, последнего рыцаря эпохи, родственника монархов Речи Посполитой и Московского царства. Чтобы подчеркнуть силу и могущество князя, Вс. Соловьев подробно изобразил его владения, составлявшие особый status in statu в польско-литовском государстве: «Если бы князь Константин почел нужным, он всегда мог бы собрать такое войско, с которым можно было бы идти на Краков. Князю принадлежало несколько тысяч деревень и несметное число слобод, хуторов и фольварков» (с. 7). Как известно из документальных исторических источников, Острожский был одним из «богатейших феодалов Речи Посполитой, владельцем 35 городов, местечек и около 700 иных владений»^[152].

В романе Соловьева заслуга ведущих действующих лиц - Константина и Елены Ильиничны - усиливается приукрашенным описанием их внешности. «Тем самым автор еще раз подчеркивает и выделяет главных положительных героев, которые являются не только тезками святых - на них переносятся и типичные для изображения святых черты внешности и характера»^[153]. Так, князь Константин впервые перед читателем предстает «на белом, словно серебряном коне» (с. 18). Смысл фразеологизма «въехать на белом коне», обозначающего торжество победителя, является ведущим в

создании образа князя. Кроме того, белый цвет в данном контексте обозначает праведность и святость.

Закономерно, что всё, дорожившее в Литве отцовской верой, «примыкало к могучему князю, прибегало под его защиту, полагалось на него, как на оплот надежный»^[154].

Описание внешности Елены Ильиничны также близко к агиографическому стилю. Вс. Соловьев наделяет ее своеобразным ореолом красоты, подобным нимбу: «Княжна Елена Ильинишна Острожская (или Гальшка, как ее все называли) была необыкновенная, неслыханная красавица. Только вдохновенному художнику мог бы пригрезиться этот образ, совершенное воплощение которого было теперь перед народною толпою и выделялось на блестящем фоне парчовых подушек, как бы окруженное золотым сиянием»^[155] (курсив мой - Е.Н.).

Эта чарующая красота порождала легенды, которые ходили далеко за пределами вотчинного града Острога. Каждый, кто оказывался в замке, старался увидеть юную княжну.

Но духовная красота княжны затмевала внешнюю. У девушки был богатый внутренний мир. Она отстаивала свое право на выбор вероисповедания. Несмотря на все усилия матери, княжна оказалась непреклонна и утверждала, что не изменит конфессиональной принадлежности.

Княгиня Беата, Зося, отец Антонио приводили доводы в пользу католической веры. Отец Антонио был всесторонне образованным человеком, ему удалось привести к своей вере тысячи людей. Сила слова иезуита была настолько велика, что даже властная княгиня Беата попала под его влияние, словно под гипноз. Только на Гальшку не действовали его слова. Гальшка не имела такого образования, как итальянский патер, но противостоять ему ей помогала искренняя вера. «И все свои силы напрягал

Антонио, чтобы подействовать своим красноречием на душу княжны, чтобы внушить ей сознание необходимости исповедовать одну веру с матерью, чтобы доказать истину и превосходство этой веры перед православием. Нужно было действовать хитро и осторожно, нужно было тщательно скрывать свои цели. Всякий сколько-нибудь прямой намек смущал Гальшку; она прерывала Антонио простым замечанием, что она православная» (с. 34). Княжна очень трепетно относилась к вере отцов и смогла отстоять свое право быть православной.

Но в то же время слово матери было для нее законом. Поэтому когда граф Гурко сообщил о желании Беаты, чтобы он стал мужем ее дочери, Гальшке ничего не оставалось, как подчиниться княгине: «было решено так: княгиня останется во дворце, а я поеду за вами. Но для того, чтобы вам не было неловко и неприлично со мной ехать, нас должны немедленно обвенчать тут же, у вас в доме... ведь лютеранское венчание не требует церкви и очень просто, а пастора я привез с собою из Кракова. Таким образом, мы явимся к королю и княгине уже мужем и женою...»^[156].

В словах графа был обман (для их подтверждения жених показал княжне перстень Беаты^[157], с которым та редко расставалась), но они были приняты за чистую монету и сразу же исполнены. Этот эпизод еще раз подчеркивает силу влияния Беаты на дочь. Но каким бы сильным ни было влияние княгини на Гальшку, она все же не смогла сломить в ней православную веру. Противостояние католической вере окружающих людей является своеобразным подвигом юной княжны.

Борьба за любовь к жениху, а затем супругу становится для Елены Ильиничны Острожской духовным подвигом во имя веры. Героиня романа согласна ради верности православной церкви окончательно порвать с матерью. Воспроизводя ее внутренний монолог, Вс. Соловьев писал: «Когда- то она горячо любила свою мать, она хорошо понимала свои обязанности

перед нею, но тот, кто убил ее мужа, кто вытягивал ее душу, заставляя отказаться от веры, в которой она была воспитана. Боже, прости ее, но она не может считать княгиню своей матерью!» (с. 231).

Чтобы быть честной перед Богом и собственной совестью, княжна Гальшка готова не только претерпеть изменения в своем социальном статусе, но и перенести откровенный позор и изгнание. Утешением для нее за те два года, что она прожила в доме своей матери фактически на положении арестантки, были не только молитвы, но и воспоминания о Дмитрии Сангушко, в гибель которого ее сердце отказывалось верить.

Именно через смиренное перенесение тяжелых испытаний, выпавших на ее долю, Гальшка воплощает свое служение Христу. Через подвиг страдания за веру она обретает истинную христианскую свободу. Испытание на верность православию для героини «неслиянно и нераздельно» связано с проверкой на прочность ее любви к супругу. Княжна Острожская черпает силы в преданной вере в Бога для сохранения любви; и в любви - для сохранения веры через молитвы к Христу. Романист так описывает ее духовное состояние в те мрачные дни: «Она знала только одно - что никому и ни за что в мире она не отдаст своей веры, своего Православия и своей горькой, священной памяти о погибшем муже» (с. 146).

Традиционная для христианской духовности триада «вера, надежда, любовь» получает в романе своеобразную оформленность. Писатель показал, что духовный подвиг не всегда связан с суровой аскезой, он может реализовываться и в условиях повседневности, не нашедшей обретения на страницах исторических хроник.

Образ первого супруга Гальшки не получил полного раскрытия в романе, однако ведущей чертой этого персонажа стали верность православию и старым обычаям: «князь Дмитрий Андреевич на пиру у

Острожского горячо и прямо порицал католицизм и польское влияние, польские нравы и обычаи»^[158](выделено мною - Е.Н.).

Даже обликом и нарядом Сангушко отличается от противников русской народности и православия: «Впереди, на вороном, лоснившемся и нервно вздрагивавшем жеребце, красовался статный молодой человек, богатый наряд которого показывал литовского вельможу, еще не успевшего или не хотевшего перенять западные моды, царившие в Кракове, при дворе Сигизмунда-Августа»^[159].

Отметим, что основные добродетели положительных героев романа у Соловьева сводятся к верности русской традиции и православной вере.

Однако для продолжения анализа жанровых особенностей «Княжны Острожской» стоит отметить два аспекта, без учета которых картина была бы неполной, в том числе и потому, что идеология постоянно сопрягается с мифологией. Поэтому важно прояснить роль собственно мифологического элемента в данном произведении. По мнению А.В. Лексиной, «поэтика жанра античной (в «Княжне Острожской» она предстает как народная) легенды о Елене Прекрасной является одной из жанрообразующих доминант данного произведения... В изображении судьбы княжны Острожской просматриваются явные параллели с судьбой героини античной легенды, прекрасной Елены»^[160].

Сопоставление в тексте идет на разных уровнях, начиная с портрета и особенно авторского комментария к портрету: «Княжна Елена Ильинишна Острожская была неслыханная красавица. Такая красота - высочайший дар природы - может служить поводом и причиной великих и часто кровавых событий»^[161] (подчеркнуто мною - Е.Н.).

В данном отрывке писатель не только намекает на дальнейшее развитие сюжета, но и апеллирует к культурным реминисценциям, которые

должны возникнуть у читателя, а именно - к событиям Троянской войны, развязанной из-за похищения спартанской царицы Елены троянским принцем Парисом. Мотивы античной легенды, по мнению А.В. Лексиной, заключенные в подтекст, не остаются неизменно архаическими; их восприятие и передача автором носят на себе черты вторичного освоения античного наследия, свойственного ренессансному мировосприятию. «С этим мировосприятием связано соединение двух типов женской красоты, являющееся достоянием искусства западноевропейского Ренессанса, - сочетание в женщине небесной чистоты мадонны (идеал средневековья) и чувственной прелести земной женщины (идеал античности)»^[162].

Вс. Соловьев переадресует эту идею, исходящую от него, современникам героини: «Одним словом, поэты того времени говорили про нее, что это была красота, гармонически слившая в себе и божественную прелесть мадонны, и земную обольстительную прелесть классической богини»^[163]. (выделено мною - Е.Н.).

Само «развитие сюжета романа сближает его с фабулой мифа о похищении Елены Парисом. Княжну Елену Острожскую похищает ее возлюбленный князь Дмитрий Сангушко, вступающий в бой с преследователями, которые отбивают княжну и возвращают матери»^[164].

Мотив сватовства многочисленных женихов, ищущих руки княжны Острожской, тоже можно отнести к античной легенде. По совету Одиссея, который тоже сватался к Елене, многочисленные женихи поклялись признать ее выбор и всегда защищать ее. Верные своей клятве, все греческие цари и герои участвовали в Троянской войне, чтобы вернуть Елену. Такие легенды, по словам А.В. Лексиной, появляются на уровне подтекстовых связей. Но по мере углубления в жанровую структуру произведения легенда все более обособляется, вплоть до финального авторского обнажения приема, с которым связано окончательное утверждения жанра легенды со

свойственной ей исторической маловероятностью в поэтике романа: «среди населения замка сложилась даже легенда о любви княжны прекрасной. Теперь все надеялись на счастливую развязку страшной истории и с нетерпением ждали событий» (с. 27).

Мотивируя повествование наличием подлинных фольклорных источников («легенда о любви княжны прекрасной»), автор тем самым подчеркивает легендарную основу сюжета. «Княжна Острожская, как центральный персонаж, концентрирует смыслы как жанра жития, так и жанра легенды, объединяет эти разнородные структуры в единую жанровую систему, в свою очередь, включенную в художественную целостность произведения»^[165].

Однако, на наш взгляд, отсылка к мифологическому сюжету из парагомеровского эпоса о похищении Елены в контексте данного произведения принципиальной и определяющей роли не играет. Речь, скорее, может идти о типологическом повторении ситуации. Во-первых, сам факт побега княжны вместе с возлюбленным из Острожского замка имеет не легендарные, а документальные основания. Во-вторых, волынская панна покидает отчий дом (а не мужний) добровольно, и движущая сила ее поведения - не каприз коварных богов (вернее, своенравных богинь), а искреннее и глубокое чувство. И, в-третьих, хотя из-за произошедшего побега случилось вооруженное столкновение, но это был обычный для феодальной Речи Посполитой «наязд», а не глобальная и многолетняя баталия между микрогосударствами с обоих берегов Эгейского моря.

Но в то же время автор, назвав свою героиню Еленой (в то время как реальная княжна Острожская, ее прототип, была наречена во святом крещении Елизаветою, или, на польский манер, Эльжбетою), опирается, по- видимому, не на детальное знание читателями всех особенностей античной мифологии, а на мифогенную (и широко распространенную) поговорку о том, что из-за прекрасной Елены разгорелась война.

Подобного рода реальная история с похищением (сопряженным с побегом из заточения в разоренной усадьбе) легла в основу другого, значительно более известного произведения об истории окраинных земель Речи Посполитой. Это первая часть национальной трилогии нобелевского лауреата Генриха Сенкевича, романа «Огнем и мечом», известного по песне «Hej, sokoly» и экранизации. В нем княжна Елена Курцевич (данное имя и сами обстоятельства ее жизни имеют четкую документальную основу), желая обрести счастье в любви и браке со шляхтичем Яном Скетушским, отвергла домогательства буйного и неразборчивого в средствах казака Юрия Богуна, воспользовавшегося ситуацией в неспокойное для Польши и Украины время для вооруженного столкновения с польской аристократией. Сопоставление сюжетов разнородных романов и их источников приводит нас к мысли, что мнение о сугубо мифологическом базисе сюжета «Княжны Острожской» является необоснованным.

Однако для раскрытия темы нам необходимо рассмотреть изображение католического мира в романе Всеволода Соловьева.

1.4