Творчество А.П. Чехова в произведениях М.А. Алданова

В книге «Армагеддон» в диалоге «Колесница Джагернахта (Из записной книжки Писателя)» обращение к творчеству Чехова помогает раскрытию мировоззренческих позиций Алданова-писателя.

спасает от гибели Рим»^[317]. Сравнением с агрессивным чеховским персонажем - отставным «каптенармусом» [11, т. 4, с. 122] и добровольным доносчиком, в котором «унтер» полностью заслонил человека и цель которого - «пришибить» любого выступающего «против власти», Алданов выражает свое враждебное отношение к большевистскому режиму. Но если в юмористическом рассказе Чехова смешное начало побеждает грозное, то Алданов, используя аллюзию на чеховского героя, говорит о том, что «злые семена» пришибеевщины проросли при новой власти.

Об октябрьском перевороте (только так воспринимает автор события 1917 года), противоречащем философско-историческим учениям, он скажет в «Ульмской ночи» в главе «Диалог о случае в истории». Полемизируя с Л., господин А. касается толкования «русских идей», выразителями которых были Гончаров, Чехов, Тургенев: «тихая чеховская Россия, в которой ничего не происходит» [5, кн. 6, с. 268]. Он категорически не согласен с таким определением «почтенных и трудолюбивых исследователей»: «напряжение действия тут было необычайное», была проявлена «небывалая энергия».

В главе «Диалог о русских идеях» А. и Л. рассуждают об идеях, господствовавших в России до начала двадцатого столетия [5, кн. 6, с. 333]. Как говорилось выше, Алданов в качестве иронического аргумента в пользу «щедрости» «ame slave» приводит ситуации из текстов Достоевского и Чехова (сцены сжигания денег в знак протеста).

Для Алданова сила и красота - несопоставимые категории, русская литература «никогда особенно силу и не любила». «Людям силы и действия» классические русские писатели обычно «вливали в жилы» иностранную кровь, говорит А. в «Ульмской ночи», и приводит примеры: тургеневского «болгарина» Инсарова, немца Штольца у Гончарова. У Чехова это «немец или швед фон Корен».

Изложенные Алдановым в статьях, рецензиях и очерках рациональные рассуждения вводятся им в прямую речь персонажей, выражающих авторское сознание.

«Образцами маркированных отсылок к Чехову»^[318] В.В. Шадурский называет эпизоды последнего романа Алданова «Самоубийство», связанные, в основном, с критикой Художественного театра. Так, Савва Морозов, размышляя над роскошной обстановкой своего московского дома на Спиридоновке, вспоминает, как «сам Чехов» насмехался над его «безвкусием», над «фрачными лакеями»: «Все мы живем угнетением других людей, и Чехов тоже, и сам это отлично понимает, он умнее и Немировича, и Максима. Да он и о моем безвкусии не говорил бы, если б я был князь» [4, т. 6, с. 62-63]. «Художественный общедоступный театр», существовавший «почти исключительно» на средства Саввы Морозова (он выстроил и новое здание в Камергерском переулке; «деньги дал по своей собственной инициативе, сам их первый предложил»; давал советы о пьесах, о подробностях постановки, о распределении ролей), вызывает у мецената противоречивые чувства. Ему в голову приходили мысли, что артисты в большинстве своем «гораздо менее образованные люди, чем он сам (он много читал и знал наизусть ”Евгения Онегина”), а пьесам Немировича «грош цена», и пьесы «самого Максима [Горького]» немногим лучше.

В другом эпизоде Алданов вновь отсылает к «чеховскому кругу общения»^[319].

В алдановском творчестве прослеживаются интертекстуальные параллели с комедией «Вишневый сад».

По убеждению персонажа-писателя Виктора Яценко из романа «Живи как хочешь», чеховская пьеса не выдерживает критики: « По совести, я не знаю, какие есть в современном театре превосходные (курсив М. А.) пьесы. Хорошие

есть, а превосходных нет. “Вишнёвый сад” Чехова неизмеримо ниже уровня его рассказов.» [5, кн. 5, с. 35-36]. Для Яценко, рассуждающего о признаках настоящего искусства, театр - «самый искусственный жанр», «неестественны, банальны, почти нелепы и рубка вишневых садов за сценой, и трогательные речи трогательных чеховских девушек». То, что «за два часа на сцене совершается больше событий, чем в жизни за десятилетие», - для него существенный недостаток. «Сцена не может не огрублять» [5, кн. 5, с. 420-421], - выразит Алданов свое мнение устами Яценко.

В рассказе «На “Розе Люксембург”» влюбленный в русскую женщину американский лейтенант Гамильтон планирует жениться и на юге России «купить ферму с садом»: «Она говорила о вишнях! Вокруг домика будет вишнёвый сад - какая чудесная пьеса Чехова! - я буду работать в этом саду» [5, кн. 3, с. 185-186]. Офицер США даже не подозревает, насколько иллюзорны его мечты. Но, как

327

«сочтены дни чеховского сада» , так сочтены и последние мгновения существования надежды о семейном счастье между американцем и советской гражданкой.

В алдановских сюжетах узнаваемы приемы из чеховской «Дамы с собачкой». В новой художественной ситуации то, что случайная измена окажет значительное влияние на сознание персонажей, значимо для Алданова: «Потом» «плакала» Муся в «Пещере» [4, т. 4, с. 353].

В рассказе Алданова «Истребитель» события некоторыми чертами напоминают о «Даме с собачкой» и «Трех сестрах», действие происходит в 1945 году на Южном берегу Крыма^[320][321].

Итак, очевидно, что Алданова интересовало многое, связанное с Чеховым. Представляется справедливым мнение о том, что речь о преемственности

чеховского наследия в творчестве Алданова должна вестись в двух аспектах^[322]. Маркированные ссылки к персонажам, конфликтным схемам, сюжетным линиям произведений Чехова - все то, что составляет очевидное присутствие «чужого слова», свидетельствует о генетических связях, о зависимости стиля и художественного мышления Алданова от своего литературного предшественника. С другой стороны, общие мировоззренческие принципы, свойства образного зрения, слуха показывают типологическое сходство в даровании двух писателей, в способах постижения и представления бытия^[323].

Чеховские мотивы и голоса, приемы, сюжетные линии, эксплицитно и имплицитно встречающиеся в алдановских текстах, позволяют говорить о сходстве мировоззрений писателей. Они определяют пафос и тематику произведений Алданова.

Подводя итоги, можно отметить следующее.

А.П. Чехов был для И.А. Бунина и М.А. Алданова одним из самых почитаемых писателей XIX века.

Творчество Бунина, по мнению Алданова, составляет «такую же часть русской классической литературы, как, например, творчество Тургенева, Гончарова, Чехова »^[324]. Когда 9 октября 1950 года Алданов напишет Бунину о «служении» русских писателей идее, имя Чехова вновь будет стоять рядом с ним (и Пушкиным): « Служил ли Пушкин? Служил ли Чехов и Вы? Я ответил себе утвердительно: да, служили. Чему именно? Какой идее? Если б такие слова не были невозможны и просто непроизносимы, я ответил бы, что и Пушкин, и Чехов, и Вы служили “добру и красоте”»^[325]. Те же самые слова применимы и к творчеству Алданова.

Не случайно позднее он напишет в «Предисловии» к книге Бунина «О Чехове»: «Россия поняла, оценила, превознесла Чехова и Бунина, назвала их последними классиками.». Алданов считает одним из достоинств Чехова то, что

именно он «так рано заметил и по достоинству оценил своего младшего годами собрата» [3, с. 14; 19].

В строении сюжетов Бунина и Алданова выделяется чеховская доминанта («Дама с собачкой»). То, что происходит «потом», после неожиданных даже для самих героев адюльтеров, важно и для Чехова, и для Бунина с Алдановым (рассказы «Солнечный удар», «Визитные карточки» Бунина, роман «Пещера» Алданова). Если в чеховском рассказе показана обычная прозаическая история, в которой финальная (пусть трагически-фатальная) точка отсутствует, то у Бунина в «Кавказе», где первоначальная ситуация представляется той же, кульминация потрясает случившейся бедой.

Несбыточность, недостижимость счастья, лейтмотивные для всего творчества Бунина, пронзительно звучат в рассказе «Солнечный удар», в прошедшем времени эпизодов или даже мгновений «Темных аллей», других произведениях. В рассказе Алданова «Истребитель» - вариации на ту же тему - события соотносятся с «Дамой с собачкой» и «Тремя сестрами»: счастливого соединения героев не происходит.

В художественных произведениях как Бунина, так и Алданова можно наблюдать «отражения» пьесы «Вишневый сад». Специфическим характером бунинского восприятия усадебного мира можно объяснить, почему при неизменном восхищении Чеховым он критиковал его пьесы. Свое неприятие чеховской драматургии, о котором Бунин до революции лишь упомянул, он обосновывал в эмиграции главным образом тем, что Чехов писал пьесы «из дворянского быта, которого он не знал»^[326]. Бунин противопоставлял Чехову самого себя, ведь он рос «именно в “оскудевшем” дворянском гнезде», «с большим садом, только не вишневым», в отличие от автора «Вишневого сада», не знавшего «жизни в помещичьих усадьбах». Алданов ставит под сомнение слова старшего друга: «Едва ли это верно: Чехов жил в них подолгу, не один раз (например, в Бабкине, у Киселевых), да и в этом н е о б х о д и м о с т и не было.

“Петлистых ушей” (а оба рассказа принадлежат у Бунина к самым замечательным)» [3, с. 17-18].

Если Бунин, не принимавший чеховских пьес, все же одобрительно отзывался о «Чайке» («лучшая, единственная» [7, т. 6, с. 198]), то для Алданова, считавшего, как Яценко, что пьесы Чехова хуже его рассказов, эта пьеса - самая «слабая», которая «и в сравнение не идёт с “Дядей Ваней”» [5, кн. 6, с. 482].

Таким образом, на характере бунинских текстов рубежа веков, в «Окаянных днях», в творчестве эмигрантского периода и во многих произведениях Алданова сказываются образы и мотивы чеховских рассказов, повестей и пьес. Во время Второй мировой войны Бунин пишет исключительно о прошлом, Алданов же, как Чехов в свое время, создает публицистику и рассказы на злободневные темы.

В своих художественных произведениях Бунин и Алданов используют приёмы, которые, на наш взгляд, они могли позаимствовать у Чехова. Реминисценции из произведений Чехова, аллюзии на его тексты и биографию помогают Бунину и Алданову по-своему решать разные художественные задачи.

Чехов, как и Пушкин, синтезировал в своем творчестве различные влияния, тенденции развития искусства, идущие из прошлого и порожденные

334 современностью . Их воздействие на литературный процесс мы ощущаем до сих пор. ^[327]