1.1. Спиритизм и парапсихология в России во второй половине XIX столетия и творческий путь Всеволода Соловьева

Для выявления жанрового и проблемно-тематического своеобразия прозы Всеволода Соловьева, посвященной мистическим проблемам, нам необходимо раскрыть специфику социально-культурного контекста эпохи, проанализировать причины обращения писателя к потустороннему и раскрыть эволюцию его рецепции.

Духовно-религиозный путь Всеволода Соловьева условно можно разделить на несколько этапов. В детстве он под влиянием своего дедушки, московского священника о. Михаила, с чуткостью своей души принял православную веру, которой (если судить по его письмам к Ф.М. Достоевскому, хранящимся в отделе рукописей РГБ) не изменил и в юности. В более зрелом возрасте, предположительно из-за имевших тогда место косности и сухости религиозной жизни в «государственной» церкви, он стал искать «духовность» в иных сферах бытия: прикоснулся к спиритизму, а также к индуизму и буддизму, о чем потом искренне сожалел и каялся^[708].

Начинающий писатель, по-видимому, столкнулся с тем, что значительно позже в своей статье «Типы религиозной жизни» (1937 г.) выразила преподобная Мария (Скобцова): «Вся система предопределила то, что самые религиозно-одаренные и горячие люди не находили в ней места. Одни или уходили в монастырь, стремясь к полному отрыву от всякой внешней церковной деятельности, или вообще поднимали мятеж, бунтуя

зачастую не только против данной системы, но и против церкви как таковой. Так родился у нас антирелигиозный фанатизм наших революционеров, столь похожий в своей первоначальной стадии на огненное горение подлинной, религиозной жизни. Он втягивал в себя всех, кто жаждал внутреннего аскетического подвига, жертвы, бескорыстной любви - всего того, что официальная государственная Церковь не могла дать.»^[709]

На наш взгляд, поиски Всеволода Соловьева в сфере неевангельской духовности (буддизм, спиритизм, теософия, гностицизм) можно объяснить именно теми причинами, которые выявила св.

Первому биографу прозаика А.И. Измайлову от Всеволода Соловьева доводилось слышать немало рассказов о необыкновенных сеансах, которые проводились в присутствии его младшего брата Владимира, о случаях, похожих на ясновидение, о свечах, гаснущих и зажигающихся в темноте. По словам Всеволода Сергеевича, «однажды в уме его сложилось ночью стройное восьмистишье. Утром пришел брат Владимир и рассказал о странности: ему ночью приснилось стройное стихотворение. "Когда мы сличили наши стихотворения, - рассказывал позже Вс. Соловьев, - мы были поражены их почти безусловным сходством". Всеволод Соловьев, рассказывая это, был уже седеющим стариком, а мистификаторских наклонностей у него не было»^[711].

Возникновение интереса русского общества к мистическим сферам бытия можно отнести ко второй половине XVIII в., когда в Российскую империю из стран Западной Европы начали проникать масонские ложи. Во время правления Александра I отмечалось как значительное охлаждение светского общества к православию, так и зарождение мистических сект, в

том числе известного кружка хлыстовки Екатерины Татариновой, описанной Всеволодом Соловьевым в романе «Старый дом».

Стоит, однако, отметить, что «большинство увлекавшихся мистицизмом не понимало тех идей, которые развивались мистиками, и довольствовалось одною поверхностью, которая привлекала своею кажущеюся простотою, снисходительностью ко всем верованиям и предоставлением полной свободы отдаваться течению внутренних чувств и увлечений»^[712].

Стоит немного уточнить термин «мистицизм» в контексте публицистической литературы: с помощью этого термина в отечественной научной литературе начиная со второй половины XIX в. и по наши дни обычно определяли и определяют комплекс историко-религиозных явлений, связанных с явлением оккультизма^[713].

Дворянство и служащие сословия, за исключением духовенства, зачастую были довольно далеки от церкви. Представители этих социальных слоев в XIX в. намного легче ориентировались во французской оккультной литературе, чем в святоотеческом богословии. Российская интеллектуальная элита была практически полностью увлечена масонскими идеями, а царствование Александра I нередко называют золотым веком масонства, которое было запрещено при государе Николае Павловиче.

Анализ исторической ситуации в среде интеллектуальной элиты Российской империи позволяет предполагать неслучайность увлечения российского общества идеями, достаточно далекими от христианства.

Такой поиск связан, прежде всего, с кризисом православной веры, который явился следствием разрыва между русской национальной культурой

и культурой элит в Российской империи; нелишним будет напомнить и о социальных катаклизмах, предварявших собой девятнадцатый век. В результате интеллектуальная элита Российской империи была крайне далека о православия как от догматического учения и в сомнительных «глубинах» оккультного знания черпала недостающие сведения, касающиеся вопросов духовной жизни. Во второй половине XIX в. внимание образованных россиян было обращено к парапсихологии и гипнозу (в терминологии тех лет - «магнетизму»).

Широкое распространение спиритизма и иных форм внехристианской «духовности» вызвало критику св. Феофана Затворника, Н.С. Лескова^[714], Ф.М. Достоевского, Вс.С. Соловьева, А.Ф. Тютчевой^[715]. В таком историко­литературном контексте появление публицистических очерков и художественных произведений «Волхвы» и «Великий Розенкрейцер» Всеволода Соловьева в 1888-1889 гг. было вполне актуальным.

Однако мистические проблемы интересовали романиста и раньше. В письме Вс.С. Соловьева к Ф.М. Достоевскому от 12 июня 1877 г. содержится краткое повествование о наблюдаемых им еженедельных спиритических сеансах, в которых принимал активное участие его юный шурин. Характеристика самого сеанса вполне типична: «движется мебель, сам по себе пишет карандаш.» и т.д., а также «на днях» один из участников «был оттолкнут от стола и с ним полетел по комнате»^[716].

В пору сильного (еще не критического, как в более поздние годы) интереса к мистике Всеволод Соловьев в Париже «брал уроки у хироманта А. Дебарроля (1801-1886)»^[717]. Отражением этого пристрастия стали некоторые сцены в романе «Волхвы», где повествуется о том, что главный

герой, князь Юрий Захарьев-Овинов, обучается гаданию по руке у некой фрау Луизы.

Увлечение романиста разнообразными мистическими феноменами было длительным. Позднее Всеволод Соловьев писал: «с медиумизмом я столкнулся в первые годы моей юности и с тех пор в продолжение многих лет наблюдал его сущность, следил за его развитием и распространением.»^[718]. Писатель оказался не только знаком с литературой о предмете, но и видел все явления, относящиеся к сфере медиумизма. Все типы деятелей, приверженцев и противников прошли пред ним: он наблюдал шарлатанов, сознательных и бессознательных обманщиков, слепых фанатиков, осторожных и неутомимых исследователей, воодушевленных самыми высокими стремлениями, упорных и упрямых скептиков, близоруких и легкомысленных отрицателей - «словом: честных и бесчестных, мудрых и

719 глупых»^[719].

Такие наблюдения впоследствии позволили писателю дать четкое определение понятию «спирит». По мнению Вс. Соловьева, к этой категории следует отнести совсем не того, кто исследует медиумизм с научными целями или относится к нему с христианской точки зрения, а того, кто увлечен им, кто верит в духов и «из общения с ними творит себе религию»^[720].

Следует особо отметить, что соловьевское определение спиритизма как своеобразной формы религиозного сознания не лишено религиозно­философского обоснования. По этому поводу современник писателя, епископ Феофан (Говоров), писал, что спиритизм «представляет целую религиозно - нравственную философскую систему нового духо-сообщенного учения, способного деморализовать человечество, произвести в нем великую "нравственную революцию"»^[721].

При осмыслении сути спиритизма как философии и культа Вс.

В статье, посвященной осмыслению этой проблемы с точки зрения православных традиций, Вс. Соловев писал: «спиритическая религия является тем пряным блюдом, которое дразнит ложный аппетит больного. И если этот больной, жаждущий выздоровления, ищущий истинной религии, нападает на это блюдо и удовлетворяется им, - он никогда не выздоровеет, никогда не найдет счастья, ибо то, что он почтет за счастье, окажется только призраком, только новым бредом, только новой формой болезни»^[723].

В 1889 г. в журнале «Север»^[724] Вс. Соловьев поместил публицистическую статью «Искание религии», в которой вновь затронул некоторые аспекты осмысления теософии и спиритизма. А за полтора десятилетия до этого, в 1870-е гг., своей заинтересованностью относительно этой сферы бытия Вс. Соловьев поделился с Достоевским.

В «Дневнике писателя» за 1876 г. Достоевский неоднократно обращается «к спиритическим явлениям, анализирует отношение к подобным сеансам в обществе, упоминает и спиритический сеанс, о котором пишет Соловьев. Сеанс состоялся 14 февраля 1876 г. в доме А.Н. Аксакова, который увлекался медиумизмом и спиритизмом со второй половины 1860-х г.^[725]. На

этом сеансе свои медиумические способности демонстрировала англичанка Клайр. Сеанс Клайр был не первым в России: в 1870-е гг. уже демонстрировали свои медиумические способности Юм и Бредиф, и многочисленные споры вокруг их сеансов, попытки их разоблачения сделали

- 726

тему весьма актуальной»^[726].

Как вспоминал биограф писателя П.В. Быков, Соловьев верил «в реальное существование духов. в реальные признаки тесного общения людей с миром от нас сокрытым»^[727]; возможно именно по этой причине в его раннем творчестве мы обнаруживаем два сборника рассказов на мистические темы.

Во время совместного с Вс. Соловьевым путешествия по Германии Ф.М. Достоевский раскрыл своему коллеге собственный взгляд на эту проблему. Всеволод Соловьев пишет об этом следующее: «лет двадцать назад мне пришлось обсуждать сильные развитые медиумические явления вместе с покойным Достоевским. Когда мы должны были остановиться на действительном присутствии этих вне нас находящихся деятелей, он с присущей ему страстью стал повторять: - "Это черти, врут они, называя себя духами умерших. - Это черти!"»^[728].

В январском выпуске «Дневника писателя» за 1876 г. Достоевский косвенно подтверждает свои слова, сказанные Соловьеву, о «чертях». Глава «названа "Спиритизм. Нечто о чертях. Чрезвычайная хитрость чертей. Если только это черти". Автор называет эту тему смешной и в то же время модной, рассуждает о ней с юмором, однако в конце»^[729] уточняет: «Без всякого

сомнения, я шутил и смеялся с первого до последнего слова, но вот что, однако, хотелось бы мне выразить в заключение: если взглянуть на спиритизм как на нечто, несущее в себе как бы новую веру (а почти все, даже самые трезвые из спиритов наклонны капельку к такому взгляду), то кое-что из вышеизложенного могло бы быть принято и не в шутку»^[730]. В третьем выпуске «Дневника писателя» в 1876 г., в разделе «Словцо об отчете ученой комиссии о спиритических явлениях», Ф.М. Достоевский выразил надежду на то, что отчет правительственной комиссии «раздавит и раздробит это непотребное (в его мистическом значении) новое учение»^[731].

Всеволод Соловьев впоследствии (через несколько лет после смерти Ф.М. Достоевского) убедился в правоте своего старшего друга и наставника. Об этом он писал следующие строки: «в последовавшие за тем годы мне пришлось больше ознакомиться с этими явлениями, и я нахожу, что эти существа и полусущества, кто бы они ни были, большей частью - такая дрянь, с которой уважающему себя человеку и христианину не следует вести

732 дела»^[732].

Современник обоих писателей, святитель Феофан Затворник, писал, что спиритизм не является действием какой-нибудь психической или физической силы медиумов. Ибо «образ действования медиумов прямо стоит против этого. Осталось допустить присутствие разумной силы. Кто же она? Или духи умерших, или бесы. Первое - немыслимо по существу дела и имеет против себя факты, необъяснимые таким способом. Стало быть, тут бесы. Чтобы прикрыться, они берут имена умерших. Против кого действуют они? Против Христа-Спасителя! Веру в Господа хотят извратить и совсем уничтожить»^[733]. Подводя итог своим размышлениям, богослов высказывал мысль о полной несовместимости христианства и спиритизма. Согласно его

мнению, это учение спиритов «противно святой вере Христовой и во многих пунктах проклято на Вселенских Соборах»^[734].

О распространении и усилении интереса к различным формам парацерковной и внецерковной мистики в России второй половины ХЕХ и начала ХХ в. неоднократно писали и светские авторы. Например, в трудах русского эмигрантского историка Любови Петровны Миллер (Австралия) мы встречаем замечание о том, что в 70-80-е гг. девятнадцатого столетия «многие занимались "богоискательством" и выискивали каких-то юродивых и странников, от которых стремились "познать истину". Но не только это. Тогда болезненно интересовались спиритизмом и находили медиумов»^[735].

Всеволод Соловьев также был одним из первых авторов, затронувших эту тему в публицистике. Сопоставление высказываний Соловьева и фрагментов из творений святителя Феофана позволяет нам выявить специфику мировосприятия романиста, который в зрелые годы своего творчества переосмыслил некоторые юношеские воззрения и стал сознательным христианином и апологетом православной веры.

В неопубликованной статье, найденной нами в фондах РГАЛИ, сотрудник журнала «Север» Н. Любавин писал, что Всеволод Соловьев «никогда не покидает реальной почвы. Распространенность шаблонных материалистических понятий, не имеющих никакой реальной и научной почвы, часто застает мистицизм там, где есть законное углубление в важнейшие для человека вопросы»^[736]. Длительное изучение различных форм мистицизма стало следствием «напряженного интереса к таинственному. Такое душевное расположение, очевидно, было до известной степени наследственным. Вспомним, что в не меньшей мере оно было присуще и

брату его, Владимиру, всегда тяготевшему к сфере сверхчувственного 737

знания» .

Подтвердить выводы критика нам позволяет собственное признание писателя, который в своем письме к Ф. М. Достоевскому от 12 июня 1877 г. откровенно писал, что существует «одно дело, которое сильно начинает» его «волновать и интересовать и мучает против воли - это все тот же спиритизм»^[737][738].

Итак, можно сделать следующие выводы: на протяжении многих лет своей жизни писатель испытывал напряженный интерес к таинственному «сверхчувственному» знанию и обладал большими познаниями в этой сфере.

Намного позднее Всеволод Соловьев, дабы избавить себя от обвинений в вероотступничестве или еретическом искажении им православия, в послесловии к своему полемическому сочинению «Современная жрица Изиды» писал: «я никогда не делал тайны из моих религиозных убеждений, завещанных мне моим отцом. Если и были во мне некоторые смущения, то это уж дело моей совести. Во всяком случае, я никогда не выносил перед публикой этих временных смущений и кончил тем, что справился с ними. Два десятка лет я пишу, и написал много. Во всех моих, может быть, и крайне несовершенных писаниях невозможно найти ничего, что исходило бы не от христианина»^[739].

Таким образом, мы можем констатировать, что Всеволод Сергеевич Соловьев в своем мировоззрении прошел путь от восторженного поклонника спиритизма до христианского богослова, трезво и критически осмысливающего эту сферу бытия.

В течение нескольких лет в душе писателя постепенно происходил болезненный переход от мистицизма к теплоте Христовой веры и свету научного познания. Хотя, согласно позднейшему его признанию, он не считал науку, а особенно естествознание, способной кардинально решить

сущностные и экзистенциальные вопросы бытия, оставляя их в сфере религии.

В таком культурном контексте обращение Всеволода Соловьева к сфере таинственного не представляется нам чем-то необычным и оригинальным. На наш взгляд, гораздо целесообразнее проследить, как его глубокие и многолетние духовные поиски отразились в прозе.

1.2