В.А. Мошин ХРИСТИАНСТВО В РОССИИ ДО СВ. ВЛАДИМИРА24

Две легенды стоят при вратах русской истории, определяя те культурные районы, в которых, по представлениям летописца, разви­лась жизнь просвещенной христианством Русской земли.

церкви. Другой, более узкий район доминирующего влияния Визан­тии, рисуется легендой о сказочном основателе Киева, отодвигающей давность непосредственных дружественных связей русских князей с императорами Восточного Рима в легендарную древность. Возра­жая на утверждения некоторых людей, яко бы Кий был перевозчи­ком на Днепре, летописец указывает: «аще бы был перевозчик Kift, то не ходил Царюгороду, но сей Кий княжащее в роду своем, и при­ходивши) ему ко царю, якоже сказают, яко велику честь пр1ял есть от царя при котором приходил цари» (Лавр. Лет 1872, стр. 8). В легенде о Кие, по замечанию проф. Айналова, мы встречаемся с твердо уста­новленными понятиями летописца о величии Царьграда и о великой чести, которой удостоился Кий (История др.-русского искусства, 1919,41). Эти два культурных района: более широкий — вселенского христианства, и более узкий — восточной церкви, втягивали Восточ­ную Европу в круг своего влияния со времен глубокой древности.

Вопрос о том, когда первые семена Христовой веры пали на почву нашей Родины, для науки навсегда останется неразрешимым. Каждое передвижение человека, вольное и невольное — в целях торговли, для грабежа, из-за авантюристической любознательности или в качестве пленника и товара — неизбежно влечет миграцию идей, перенесение и прививку к новой среде культурных ценностей, созданных в дру­гих областях. Теперь, когда археология и лингвистика устанавливают направление торговых путей по территории Восточной Европы даже для эпохи каменного века, представление о самобытных замкнутых языческих культурах является уже достоянием истории науки.

Появление христианства на берегах Черного моря в апостольскую эпоху засвидетельствовано 1 посланием ап. Петра (I, 1), а потому вероятнее всего относит распространение его на северном берегу Понта к первым векам нашей эры. Агиографические памятники говорят о распространении христианства по Черноморью задолго до Миланского эдикта. Легенда о проповеди апостола Андрея опи­

сывает его путь через Кавказ в Боспор (Керчь), Феодосию и Херсо­нес. Легенда о св. Клименте, папе римском, приводит его в Херсонес, где он нашел 2000 христиан в каменоломнях и где принял мучени­ческую кончину от императора Траяна (98—117). Жития св. епи­скопов херсонских передают, что в правление нечестивого импера­тора Диоклетиана иерусалимский патриарх Ермон, рукополагая и рассылая по всей стране епископов для обращения неверующих в христианство, отправил двух епископов на северный берег Черного моря: Василея в Херсонес Таврический и Ефрема в Сирию. После мученической смерти Василея тот же патриарх послал в Херсонес трех новых епископов, также принявших мученическую кончину, а позднее — пятого епископа, Эферия, который был занесен в устье Днепра, где и погиб. Позднее, при Константине Великом, христиан­ство в Херсонесе было окончательно упрочено и Херсонес получил своего епископа Капитона, который тоже погиб мученической смер­тью. Большая литература о херсонских житиях не одинаково смотрит на вопрос о достоверности приведенных данных, но самый факт существования в Крыму христианства уже в III веке является бес­спорным, так как об этом свидетельствуют и археологические памят­ники.

Черноморья. Существование христианства в Скифии (или у Сарма­тов) подтверждает ряд отцов церкви: Тертуллиан, Афанасий Алек­сандрийский, Иоанн Златоуст, блаж. Иероним. Об этом же говорит и Евсевий Кесарийский (умер в 340), приписывая заслугу просвещения Скифии св. апостолу Андрею.

В середине IV века Готы представляли могущественную органи­зацию, объединившую множество славянских, финских, литовских и сарматских племен Восточной Европы в сложный хозяйственный организм с развитой внутренней торговлей, шедшей по разным путям, и с живыми связями с Греко-римским морем. Начав в I веке нашей эры переселение с берегов Балтики, они во второй половине II при­близились к Черному морю, а в начале III столетия вступили в упор­ную борьбу с Римом, заставившую Римлян, после пятидесятилетней борьбы, уступить Готам левый берег Дуная.

Великое переселение восточных кочевников, начатое Гуннами во второй четверти века, надолго оторвало восточное славянство от хри­стианизированного греческо-иранско-готского Черноморья. В тече­ние долгого промежутка времени, от V до IX века, края, находящиеся к северу от черноморских степей, живут в полной исторической мгле. Византийские и западные источники молчат о них, открывая широкое поле догадкам о путях славянской колонизации в финские и литов­ские земли на основании данных географической номенклатуры и археологических остатков. И все же, если в течение этого периода внутреннего брожения Восточной Европы не потерялось значение ее великих торговых путей, нужно предполагать, что и тогда не могло не проникать в ее недра влияния культурного юга: с одной стороны — от христианизировавшихся крайних волн славянства, оседавших на

Балканах, с другой — через черноморскую тюркско-финскую среду, волей-неволей втягивающуюся в орбиту влияния христианской куль­туры.

Отдельные случайные факты, ставшие нам известными несмотря на чрезвычайную скудость исторических источников, относящиеся к периоду от VII до IX века, позволяют утверждать, что в течение всего этого времени Византия не оставляла забот о христианизации северного Черноморья.

постей.

Один из этих списков, Нотация де-Боора, отражает картину макси­мального напряжения христианизации Хазарии в середине VIII века. В этой Нотации готская епископия в Крыму представлена реоргани­зованной в обширную епархию с семью подчиненными епископами, охватывающими всю территорию хазарского государства. Прибавив к этим 8 епископиям четыре прежних архиепископских кафедры на северо-восточном побережьи Черного моря, мы получаем довольно густую сеть церковных организаций, распределенных равномерно в разных углах Хазарии: Дорос на готском побережьи Крыма, Херсон в центре греческого побережья, Босфор на Керченском полуострове, Фулы в северной части Крыма, Никопсис в Зихии при устье Кубани, Таматарха на Тамани, Севастополь вблизи Сухума, Гунны на нижнем Дону, Оногуры в восточном Приазовье, Итиль — хазарская столица на нижней Волге, Хвалисы на северо-западном побережьи Каспия и Тарку в южной Хазарии до Кавказского хребта. Будем ли мы счи­тать эти данные отвечающими исторической действительности или предположим в приведенном перечислении кафедр лишь неосущест­вленный проект организации обширной хазарской епархии, нельзя не видеть в нем свидетельства о сильном распространении христи­анства в Хазарии в середине VIII столетия. Этот факт соответствует исторической обстановке. Именно середина VIII века была периодом наиболее дружественных византийско-хазарских отношений, обу­словленных военным союзом против Арбата и закрепленных браком императора Константана V с хазарской принцессой. Как раз в это время в Хазарии шла сильнейшая религиозная борьба за преобла­

дание в государстве, между представителями христианства, ислама и иудейства, о чем свидетельствует еврейско-хазарские и арабские источники. Победа осталась за иудейством, принятие которого, м.б., представлялось хазарскому царю лучшим средством для обеспече­ния Хазарии от доминирующего политического влияния Византии или калифата в случае, если бы Хазария приняла христианство или ислам. Во всяком случае, готская епархия в Хазарии не осуществи­лась. Позднейшие Нотиции не упоминают хазарских епископий, и св. Иоанн Готфский, прибывший в Дорос в 759 году, являлся лишь епископом Крымской Готфии, а не главой всей хазарской церкви. Но христианство в Хазарии удержалось, и при том не только в древних городах на Черноморьи, но и в центральных областях, где, по словам жития св. Або, во многих городах и селах христиане без помехи слу­жили Христу. Даже в X веке, когда отношения Хазарии и Византии настолько обострились, что в Хазарии дошло до открытых гонений на христиан, по словам Масули, в хазарской столице христиане имели такое же число своих судей, как евреи и мусульмане, а по словам дру­гого современника, Ибн-Хаукаля, в другой хазарской столице, Семен- дере на северо-западном Каспии христиане имели свои церкви рядом с еврейскими синагогами и мусульманскими мечетями. Паннонские жития славянских апостолов свидетельствуют, что в середине IX века сам иудейский хазарский двор приглашал из Византии лучших бого­словов для религиозных диспутов с евреями и мусульманами.

Могла ли христианская проповедь из этих христианских центров Хазарии проникать в славянские области, к Полянам, Северянам и Вятичам, которые по летописной традиции, перед приходом в Киев первой варяжской дружины платили Хазарам дань «по белой веверице от дыма», и к Радимичам, платившим Хазарам дань «по щлягу»? Ни исторических свидетельств, ни датированных христианских погребе­ний из этого периода в славянских областях Восточной Европы не сохранилось. Но связи этих земель с христианскими центрами, несо­мненно, существовали, а следовательно, было и знакомство с христи­анством. Мы упоминали уже, что предание о Кие возводит давность связей Киева с Царьградом к легендарной древности. С другой сто­роны, должны были приходить в Киев — в то время большой хазар­ский город Самбат, где находилась усадьба хазарского наместника — пашенга (Пасынге) — купцы Греки, Готы и Армяне из хазарских чер­номорских городов, а может быть, были и такие, которые оставались в Киеве и на постоянное жительство, пользуясь всеми привилегиями,

предоставлявшимися христианским купцам в других хазарских горо­дах. Если это было, то могла существовать и христианская община. Во всяком случае, уже при самом основании русского государства в Киеве жили какие-то люди, ведшие записи о выдающихся событиях того времени: только такого происхождения могли быть те короткие, отрывочные известия, внесенные в Начальную летопись, которые не стоят в связи с главным рассказом. Таковы, например, заметки об убийстве ничем не знаменитого Аскольдова сына, о войне Аскольда и Дира с Полочанами или о погребении Дира «за святою Ориною». На каком языке велись эти записки, и какими буквами, мы не знаем (на греческом, на варяжском, или м. б. по-славянски, армянскими, еврей­скими, готскими или руническими буквами). Но так или иначе, такие записи должны были существовать, и нельзя не поставить в связь с этим то евангелие и псалтирь «роушькими писмены писано», кото­рое в 861 году нашел в Херсоне св. Кирилл во время своей хазарской миссии.

Решающее значение в деле христианизации Восточной Европы имел тот могущественный процесс восточной норманнской коло­низации, который привел к образованию ряда независимых, особых «русских» княжеств, постепенно, в течение IX — X веков объединив­шихся в Русское Новгородско-Киевское государство. Когда широкое развитие арабской торговли в VII—VIII веках распространило сеть своих путей через девственные леса Восточной Европы до берегов Балтийского моря и Северного Ледовитого океана (о чем свидетель­ствуют клады арабских монет, находимые в этих краях), эта тор­говля привлекла Норманнов на реки, ведшие на Волгу и к берегам Каспия, где в хазарских городах создались постоянные международ­ные ярмарки. Проникая по этим рекам вглубь литовских, славянских и финских земель, варяжские дружины основывали там свои крепо­сти-фактории, иногда исчезавшие в борьбе с местным населением, а иногда превращавшиеся в центры самостоятельных государственных образований. Когда в конце VIII века стремление к открытию новых рынков и надежда на возможность грабежа богатых и культурных областей привлекли Варягов на Черное море, в глазах современни­ков они в то время уже были Русью, живущей в Восточной Европе. В 839 году послы народа «Рос» в Константинополе оказываются «шведского рода», но своего государя называют хазарским титулом «хакана». Арабский писатель Ибн-Хордадбех в сочинении, состав­ленном до 846 года, говоря о путешествиях русских купцов к Чер­

ному морю указывает, что они живут в земле славян. Другие восточ­ные источники IX века говорят о существовании в Восточной Европе трех независимых русских княжеств и описывают какое-то сильное русское — норманнское княжество, находящееся вблизи хазарского государства на острове, в котором есть много оснований предпола­гать Таманский полуостров, ставший впоследствии известным рус­ским Тмутороканским княжеством. В своем стремлении к богатому югу эта, оседавшая в славянской и финской среде, норманнская Русь приходила в непосредственное соприкосновение с христианством во всех конечных пунктах ее путешествий. В хазарских торговых горо­дах русские купцы подолгу жили бок-о-бок с христианами, имев­шими там свои церкви и своих судей. На Черноморье Русь попадала в исключительно христианскую среду. Естественно, что при постоян­ности и интенсивности связей этой Руси с христианами она должна была непрерывно христианизироваться. Это делает для нас понятным известие Ибн-Хордадбеха, который рассказывает, что, когда русским купцам случается путешествовать иногда с южного берега Каспия на верблюдах в Багдад, «они требуют, чтобы их там считали христиа­нами и платят подать как таковые».

Два греческих источника из первой половины IX века — жития св. Георгия Амастридского и св. Стефана Сурожского — описывают чудесное обращение русских пиратских дружин в христианство. Первое житие рассказывает, что вскоре после смерти св. Георгия, епископа Амастриды (на малоазиатском берегу Черного моря), кото­рый скончался в самом начале IX века, случилось нападение на город варваров — Руси, «народа, как все знают, жесточайшего и дикого, не показывающего никаких следов человеколюбия». Начав грабеж от Босфора, они опустошили все южное побережье Понта и дошли до отечества святого. Разорив город, Руссы проникли в храм и стали раскапывать гроб святого, рассчитывая найти там драгоценности, но были поражены полным параличом рук и ног. Пораженный чудом, вождь Руссов стал расспрашивать Греков о причине этого и, получив ответ о могуществе христианского единого Бога, освободил плен­ных, принес в жертву воск и елей и заключил с христианами союз дружбы. «Так один только гроб показал безумие варваров, укротил многие убийства, обратил дичайших волков в кротких ягнят и тех, которые чтили луга и горы, научил почитать Божие и заботиться о храмах». Житие св. Стефана епископа Сурожского, умершего в конце VIII века, описывает грабительский поход русского князя Бровалина

(Бровалла — место в Скандинавии, где была знаменитая битва в 770 г.), пришедшего из Новгорода и опустошившего крымское побе­режье от Корсуня до Керчи. Когда варвары, разграбив Сурож, стали грабить храм и покусились на драгоценности, лежавшие на гробе святого, «в тот час разболелся князь — обратися лице его назад и лежа, источал пену». Пораженный видением святого старца, кото­рый ударил его по лицу и грозил изломать его тело, князь приказал возвратить все награбленное, и просил крестить его, что и выполнил тогдашний сурожский епископ Филарет. Получив исцеление, князь отпустил всех пленных и остался еще неделю в церкви. Дав вели­кий дар св. Стефану, почтив город и горожан и священников, он ушел восвояси. Резюмируя итоги большой научной литературы по иссле­дованию этих источников, Н.Д. Полонская, автор прекрасной сводки по вопросу о христианстве на Руси до Владимира (в Журн. Мин. Нар. Проев, в 1917 г. IX) заключает, что «в житиях Амастридском и Сурожском наука располагает данными о столкновении Руси язы­ческой с христианским миром, относящимися к до-рюриковой или до-аскольдовой поре, данными неясными, но представляющими не малую историческую ценность».

Начало второй половины IX века в истории отношений с Вос­точной Европой ознаменовалось событием, положившим основание широкому и непрерывно усиливавшемуся проникновению христи­анства на Русь. Это была знаменитая осада Царьграда Русью летом 860 года, описанная рядом современных и позднейших источников приписанная нашей летописью киевским князьям Аскольду и Диру. Современник и свидетель события, патриарх Фотий, в своем окруж­ном послании восточным епископам 866 года сообщает, что нападав­шие на Константинополь Руссы, помирившись с Греками, вступили с ними в союз и крестились. «И настолько разгорелась в них рев­ность к вере, что приняли епископа и пастыря и исполняют христи­анские обычаи с великим усердием». Константин Порфирородный в истории своего деда Василия Македонского сообщает чудесные обстоятельства этого крещения (положение в огонь Евангелия, кото­рое осталось невредимым) и приписывает посылку епископа к Руси Василию Македонскому и патриарху Игнатию. Мы не имеем воз­можности приводить все позднейшие варианты этих показаний, ни, тем менее, пересматривать очень большую литературу по вопросу об этом «первом крещении Руси», разбор которой находится в упомя­нутой статье Н.Д. Полонской и в моей статье, напечатанной в серб­

ском журнале «Богословье» за 1929 г. Главные вопросы, связанные с приведенными свидетельствами, сводятся к трем. Когда произо­шло это крещение? Было ли это лишь посылкой проповедника, или основанием первой русской епископии? В последнем случае — где эта епископия была основана? Первый и второй вопрос решаются легко. Крещение должно было иметь место между 861 и 867 годами (предположительно в 865—866, в период соправительства Михаила III и Василия Македонского) и должно рассматриваться как осно­вание русской епископии. Третий же вопрос — о местонахождении этой епископии породил несколько теорий и вызвал большую науч­ную полемику.

Наиболее распространенное мнение помещает первого русского епископа в Киеве, откуда, по свидетельству русской летописи, был предпринят поход Аскольда и Дира на Константинополь. Однако это предположение наталкивается на очень сильное возражение — традиция о крещении Аскольда и Дира после их славного похода не могла бы изгладиться в киевской христианской общине. Раз летопи­сец-монах, пользовавшийся каждым поводом для проявления сво­его религиозного настроения, не упоминает о Крещении Руси после похода 860 года, очевидно, что этот факт происходил не в Киеве. Известно, что летописец для своего сообщения о походе 860 г. не имел никаких местных источников, а весь рассказ целиком заимствовал из хроники Амартола, ошибочно датировал его 866 годом, отнеся к правлению Аскольда и Дира. Поэтому Голубинский предположил, что нападение на Царьград 860 г. было предпринято не киевской, а черно­морской Русью, для которой и была основана епископия в Матрахе — Тмуторокани. Близко к Голубинскому стоит Россейкин, видевший в упомянутом Фотием епископе одного из греческих епископов на Чер- номорье, под юрисдикцию которого патриарх мог передать новоустро­енную русскую церковь. Предлагались и сводные гипотезы: ходила в Царьград и приняла крещение Киевская Русь, но кроме Киевской епи­скопии существовала и вторая — в Тмуторокани (Грушевский); напа­дала на Царьград и получила епископа Тмутороканская Русь, однако и в Киеве в то время могли быть христиане, благодаря сношениям с Тмутороканью (Пархоменко). Но какую бы из этих гипотез мы ни при­няли, факт основания епископии в одном из больших русских центров должен был иметь выдающееся значение в процессе христианизации Восточной Европы. Это значение определяется рядом обстоятельств, из которых три имеют первенствующую важность.

Во-первых, это событие совпало с моментом образования в бас­сейне Ильменя, Волхова и Днепра нового государственного орга­низма — Новгородско-Киевской Руси, которая под властью варяж­ской династии Рюриковичей в течение ста лет объединяла все славян­ские племена Восточной Европы. Как раз во второй половине IX века варяжские дружины с севера проникли в среднее Приднепровье и, оттеснив Хазар к востоку, повернули торговую магистраль России в сторону Византии.

Во-вторых, именно в это время Византия находилась в периоде чрезвычайного подъема всех своих творческих сил. Утрата восточ­ных областей, занятых Арабами; образование в северной части Бал­кан самостоятельных славянских государств; создание на Западе империи Карла Великого, ставившего своей задачей осуществление всемирного Августинова Божьего Града и распространение полити­ческого влияния объединенного германского мира и христианского просвещения среди Западных и Южных Славян; миродержавные пре­тензии римского престола, получившего в лице великого папы Нико­лая I выдающегося идеолога универсальной власти наследников св. Петра — все это поставило перед Восточным Римом реальную опас­ность превратиться в маленькое греческое государство. Приходилось быстро и точно определить границы политического влияния обеих империй и сферы их церковного и политического влияния; выяснить и пересмотреть духовное богатство, которым располагала в то время Византия; порвав связи с Западом, охранить от его влияния вос­точный мир и возрожденным блеском своей цивилизации привлечь к себе молодые народы северо-востока и объединить их под своей властью в церковном и культурном, а если можно, то и в политиче­ском единстве. Возрожденной Византии удалось осуществить все эти задачи. Исключительные требования жизни родили исключитель­ные личности для их выполнения. В период наибольшего напряже­ния этого вопроса, в середине IX века, в Византии являются гигант­ские фигуры новых людей творческого духа, широких горизонтов и великой энергии: кесарь Варда, император Василий Македонянин, патриарх Фотий и святые Солунские братья. Крещение Руси Фотием и посылка к ним епископа были одним из моментов в широком, пла­номерном миссионерском движении, долженствовавшем вовлечь в культурный район Византии молодые народы северо-востока и пре­жде всего, Славянство.

В-третьих, это событие совпало с началом просветительной деятельности славянских апостолов. Мы не принимаем гипотезы Ламанского, который считает хазарскую миссию св. Кирилла — миссией к славянской Киевской Руси, и в епископе, посланном патриархом Фотием, видит самого св. Кирилла. Но трудно возра­жать против утверждения Ламанского, что такие писатели-сти­листы, как Иларион, Иаков Мних, Нестор, Лука Жидята и др., не могли явиться в первый век христианства и что появление их явля­ется доказательством длительного существования христианства в Киеве и знакомства местной среды с книжным славянским языком. В конце IX и в начале X века, благодаря трудам учеников св. Кирилла и Мефодия, на Балканах возникла богатая славянская литература, и нужно предполагать, что отсюда славянская книга и славянские свя­щенники проникали на Восток — в Киев и другие русские центры, где варяжские завоеватели чрезвычайно быстро сливались с окру­жающей славянской средой. Этот факт быстрой ассимиляции ино­родного элемента со славянским населением засвидетельствован летописью уже для эпохи Олега, который в 882 году пошел на юг с войском, состоявшим из Варягов, Чюди, Словен, Мери и Кривичей, причем, по занятии Киева «беша у него Варязи и Словении и прочи, прозвавшася Русью». Правда, и наличие заимствованных норманн­ских слов в русском языке, и норманнские имена русских послов в договорах Олега и Игоря с Греками, и «руссюя» имена днепровских порогов у Порфирородного с очевидностью указывают, что Варяги в России не сразу забывали свой язык, но с другой стороны, несо­мненно, эти Варяги уже в первом поколении должны были гово­рить по-славянски. Во всяком случае, необходимо подчеркнуть, что в летописи нет намеков на какие-нибудь стремления Варягов к сохранению своих особых норманнских традиций в противовес славянским. Если иногда первые князья защищают язычество, то защищаемыми в летописи называются славянские, а не норманн­ские боги. Поэтому, соглашаясь с исследователями, признавав­шими, что первые киевские христиане были из Варягов («мнози бо беша Варязи хриспяне»), нужно считать, что и среди них христиан­ство распространялось преимущественно на славянском языке, чем только и можно объяснить полное отсутствие в России варяжских христианских памятников. Наоборот, как на то указывал еще Ило­вайский, вся наша древняя письменность — договоры, летопись, богослужебные книги — славянская.

Относительно эпохи Олега летопись не содержит данных о рас­пространении христианства. Договор с Греками 911 г. не упоминает о христианах. Но, с другой стороны, нет и указаний на отрицатель­ное отношение Вещего князя к христианству. Напротив, налаженные мирные отношения с Царьградом заставляют предполагать, что Олег относился терпимо к христианам. Поэтому нам представляется веро­ятной догадка Ламанского, что Олег пользовался услугами грамот­ных христиан, записывавших его славные деяния и участвовавших в составлении договора. Может быть, уже в то время существовала в Киеве церковь св. Илии, которая упомянута в договоре Игоря. По мнению Халанского, любопытную традицию о симпатиях Олега к христианству сохранил славянский перевод Паралипоменона Зонары, утверждающий, что первое Крещение Руси и чудо с Евангелием про­изошли «при Ользе», т.е. при Олеге.

Договор Руси с Греками 944 года свидетельствует, что христиане в Киеве при Игоре представляли уже многочисленную и влиятель­ную среду. В этом отношении чрезвычайно характерен тот факт, что русские христиане выступают не только как равноправный элемент, но стоят в договоре на первом месте. Так, в конце договора опреде­ляется, что если бы кто-нибудь со стороны Руси осмелился нарушить договор, то «елико их крещенье приняли суть, пусть примуть нака­зание от Бога Вседержителя и осуждеше на погибель в сей векъ и в будупцй, а некрещеные чтобы не имели помощи ни от Бога ни от Перуна, чтобы щиты их не защищали, и пусть погибнут от мечей своих, от стрелъ и от другого оружия своего, и чтоб были они рабами в сей векъ и в будупцй». Точно так же христиане стоят на первом месте в статье о беглом: «если беглеца не найдут, пусть присягают наши хриспане pyccκie по вере своей, а нехриспане — по закону своему». Наконец, заключительные слова договора указывают, что среди представителей Руси, заключавших договор, христиане стояли на первом месте: «А мы, сколько нас есть крещеных, клялись церко­вью святого Илш в соборной церкви, при честном кресте и писаши семь, клялись беречь все, что тут написано, и ничего не нарушить. А кто нарушит это с нашей стороны, князь или кто другой, крещеный ли или некрещеный, — чтобы не имели они помощь от Бога, чтобы был тот рабом в сей век и в будупцй. И пусть будет заклан своим оружием. А некрещеная Русь пусть полагает щиты свои и мечи..., и иное оружие и пусть клянется беречь все, про что написано в дого­воре этом, от Игоря, от всех бояр и от страны Русской». К тому лето­

пись прибавляет, что русские послы вернулись в Киев вместе с гре­ческими послами, которые должны были присутствовать при торже­ственной присяге князя и бояр на договоре. «На другой день позвал Игорь послов и пришел на холм, где стоял Перун, и положил оружие свое, щиты и золото, и присягнул Игорь и люди его, сколько было поганой Руси. А крещеная Русь присягала в церкви святого Илш, что над ручьем. Это была соборная церковь, так как мнопе Варяги были христианами».

Я позволил себе целиком привести эти четыре цитаты из дого­вора 944 года, представляющие драгоценный материал для истории христианства на Руси. Из них мы видим, сколь многочисленны и влиятельны должны были быть христиане в Киеве при Игоре; что им поручалась дипломатическая задача составления международ­ных договоров; что в данном случае говорится не о христианах в Киеве вообще, но лишь о христианах из высшего круга — княжеских дружинниках, чья присяга считалась необходимой помимо присяги самого великого князя и его языческой дружины; что эти многочис­ленные влиятельные христиане были Варягами; и наконец, что эти Варяги перевели греческий договор не на варяжский, а на славянский язык. Последнее обстоятельство отнимает большую долю интереса от спора, кем была построена упомянутая здесь церковь св. Илии: Варягами, Готами, Греками или даже Хазарами. В середине X века она была Киевской соборной церковью, где, очевидно, богослужение велось на славянском языке. Не останавливаясь на спорных вопросах о местонахождении этой церкви и на значении эпитета «соборная», упоминаем лишь, что ряд ученых понимает это слово как «приход­ская» и заключает отсюда, что упоминание «приходской» церкви указывает, что существовали и церкви не-приходские, т.е. домовые. Однако, утверждая факт широкого распространения христианства при Игоре, мы не видим оснований для предположения Голубин­ского, Приселкова и нескольких других исследователей, якобы сам князь Игорь был в душе христианином. Источники для этого не дают никаких данных и, наоборот, подчеркивают его верность языческим традициям.

Первым государем-христианином в Киеве была св. княгиня Ольга, «как денница пред солнцем и как заря пред светом, по выражению летописца, явившаяся предвестницей христианства на Руси». У нас нет никаких данных полагать, якобы она была внутренней христи­анкой уже при Игоре (Приселков), или что приняла крещение еще

до брака (арх. Леонид). Наоборот, тризна на гробе мужа и страшная месть Древлянам противоречат ее христианству в то время и оправ­дывают характеристику Ламанского, видевшего в Ольге хитрую и коварную Норманку с нервами Брунгильды, лишь впоследствии, вероятно под влиянием киевских христиан, осознавшую свои злодей­ства и крестившуюся. Летопись не раскрывает перед нами душевного переворота, происшедшего в этой женщине, «мудрейшей всех чело­век». Но, с другой стороны, нет оснований считать принятие христи­анства Ольгой и результатом чистого политического расчета. Если даже при ее сыне языческий элемент был сильнее христианского, тем менее можно приписывать христианам решающий вес для предше­ствующей эпохи. В религиозном сознании современников Ольга яви­лась «немощным сосудом женским», которым Господь благоизволил «просвещен1я начатки сотворити... въ посрамлеше мужей жестоко­сер дыхъ».

По свидетельству летописи, Ольга приняла христианство в Кон­стантинополе в 955 году, причем восприемником был сам импера­тор Константин Порфирогенит, а крестил патриарх. Приведенная дата не точна. Книга о церемониях византийского двора описывает два приема императором русской княгини Ольги: в среду 9 сентя­бря и в воскресенье 18 ноября. Эти числа согласовались с днями в 957 году. Первое описание представляет нам торжественные при­емы Ольги и ее свиты в большом зале Магнавры и в зале Юстиниана Ринотмета и интимного приема в среде царской семьи во внутренних покоях, где «княгиня беседовала с царем, о чем желала»; называет покои, отведенные княгине для отдыха, — роскошный, украшенный мозаиками Кенургий; передает ритуал торжественного пира в зале Юстиниана, где обедала княгиня в среде царской семьи, и в Золотой палате, где обедала свита Ольги с ее племянником (анепсием); пере­числяет состав русского посольства — 108 человек, не считая людей Святослава, число которых не указано, и приводит суммы денежных подарков каждому члену посольства, представлявших (как это пока­зал Айналов в своем исследовании о приемах русских князей в Цари- граде) «месячное» содержание Русских в Константинополе, согласно договорам Олега и Игоря. В числе свиты упомянут здесь и священник Григорий, присутствие которого было бы трудно объяснимо, если бы княгиня была язычницей. Другое описание говорит об обеде в честь княгини, причем император обедал с посольством в Золотой палате, а Ольга с императрицей и царской семьей — в роскошном Пентаку-

вуклии св. Павла. При этом снова перечисляются дары, в меньшем размере, выданные княгине и 106 членам ее свиты. Однако в этих сообщениях нигде нет упоминаний о принятии Ольгой крещения в Царьграде.

Поэтому ряд ученых заподозрил правильность летописной тра­диции и предположил, что княгиня Ольга крестилась в Киеве до поездки в Византию (по мнению Пархоменко, после поездки), с чем якобы согласуются слова Иакова Мниха, что Ольга прожила христи­анкой 15 лет, а умерла в 969 году. Приведенный аргумент не может иметь никакого значения, так как, во-первых, Иаков Мних не был современником Ольги, во-вторых, — он не притязал дать точную хронологию, а в-третьих — сама летописная хронология не вполне точна. Неупоминание Константином Порфирородным крещения Ольги также не может служить аргументом, так как Книга о церемо­ниях является придворным уставом, который не имел никаких осно­ваний говорить о крещении русской княгини. С другой же стороны, имеются свидетельства, подтверждающие летописное известие о крещении в Царьграде. Во-первых, о крещении Ольги в Царьграде и о получении богатых даров говорил тот несохранившийся источник X века, которым для эпохи Константина Порфирородного воспользо­вался писатель середины XI века, Иоанн Скилица, сообщающий, что княгиня Ольга приезжала в Царьград и крещеная показала щедрость святым церквям и одаренная императором возвратилась домой. Точ­ность этого показания подтверждается словами архиепископа Нов­городского Антония, видевшего в ризнице цариградской церкви св. Софии «блюдо велико злато Ольгы русской, когда взяла дань, ходивши Царюгороду», украшенное жемчугом и имевшее в середине изображение Иисуса Христа на драгоценном камне, употреблявшееся во время церковных служб. Об этом блюде упоминает и Книга о цере­мониях, указывая, что во время обеда княгине было поднесено золо­тое блюдо, украшенное драгоценными камнями с 500 милиарисиями. Кроме этой византийской традиции X века, о крещении княгини Ольги в Царьграде свидетельствует и современный западный источник: про­должатель хроники Регинона, повторенный другими хронистами.

Это показание чрезвычайно интересно. В нем рассказывается о приходе к императору Оттону в 958 году послов от русской кня­гини Елены, незадолго до того крестившейся в Константинополе при императоре Романе и просившей прислать на Русь епископа для рас­пространения Христовой веры среди язычников; о поездке в Россию епископа Адальберта и о его возвращении в 961 году ввиду того, что

Русские его обманули: спутники его были перебиты, а сам он насилу убежал. Научная критика признает это известие безусловно истин­ным и расходится только в толковании причин, побудивших княгиню Ольгу обратиться к западной церкви с просьбой о присылке епископа.

Позднейшие источники говорят о трудах св. княгини по распро­странению христианства на Руси. Черноризец Иаков утверждает, что по возвращении из Царьграда Ольга «требища сокруши». По словам Степенной книги «Ольга обтекала грады и веси по всей земле Рус­ской, проповедуя евашщпе, яко истинная ученица Христа и соревни- тельница апостолов», тогда «мнопе, дивясь о глаголех ея, их же нико- лиже прежде слышаша, любезно принимали из уст ея слово Бож1е и крестились». Иоакимовская летопись приписывает Ольге постро­ение храма св. Софии в Киеве; по традиции, ею построены храмы Благовещения в Витебске и св. Троицы в Пскове. С другой стороны, летопись не говорит о распространении христианства при Ольге, а в одном месте замечает, что она держала пресвитера в тайне. Поэтому ряд ученых — Голубинский, Иловайский, Грушевский, Пархоменко и др. считают крещение Ольги личным делом и в «сокрущенш идо­лов» видят уничтожение идолов лишь во внутренних покоях Ольги. Вероятно, истина стоит посредине: в Царьграде Ольга выступает как «гегемон и архонтисса»» (в оглавлении ко второй книге Устава о церемониях); у Оттона русские послы говорят от ее имени. Но после ухода от дел правления, при Святославе, христианство должно было стать личным делом старой княгини. Впрочем, и тогда Ольга не скрывала своей веры: похоронили ее как христианку. — «Запо­ведала Ольга не творити трызны над собою, бе бо имущи презвутер, сей похорони блаженную Ольгу».

О положении христианства при Святославе летопись почти ничего не сообщает, кроме его отказа на убеждения матери о пере­мене веры и указания, что «аще бо кто хотяше волею креститися, не браняху, но ругохуся тому». Трудно из этих слов делать вывод о серьезной языческой реакции или, наоборот, о покровительственном отношении власти к христианам. И все же трудно не согласиться с Малышевским и Приселковым, что походы в христианскую Болга­рию должны были содействовать распространению христианства на Руси, а, вероятно, содействовало этому, как полагает Пархоменко, и завоевание восточного Черноморья. По-видимому, христианство распространялось и при сыне Святослава, Ярополке, о расположе­нии которого к христианству сохранилось несколько туманных, но

очень любопытных свидетельств. Иоакимовская летопись говорит о нем: «бе муж кроткий и милостивый ко всем, любяше христиан; и аще сам не крестился народа ради, то никому не претяше». Другие источники, наиболее подробно исследованные Коробко и в последнее время Баумгартеном, говорят о сношениях Ярополка с западною цер­ковью. Квендлинбургская хроника рассказывает о приходе к Оттону послов Ярополка в 973 году. Компилятор хроники Адемара передает о Крещении Руси западными миссионерами, в связи с чем приводят известие в житии св. Ромуальда (написано 1040) о Крещении Руси. На Руси также сохранилась традиция о связи Ярополка с Западом: Никоновская летопись говорит о приходе в Киев папских послов в 979 году (м.б. дата не точна). О том, что западная церковь интересова­лась в то время вопросом о христианизации Руси, свидетельствует и грамота папы Иоанна XIII чешскому государю Болеславу II об откры­тии второй епископии и второго женского монастыря в Чехии — там упомянуты болгарские и русские христиане. Нет оснований сомне­ваться в справедливости этих известий о связях Руси с Западом при Ярополке. С одной стороны, они стоят в полном соответствии с тем широким миссионерским движением, которое западная церковь вела в северо-восточной Европе во второй половине X века. После креще­ния Чехии, при Оттоне I интенсивно распространяется христианство среди балтийских Славян, где основан целый ряд епископий: в Оль­денбурге в 942, в Гавельберге в 948, в Браниборе в 949, и наконец, — архиепископия в Магдебурге в 968 году. В 966 году крестился поль­ский король Мешко, и с разрешения императора основал епископию в Познани. В 973 году основана Пражская епископия в Чехии. В то же время распространяется христианство в Венгрии, где в 985 году крестился князь Гейза. В 974 г. крестился в Дании Гаральд Синезуб, в 966 году Олаф Тригвесон норвежский, в 1008 — Олаф III шведский. Трудно предположить, чтобы сильное русское государство могло остаться вне интересов и попечения западной церкви, столь плано­мерно трудившейся над собиранием всех европейских народов в еди­ный Град Божий под верховной властью Римского престола. С другой стороны, после смерти Святослава наступил заметный отрыв Руси от Византии, причем это объясняется не только внешними препят­ствиями — печенежской опасностью, все реальное значение кото­рой показала Руси смерть князя-богатыря на днепровских порогах, но и внутренними причинами, явившимися следствием балканских походов Святослава. Византия не могла забыть угроз русского князя изгнать Греков в Малую Азию. Антивизантийские элементы в Бол­

гарии, примкнувшие к Святославу, должны были стараться внушить Русским неприязненное отношение к «льстивым» Грекам, стремив­шимся к порабощению славянства. В особенности это настроение должно было подняться на Руси, когда после падения болгарского царства в 972 году и обращения его в византийскую провинцию, некоторые болгарские книжники ушли на Русь, спасаясь от чуже­земного ига. Этот приток болгарского просвещения наряду с мест­ными христианскими элементами и западными миссионерами явился третьим фактором христианизации Руси при Ярополке. По мнению Голубинского, не погибни Ярополк так рано, — вероятно он, а не св. Владимир стал бы крестителем Руси. Во всяком случае, традиция о христианских симпатиях Ярополка в Киеве сохранилась. Ярослав Мудрый в 1044 году вырыл кости Ярополка и его брата Олега, окре­стил их и положил в церкви Богородицы.

Вопрос о языческой реакции при Владимире вызывал различные толкования. По гипотезе Полонской, прекрасной статьей которой о христианстве до Владимира мы в настоящем обзоре много раз поль­зовались, эта реакция явилась результатом победы варяжско-дружин­ного языческого элемента над земской христианской партией, полу­чившей перед тем временное преобладание. Мы не находим в источ­никах подтверждения этой концепции, подводящей под религиозную борьбу на Руси национально-социальный фундамент. Наоборот, как известно, жертвами этой реакции явились христианские мученики Варяги. Если нужно в данном вопросе принимать во внимание наци­ональный фактор, то не вероятнее ли предположить обратное: что в противовес партии, склонявшейся к влиянию иноземного западного элемента, Владимир опирался на славянские языческие круги — ведь воздвигнуты были идолы не норманнских, а славянских богов. Не естественнее ли поставить языческую реакцию на Руси в связь с той могущественной волной языческой реакции, которая именно в это время разлилась по землям балтийских Славян, когда там, после гибели Оттона II в Италии в 983 году, были растерзаны все немецкие священники, разорены все церкви и уничтожены все следы христиан­ства, и с анархией, явившейся в конце X века в Чехии после первых христианских князей-объединителей... Вероятно, эта борьба с влия­нием Запада, вместе с воспоминаниями о бойне Владимира на Вос­токе с мусульманами — камскими Болгарами и с традицией о пре­одолении еврейско-хазарского влияния в Тмуторокани, создала канву для легенды о испытании вер, если это, действительно, легенда.