Выводы

Кризис исторических и политических идей в публицистике - неважно, ко­гда и по какой причине он возник - неизбежно приводит к кризисной коммуника­ции, ограничивающей возможности печати.

Итак, мы имеем четыре опорные и одновременно кризисные точки, через которые проходила идея национальной самобытности. Каждая точка означала за­вершение очередного этапа развития и необходимость перехода на новый уровень («невозможный» для предыдущего).

Первая точка - суждение Плавильщикова о «понимании» русского человека. В своем дальнейшем развитии она приводит к идее национальной самобытности, к мысли о необходимости сближения России и Европы, подхваченной славяно­фильской публицистикой. Но это лишь одна возможность. Содержание исто­

риософских категорий нечетко, размыто, допускает различные экстраполяции. Например, можно провести прямую линию от Плавильщикова к Достоевскому, от идеи «понимания» к идее «всечеловека». Возможно ли было такое развитие тео­ретического знания в публицистике? Возможно. Реализовалось ли оно? Скорее всего, нет. Тогда следующий шаг или следующая точка в нашей гипотезе — осо­знание необходимости сближения западного и восточного просвещения, вообще, сближения России и Европы. Аналогичные идеи мы находим и у славянофилов, и у почвенников, и у западников. Это - общее звено всех трех концепций. Оказыва­ется теоретически возможным различное моделирование как прошлого, так и бу­дущего.

Славянофилы (И. Аксаков) ищут высшую форму (или степень) познания, в которой бы соединились самобытность и цивилизация. Это должна быть какая-то форма духовной жизни. Такова третья точка эволюции теории национальной са­мобытности. Наконец, почвенники - в лице Достоевского - выдвигают мысль о всемирном значении русского народа, о «всечеловеке», который и есть настоящий русский человек. И это - четвертая, завершающая точка в развитии «русской идеи» от славянофильства к почвенничеству.

Кризисная коммуникация проявляется в разрыве между переживанием и событием, в неправильном понимании временных соотношений между ними. В самом деле: самобытность - не одно событие, а целый ряд возможных или невоз­можных событий, состоявшихся и несостоявшихся. Идея «понимания» русского человека движется через национальную самобытность к «всечеловеку», сближе­нию с Западом и всемирной переимчивости русских.

Философские идеи, как и исторические события, накладываются друг на друга, совмещаются, противоречат одна другой или же усиливаются при сопри­косновении. Отдельные фазы развития славянофильской историософии зависят от влияния кризисной коммуникации. Поэтому в разных статьях история выступает то как величественный богатырский эпос, то как трагедия отречения от собствен­ных начал, то как гротескное переряжение. Но каждый раз публицисты изобра­

жают особый вариант мира, особый путь, который можно продолжить, а можно и изменить.

Свою задачу они видели в том, чтобы показать эти возможности, предосте­речь от новых ошибок. Самой сильной стороной славянофильской публицистики всегда оставалась критика. Конечно, она увлекала и поисками идеала, стремлени­ем достигнуть социальной и культурной гармонии. Тем не менее, идеал остался расплывчатым, не сформулированным четко. Это связано с особенностями пуб­лицистической коммуникации. Только что возникший в тексте статей концепт оказывался не точкой на прямой линией, ведущей к новому смыслу или новому образу, а целым «пучком» представлений о мире.

В обоих случаях истоки ложных понятий общества следовало искать не в нем самом, а в методологии познания. Таким образом, славянофильская историо­софия возвращалась к проблемам гносеологии и онтологии. Внутренняя цель­ность славянофильского учения сохранялась. Читатели же воспринимали ее как синкретизм, требующий последующего разделения на разные элементы, и затем соединяли их снова, синтезировали, но сложенная мозаика не совпадала с перво­начальным замыслом прежде всего потому, что итогом славянофильских поисков

был не рациональный способ изменения жизни, а художественный образ гармо­нической народной жизни. Новизна славянофильской историософии в самом под­ходе к истории, понимаемой как непрерывное познание. Причем познание направлено не на логические понятия, не на исторические факты, а на образы. Материалом для этих образов послужили формы народной бытовой жизни (об­щина, семья), мифопоэтические конструкции мироздания (например, восприятие Запада как воплощения Хаоса, распада, и России - как идеала Космоса, гармонии, порядка, абсолютизация форм народного характера).

Историософская публицистика славянофилов направлена на выявление свя­зи между формами народного быта, характера и религии. Но при таком подходе требовалось обратить внимание не на грандиозные свершения и преобразования (что характерно для сторонников Петра), а на повседневную жизнь, т. е. на отно­шения между человеком и общиной, на своеобразии религиозной жизни, бытовых условий. Поэтому «национальная самобытность» изображалась как самобытность частная, общественная, религиозная, культурная, психологическая. Даже говоря о своеобразии русского государственного устройства (самодержавии), они обраща­ли внимание не на традицию, не на эффективность власти, а на психологию от­ношения с народом, на гуманистическую (по их мнению) природу: власть челове­ка более гуманна, более справедлива чем власть парламента. При первой же по­пытке конкретизировать, детализировать, общая картина России распадается и мы имеем дело с отдельными концепциями, с выступлениями по конкретным вопро­сам, но не с целостным учением. Секрет в том, что целостное учение предполага­ло интуитивное постижение России, ее миссии и ее судьбы. Чем несовершеннее была Россия, тем горячее оказывалась любовь славянофилов к ней, тем настойчи­вее попытки объяснить внешнее несовершенство незавершенностью историче­ской миссии, сосредоточением на своих внутренних делах. Из-за этого теоретиче­

ские посылки славянофильской публицистики иногда кажутся исследователям оторванными от действительности, слишком умозрительными и абстрактными, а статьи о конкретных правовых, социальных, экономических вопросах - насиль­ственно подогнанными «под теорию».

Между тем, теория потому и кажется абстрактной, что многие детали каж­дый читателю приходилось додумывать самому. Коммуникативный кризис за­труднял функционирование публицистики как общественного института. Кризис­ная коммуникация мешала самой философской мысли, искажала ее, затрудняла развитие. Открытость славянофильского учения и славянофильской публицисти­ки оборачивалась своей противоположностью - произвольным искажением у оп­понентов и неподготовленных читателей. Отсюда и постоянные «превращения» идеи самобытности, ее «колебания» между официальностью и народностью.