3.3. Принципы создания философской условности в романе «Пирамида»

Обратимся теперь к принципам создания образов и картин, присущим философской условности романа «Пирамида». При этом сделаем оговорку, что обращаться мы будем только к эпизодам прямой философской условности, поскольку именно они напрямую соотносятся со сферой вторичной художественной условности.

Сама суть философской условности, заключающаяся в философском обобщении, подсказывает нам иносказание как основной принцип ее создания. Если обратиться к эпизоду, в котором о.Матвей усмиряет извержение «волкана» на Воробьевых горах, то увидим, что он являет собой ассоциативно метафорическое письмо, посредством которого выявляется сходство между фантастической ситуацией и реальным положением дел. Само сходство мы уже описывали, поэтому не станем акцентировать на нем внимание. Картина, изображенная писателем, ломает любую иллюзию достоверности. При этом она органично встроена в фабулу романа, поскольку все происходящее случилось не на самом деле, а лишь в бредовом сне о.Матвея. Такой сон как проводник фантастического образа напоминает сеансы ясновидения Дуни. Однако об использовании принципа игры здесь не может быть и речи, ведь нет никакой возможности поверить в реальность происходящего. Автор и не стремится создать реалистичное описание происходящих событий: ключевую ценность для него имеет глубинное, а не внешнее подобие фантастического образа реальной жизни.

Если говорить о прототипах, то можно провести аналогию между событиями в Москве и описанной в Библии трагедией города Помпеи. Суть образа - огненная кара за людские грехи - в обоих случаях идентична. Разница в том, что утонувшие во грехе Помпея и Геркуланум были уничтожены Везувием, а отвергшая Христа Москва была спасена верою о.Матвея. В этом заключен и сатирический элемент: автор иронизирует над опальным,

усомнившемся в Боге священником, давая ему хотя бы в горячечном сне почувствовать себя богоизбранным мессией.

Таким образом, в данном эпизоде ведущую роль исполняет принцип иносказания. Также он обнаруживает неразрывную связь с библейскими сюжетами, что говорит нам об использовании принципа ассоциации.

Эпизод, в котором о.Матвей вместе с Христом провожает взглядом уходящее в «неблагополучную дымку» впереди человечество, оказывается построен исключительно по принципу иносказания. Разворачивающая на глаза у о.Матвея фантастическая картина изображает человечество птенцом, выбравшимся из скорлупы христианства и легкомысленно отправляющимся в большой мир навстречу своей погибели. Безусловно, здесь, как и в предыдущем эпизоде, использовано ассоциативно-метафорическое письмо, предполагающее глубинное подобие фантастической ситуации реалиям конкретной исторической эпохи. На этом основании мы можем говорить об иносказании как основном принципе построения данного фантастического эпизода. Вопрос в том, только ли иносказание задействовано в этом случае?

Попытки обнаружить «неразрывные» ассоциации такого добровольного исхода оказываются безуспешными. О сопоставлении реалий, встречающихся в жизни и вызванных таким сопоставлением фантастических образов и ситуаций, также речи не идет. Здесь не существующие вещи дают фантастический эффект, здесь всё - фантастика, в которой, словно обломки посреди бушующего моря, хаотично разбросаны предметы объективной действительности. Таково иносказание, не допускающее параллельного использования принципа аналогии. Как и в предыдущем эпизоде вся эта череда образов посещает о.Матвея во сне. То, что это был именно сон, под сомнение не ставится, что не допускает развертывания принципа игры. Следовательно, методическим принципом построения эпизода оказывается исключительно принцип иносказания.

Финальный фрагмент образующих трилогию элементов прямой философской условности отсылает нас к детству о.Матвея, где впервые

появилась неотступно следовавшая за ним в течение всей жизни «бездна». Реализуется данный фантастический образ в диалоге о.Матвея и Вадима.

В своем итоговом произведении Л.М. Леонов хотел загадать загадку о том, что же все-таки произошло в доме священника. Загадка эта оказалась весьма сложной, и ключ к ее разгадке автор видел в переводе действия романа в высший, метафизический, философский аспект. Такой аспект основан на философском иносказании, и базой его служит принцип иносказания, пронизывающий, в том числе, элементы и фэнтезийной условности, и научной фантастики, склоняющий жанровое определение произведения к философской прозе.

Итак, можно заключить, что философская условность делится на прямую и косвенную. Прямая отличается ярко выраженным усилением степени моделирования фактов и событий реальности и относится к сфере вторичной художественной условности. Косвенная не выходит за рамки первичной художественной условности. В романе «Пирамида» присутствует как прямая,

так и косвенная философская условность. Причем косвенная реализована на уровне сюжетной конструкции в схеме «церковь - цирк» и, как следствие, - в системе персонажей, наделенных значимыми именами.

Также в романе присутствуют три эпизода, которые являются примерами прямой философской условности. Все эти эпизоды - притчи, которые логически взаимосвязаны и дополняют друг друга. Они призваны изобразить разногласия между многовековой русской культурой и настоящим, указать путь к преодолению грядущего кризиса.

Главенствующим принципом создания эпизодов философской условности романа является иносказание.