Заключение

Проведенное в рамках данной диссертационной работы исследование позволяет сделать следующие выводы.

Одну из задач, стоявших перед учеными на рубеже столетий, А.Н. Николюкин обозначил следующим образом: «создать историю русской литературы XX в.

«Внутрилитературность» Бунина и Алданова рассматривается как осознанная эстетическая позиция. Творчество старшего современника тесно связано с традицией: во многом близкое литературе модернизма, оно не может не рассматриваться как результат развития русской литературы не только XIX, но и XVIII веков. Определяя роль традиции в «слове-мире» (М. Бахтин) Бунина, можно утверждать, что его творческая манера складывалась через усвоение известных форм, приемов и философско-эстетических ценностей. Но эти традиционные категории реализма и романтизма обращались в инструмент самопознания и нового познания мира^[329]. Но и у Алданова, как писателя, состоявшегося в эмиграции и лишенного столь тесной связи с русской классической литературой, произведения также насыщены отсылками к наследию XIX века.

Бунин, наследник гуманистического опыта русской классической литературы, сочетая лиричность и рассудительность в творчестве, своими

взглядами повлиял на развитие скептического мировоззрения М.А. Алданова, на формирование его эстетической позиции, и на способность без иллюзий оценивать течение жизни в XX веке.

Высказывания в письмах, отзывы в рецензиях, обзоры, художественные тексты свидетельствуют, что восприятие традиций русской классики Алдановым происходило в зависимости от позиции Бунина, однако было как последовательным, так и полемическим.

Вместе с тем и Алданов оказывал влияние на творческую судьбу старшего современника - в конце 1930-х - 1950-е годы, художественным и моральным ориентиром для него в этом воздействии тоже было наследие русской классической литературы. Естественен вывод о тесной коммуникации и взаимообогащении художнического опыта писателей.

Мнения Бунина и Алданова о русской классике как о важной части духовной жизни, как об основе формирования литературного процесса и писательства в целом, соотношение их эстетических позиций представляются наиболее показательными для постижения литературной жизни русской эмиграции и осознания духовных перспектив русской классики в литературе современности.

Бунина и Алданова сближает высокая оценка ими личности и творчества Пушкина, как в публицистике, так и в художественных произведениях. Восприятие Алдановым Пушкина, в сравнении с восторженным у Бунина, более трезвое, почтительное. Пушкин необходим Алданову, «проверявшему» себя русской и мировой классикой, для соотношения с самим собой и Буниным.

Тем обстоятельством, что Бунин был не только писателем, но и поэтом, объясняется неизмеримо более частое обращение к лирике Пушкина, чем к прозаическим текстам, в его публицистике и художественных произведениях (преимущественно малой эпической формы). В алдановских трактатах, статьях, очерках, сериальных романах и повестях, переписке с Буниным и другими писателями Русского Зарубежья отсылки к поэтическому творчеству Пушкина встречаются чаще, чем аллюзии и реминисценции из его прозы.

Теме, которая волновала и Бунина, и Алданова - дуэль Пушкина с Дантесом, уделено в их творчестве немалое внимание. Высказывания Алданова о дуэли более уравновешены, нежели бунинские. Если Бунин не мог примириться с гибелью

Пушкина, ненавидел Дантеса, то Алданов пытается беспристрастно воссоздать внутренний облик убийцы поэта (очерк «Французская карьера Дантеса»).

Пушкинские цитаты рассыпаны по их произведениям как естественные, органичные, авторы часто не приводят источники, особенно следует отметить эту черту как специфическую для Алданова.

Если следование пушкинской лирической традиции в прозе на уровне реминисценций позволяет Бунину расширять смысловое пространство текста, то естественно, что «сугубый» прозаик Алданов не мог воспринять пейзажную лирику классика, в изображении пейзажей ему ближе гоголевская эмоциональность.

Пушкинское «слово» помогает писателям в раскрытии женских образов (соотношение героинь с Татьяной Лариной в рассказе Бунина «Новый год», в «Повести о смерти» Алданова). В отличие от Бунина, Алданову интересен не только образ пушкинской героини, но и иной женский тип, исторический (княгиня Екатерина Лопухина в романе «Чертов мост»).

Вводимый Буниным и Алдановым в повествование топос бала вызывает ассоциации с судьбоносной встречей на балу Евгения Онегина с Татьяной Лариной (рассказ «Натали», роман «Чертов мост»). В романе Алданов обозначает новый поворот в теме Случая, Фортуны, восходящей к Пушкину и необыкновенно близкой ему самому. В текстах бунинского сборника «Темные аллеи» постоянно присутствует мотив рока, предопределения, сопоставимый с пушкинским в «Пиковой Даме» и алдановским в «Чертовом мосте» («вдруг» как элемент авантюрного времени).

Бунин и Алданов используют имя Пушкина для уточнения мировоззрения, эрудиции своих персонажей-художников (Алексея Арсеньева в «Жизни Арсеньева», Надежды Ивановны в «Начале конца»).

В большей степени, чем к другим сочинениям Пушкина, Бунин и Алданов обращаются к роману в стихах «Евгений Онегин» и повести «Пиковая Дама». Используя их в виде цитат, эпиграфов, создавая образные аналогии, повторяя некоторые сюжетные линии пушкинских текстов, писатели продолжают его традиции. Но чаще всего пушкинское «слово» приводится ими спонтанно или ассоциативно, без какой-либо закономерности. В атмосфере всеобщей

неустроенности, растерянности, трагических судеб, отсутствия надежд и перспективы XX века для Бунина и Алданова пушкинское «слово» наполняет бытие духовным смыслом.

Несмотря на то, что эстетический идеал автора «Мертвых душ» до революции являлся для Бунина во многом опорой, его восприятие Гоголя в эмиграции можно назвать противоречивым, как и рецепцию классика Алдановым. Факты из биографии Гоголя и Бунина помогают его младшему современнику Алданову в раскрытии собственной личности.

Гоголевские реминисценции присутствуют как в раннем творчестве Бунина, так и в его произведениях эмигрантского периода. У Алданова влияние гоголевской традиции можно обнаружить в публицистике, романном творчестве, эпистолярии.

При использовании гоголевского «слова» у обоих писателей проявляются некие общие константы в деталях, почерпнутых в «Старосветских помещиках» и других текстах, в частности, кулинарные, гастрономические (рассказ «Антоновские яблоки» Бунина, тетралогия «Мыслитель» Алданова). В алдановской «Повести о смерти» в описании утренней трапезы узнаваемы детали вкусовых предпочтений не только гоголевского Афанасия Ивановича, но и блюд русского обеда, подаваемого в бунинской усадьбе («Антоновские яблоки»).

В произведениях «украинской» тематики Алданова с Гоголем объединяет восторженное отношение к Украине и Днепру, схожее с бунинским. У Алданова в тесной связи с Гоголем воспринимается описание природы (романы «Бегство», «Истоки»). Бунина и Алданова с Гоголем связывает постоянный и глубокий интерес к истории своего народа и фольклору. Один из особо ценимых Буниным гоголевских образов - Тарас Бульба. Эту гоголевскую повесть предпочитает алдановский революционер Желябов (роман «Истоки»). У Бунина прошлое, связанное с историей украинского народа, романтизируется, Алданову же не свойственна поэтизация минувшего. Человек, в большей степени, с европейским складом ума, он, возможно, не мог поверить в самоотречение ради высокой цели. Образ Софийского собора в Киеве, звон его колоколов роднит бунинские и алдановские произведения на «украинскую» тематику. София символизирует

общую для русских и украинцев историю Киевской Руси, напоминая о безвозвратно покинутой писателями России.

В интерпретации классического сюжета повести «Шинель» у Бунина (в рассказе «Жилет пана Михольского») и Алданова (в романе «Заговор») - полемический отклик на традиционную тему «маленького человека», заложенную в русской литературе А.С. Пушкиным в «Медном всаднике» и «Станционном смотрителе» и продолженную Н.В. Гоголем и Ф.М. Достоевским.

И Бунин, и Алданов обращаются к «Мертвым душам» Гоголя, когда они размышляют о судьбе России, ее народа в тревожном XX веке, в их восприятии поэма получает неоднозначное прочтение.

В творчестве обоих писателей присутствуют типологические и генетические связи с текстами Гоголя, в первую очередь, с его эпической прозой. Но если Бунин, в его восприятии Гоголя, следует за классиком, то взыскательный в художественных оценках Алданов не может сделать стиль Гоголя своей «плотью» и не идет дальше аллюзий и событийных ассоциаций.

Двойственность бунинского и алдановского отношения отмечается в восприятии ими не только Гоголя и его наследия, но и Достоевского. Тесная связь с ним явственно прослеживается в ряде прозаических работ Бунина и Алданова дореволюционного и эмигрантского периодов (у Бунина также находим отсылки к классику в поэтическом творчестве).

Бунин и Алданов по-своему объясняют природу человеческого преступления. Если Бунин использует мотивы романа Достоевского в рассказах и новеллах, то Алданов делает это в крупных эпических формах: трилогии «Ключ» - «Бегство» - «Пещера» и романе «Начало конца», повышенное внимание «Преступлению и наказанию» уделяется им в статьях и очерках.

«Начало конца» на сюжетном и идейном-тематическом уровнях и в психологических и стилистических мелочах сопряжен не только с «Преступлением и наказанием», но и с текстами Бунина, в первую очередь, с рассказом «Петлистые уши». В своем художественном произведении Алданов продолжает их сюжет, делая поправку на события уже первой трети XX века.

Бунин и Алданов ставили своей целью опровергнуть образ страдающего и раскаивающегося преступника, которым являлся Раскольников, поэтому в своих

произведениях они переворачивают ситуацию: их убийцы (Адам Соколович, Гонзало Альвера и другие) малопривлекательны, создают о себе презрительное впечатление.

Бунин проявлял пристальное внимание к природе убийства женщины. В его творчестве обнаруживается тенденция к воплощению им сюжета «Преступления и наказания» в трансформированном виде в произведениях о любви-катастрофе. В отличие от Бунина, Алданову в произведениях, построенных им в эмиграции на идее романа Достоевского, интереснее и ближе постижение антихристианской позиции преступников, идущих на убийство мужчины.

Бунинские и алдановские преступники по-разному совершают свои запланированные и спонтанные убийства: душат подушками, стреляют из револьвера, из браунинга, из неизвестного вида оружия, перерезают и вырывают горло, пересекают кадык клыком, вонзают нож «в душу», бьют бутылкой шампанского и кувшином с умывальника по голове, отравляют ядом. Лишь однажды Бунин решается вложить в руки преступника орудие, использованное Раскольниковым: топор (в рассказе «Обреченный дом»).

Читателю Бунина чаще всего остается только догадываться о природе совершенного преступления, о чувствах до и в момент убийства, о рефлексии убийцы. Подробности судебного следствия (там, где оно мыслится) нередко сознательно пропускаются Буниным (исключение - документированный стиль повествования в новелле «Сын» и частично воспроизведенные судебные заседания в рассказе «Дело корнета Елагина»). Алданов же во многих местах дает точные описания стиля работы следователей.

Преступники Бунина и Алданова бесконечно далеки от Раскольникова. Все они лишены возможности пройти долгий путь наказания и покаяния к возрождению и воскресению. Признаки рефлексии, страдания и сострадания к жертве обнаруживаются только у героев Бунина, застреливших своих возлюбленных по их же просьбе («Сын» и «Дело корнета Елагина»), алдановским персонажам-преступникам подобные чувства не знакомы. Невозмутимость, свойственная бунинскому убийце до и после преступления в «Петлистых ушах», словно передается преступнику Алданова в «Начале конца».

Бунин и Алданов в своих произведениях как бы заново «переписывают» сюжет «Преступления и наказания», вновь и вновь обращаясь к триединому мотиву «преступление-наказание-очищение». В созданных ими вариациях на тему преступления без наказания звучат пророчески-пронзительные лейтмотивы смерти и грядущей катастрофы.

В тех бунинских и алдановских произведениях, где воздействие автора «Преступления и наказания» ощущается особенно глубоко, присутствует образ Петербурга Достоевского на уровне символов (желтый цвет), мотивов (тумана, дождя, снега, ветра, холода, сырости). У Алданова с мотивом холода сопрягается социальная тема «бедных людей», «маленького человека», раскрытая в произведениях Пушкина, Гоголя и Достоевского (роман «Ключ»). С ней соединяется тема овладевших Россией в XX веке «бесов», угрожавших в XIX столетии всему человечеству в романе Достоевского. Образы русской классики призваны помочь Алданову в выражении явной недоброжелательности к русской революции.

Если в бунинском изображении Петербурга прослеживается и усвоение традиции Достоевского, и полемика с ним, то созданный Алдановым петербургский образ (особенно в романе «Ключ») во многом соотносится как с классиком, так и с революционной столицей в «Петлистых ушах» и дневнике «Окаянные дни» Бунина.

В творчестве как Бунина, так и Алданова находят своеобразное претворение концепция преступления и наказания, темы Петербурга и «маленького человека», восходящие к Достоевскому. Если Бунин относился к классику с нетерпимостью, не соглашался с ним и при этом наследовал его рецепты вопреки, то Алданов воспринял последнего более спокойно, но отказался от его христианской философии.

Для Бунина и Алданова А.П. Чехов, его творчество особенно дороги.

Для Алданова имя старшего друга стоит рядом с именами Чехова и Пушкина, как и Бунин, служившими «добру и красоте». Во многих художественных произведениях, в переписке они соизмеряют собственные взгляды с чеховскими идеями.

В восприятии личности и творчества Чехова Алданов многое перенял у Бунина - их общего с Антоном Павловичем друга и коллеги. Бунин помог Алданову понять Чехова: сюжетно, тематически, идейно. Не кто иной, как Чехов, позволяет Алданову составить объективное мнение и оценить по достоинству угаснувшего близкого человека. Чехову, не дожившему до лучших произведений Бунина, принадлежит и заслуга в становлении его как писателя, полагает Алданов.

В строении некоторых сюжетов Бунина и Алданова угадываются приемы из чеховской «Дамы с собачкой». Финалы бунинских и алдановских рассказов о любви традиционно остаются, как и у Чехова, незавершенными и безысходными. Герои или расстаются, или умирают, в новой художественной ситуации невозможность разрешения трагической коллизии жизни определена мировосприятием авторов.

В творчестве как Бунина, так и Алданова находит продолжение символика «Вишневого сада». Оценка Чехова-драматурга Алдановым и его героями в целом совпадает с мнением Бунина, не принимавшим в творчестве старшего друга и коллеги его пьес.

В разной степени Бунин и Алданов становятся продолжателями чеховской традиции русской классической литературы, преображая на ее основе современный опыт и мироощущение. Но для Бунина и Алданова Чехов стал одним из важных ориентиров в выборе свободного пути творчества, в поиске тем и стилевых решений.

Таким образом, как Бунин, так и Алданов развивают и переосмысливают традиционные для русской литературы темы Случая, преступления и наказания, «маленького человека», образ Петербурга, интенсивную традицию изображения бала, играющего важную (чаще роковую) роль в судьбах героев. Обращение писателей к классическим темам, сквозным сюжетным мотивам и образам объясняется тем, что в эмиграции вся русская литература становилась для читающего человека необходимой для поддержки внутренней гармонии.

Прочтение произведений Бунина и Алданова сквозь интертекстуальную «призму» значимых идей и образов Пушкина, Гоголя, Достоевского, Чехова позволяет говорить об использовании ими в своем творчестве классической литературной традиции в качестве смысло- и сюжетообразующего элемента.

Реминисцентный и аллюзивный пласты становятся необходимым компонентом структуры текстов Бунина дореволюционного и эмигрантского периодов, каждой книги Алданова.

Осознанное перенимание тех или иных классических элементов, принадлежащих сюжетно-композиционному, идейно-тематическому уровням, нередко подтверждается автобиографическими свидетельствами (у Бунина) и публицистическими высказываниями (особенно у Алданова) самих писателей, то есть мы можем говорить об интертекстуальности, программируемой авторами.

Тем самым восприятие ими традиций русской классической литературы имеет особый характер и включает в себя творческое переосмысление ее проблематики. Отсылки Бунина и Алданова к русской классике выступают не обособленно, но, соединяясь, создают новый смысловой контекст. Аллюзии, реминисценции и цитаты из произведений писателей XIX века в бунинском и алдановском творчестве служат отправной точкой для размышлений о трагичности бытия, природе творчества, событий не только русской (у Бунина), но и мировой истории (у Алданова). Кроме того, историософская концепция Алданова находит художественное претворение в том числе и за счет интертекстуальных компонентов, подвергнувшихся смысловой трансформации: усвоенных у русских писателей XIX века образов, мотивов, сцен, сюжетных коллизий.

Связи, отмеченные на разных уровнях текстов, свидетельствуют о сложном соотношении классических традиций и новаторства как в творчестве Бунина, так и в творчестве Алданова.

На наш взгляд, работа подобного типа может быть продолжена в направлении изучения тех возможностей, которые откроет сопоставительный анализ восприятия Буниным и Алдановым личности и творчества М.Ю. Лермонтова, И.С. Тургенева - писателей, часто упоминаемых наряду с Пушкиным, Гоголем, Л. Толстым, Достоевским, Чеховым.