«Святочные рассказы» Всеволода Соловьева в национальном контексте

Первыми художественными произведениями, в которых присутствует мистическая проблематика, были «Святочные рассказы» — сборник конца 1870-х гг. Данные рассказы печатались автором в предрождественских выпусках массовых журналов.

Традиция святочного рассказа, как и всей календарной литературы в целом, берет свое начало в средневековых мистериях, тематика и стилистика которых была строго обусловлена сферой их бытования - карнавальным религиозным представлением. История святочного рассказа прослеживается в русской словесности с разной интенсивностью формирования на протяжении значительного времени - со второй половины XVIII столетия до начала III тысячелетия (когда в рамках постмодернистской словесности

740 возникли произведения, именуемые святочными рассказами , отличающиеся от произведений ?IX в. в содержательно-формальном плане - как литературной игрой, так и отсутствием традиционной религиозности как таковой).

⁷⁴⁰ Подробнее см.: Трунин С. Е. Святочный рассказ на рубеже XX-XXI вв.: рецепция жанра (Д. Галковский, А. Левкин, О. Павлов) // Мова і культура (Науковий щорічний журнал). Вип.13. Киів: Видавничий Дім Дмитра Бураго, 2010. Т. VIII (144). С. 307-315.

В последней четверти XIX в., в период активной демократизации периодической печати и формирования так называемой «малой прессы» и «тонких» журналов, актуализируется привязка небольших по объему беллетристических произведений к регулярно выходящим (в соответствии с календарем Российской империи, включавшим в себя как религиозные, так и гражданские праздники) номерам периодических изданий. Так, декабрьские и январские выпуски, как правило, не обходились без получивших популярность святочных рассказов.

Наиболее значимыми чертами, определяющими святочные рассказы как жанровый тип, стал святочный хронотоп. То есть события, о которых повествуется в рассказе, приурочены к святочному времени (от 25 декабря до 7 января по старому стилю). В текстах наличествует пространственная дихотомия: мир реальный и запредельный. Таинственность содержания - близость кошмару и сновидению - определяет многие детали повествования, усугубляющие его зловещий смысл. К таким деталям относятся характер пейзажа (мрачный - как правило, все события происходят в темноте) и место действия (обычно уединенное, пустынное, опасное). Двойными (реальными и фантастическими) сюжетными мотивировками дело не исчерпывается. Так, вслед за страшной историей о демонических силах автор часто помещает иронический постскриптум, в котором разоблачает имевшее место сверхъестественное событие. Формируются новые представления об амбивалентности отношений сакрального и профанного миров, божественного и сатанинского. Двояко видится сюжет - его можно понять как фиксацию безумного бреда или как сокровенную правду жизни.

Для святочных рассказов также характерно обязательное наличие фантастического, или сакрального, чудесного. Рассказы начинаются обычно с описания несправедливости, жизненного кризиса, лишений. Как пишет Е.В. Душечкина, по большому счету святочные рассказы большой художественной глубиной и оригинальностью не отличалась, в сюжетосложении они использовали отработанные и банальные приемы, 419

проблематика по преимуществу касалась роли случая в обычной человеческой жизни. Классические русские святочные рассказы «представляют собой образцы особого рода текстов, потребление которых приурочивается к определенному календарному времени, в течение которого только и оказывается возможным. их терапевтическое воздействие на читателя»^[741]. Н.С. Лесков определил основные признаки, которыми должен обладать святочный рассказ. По его мнению, он обычно приурочивается «к событиям святочного вечера»; в его основе «должно быть истинное происшествие».

Как правило, герой святочных рассказов принимает действительность как данность и при этом «не удивляется, не размышляет над нею, а действует, относясь как к само собой разумеющемуся к любым явлениям и событиям»^[743]. В святочных рассказах обычно фигурируют покойники, а также представители нечистой силы (черти, упыри); для этого жанра типичен и герой, который не верит в потусторонний мир. Произведения такого типа традиционно изображают трудности и проблемы, горе и страдания; в финале же герои получают неожиданную помощь. Конец святочных рассказов обычно радостный.

Например, одной очень бедной старушке «нечем порадовать внучат к празднику (П. Хлебников, "Рождественская елка"), мать не в состоянии купить ребенку подарок (П. Хлебников, "Рождественский подарок"), нет денег на елку и у обитателей петербургской трущобы (К. Станюкович, "Елка"), даровитый молодой человек незаслуженно притесняем своим

скупым дядюшкой (П. Полевой, "Славильщики"), подневольный крестьянин по прихоти барина должен убить своего любимца медведя (Н. С. Лесков, "Зверь"), потеряв билет на поезд, старуха не может попасть к умирающему сыну (А. Круглов, "В канун сочельника"). Однако всегда находится выход, преодолеваются все преграды, рассеиваются наваждения»^[744].

В последние два десятилетия XIX в. художественные произведения, выходящие под названием «святочные рассказы», вовсе потеряли какую - либо календарную привязку, ибо хронотоп утратил свое значение. Любой необычный, а тем более фантастический сюжет, проявление чуда могли стать основанием для включения небольшого произведения в сборник так называемых «святочных рассказов».

745 процессами, происходящими внутри святочного жанра»^[745].

Всеволод Соловьев, как мы уже отмечали выше, создал свои «Святочные рассказы» в конце 1870-х - начале 1880-х гг. XIX в.

Среди них только рассказ «Во сне и наяву» (1878), открывающий сборник, строго соответствует канону жанра. Действие в нем происходит в канун зимних праздников: «Мы встречали Новый год у Анны Николаевны Лубянской. Собрался небольшой, бесцеремонный кружок, и все чувствовали себя как дома»^[746]. Герои проводят время в обычных святочных забавах: «Из соседней залы к нам доносились веселый смех и громкие голоса молодежи. Там устраивались всякие гадания: проносился петух, лился воск.» (с. 293).

В этом рассказе появляется мотив ожидания чего-то чудесного, необыкновенного. Поэтому вполне закономерна реплика неназванного женского персонажа о видениях во сне или с помощью гадательных предметов: «в зеркале иногда можно увидать. Приезжаю я. приходим в

комнату, другую, третью. я очутилась в точно такой комнате, которую видела в зеркале.» (с. 294-295).

Далее по ходу действия появляется и типичная «святочная интрига». Анна Николаевна встречает человека, которого она неоднократно видела во сне в качестве своего суженого, но из-за нервных припадков, встречая его наяву, не могла с ним не только объясниться, но и просто заговорить.

Любое упоминание о таинственном незнакомце пробуждало у героини и ее дочерей неосознанный приступ ужаса. Ее «загадочный избранник» также видел во сне некую женщину, но при реальной встрече несколько раз падал в обморок и потом специально ездил на лечение на воды. Через 20 лет героиня, не испытав счастья в любви и в браке, овдовела. О ней «не могли передать ничего дурного: на ее счет не ходило никаких сплетен. Все мы знали, что она была прекрасная мать своим детям, доброй женой мужу, самоотверженно ухаживала за ним во время его долгой, мучительной болезни и искренно его оплакивала» (с. 289).

В данном рассказе мы встречаемся с феноменом святочного сна, который принципиально отличается от обычного, так как представляет собой фрагмент своего рода автономной реальности. Как пишет С.Ю. Николаева, уникальный феномен «святочного сна предполагает возможность включения - с описанием до мельчайших деталей - принципиально неизвестных ранее элементов, которые затем встретятся сновидцу лишь в будущем»^[747]. Святочный сон, как правило, предельно ясный, как в данном случае; образ суженого был зрим, и, увидев его наяву, героиня лишается чувств.

В других рассказах сборника мы наблюдаем несоответствие заявленному жанровому типу. Действие последующих рассказов происходит не в святочный период. Например, в «Приключении моего доктора» повествуется о том, как летом после заселения в новый дом семья врача и слуги стали видеть по ночам усопшего дядюшку, который истерически требовал вернуть ему любимую табакерку. После того как желанная вещица попала в руки к призраку, в доме воцарилось спокойствие. Интересна характеристика главного героя, которого, по словам автора, «все знали. за человека спокойного, здорового, с изумительно крепкими нервами, и за убежденного материалиста» (с. 250). Отметим специально, что само происшествие случилось в летнюю пору.

Стоит обратить внимание и на то обстоятельство, что медик рассказывает своему пациенту эту историю не в период новолетия и святочных праздников, а в «серый петербургский день, с оттепелью и грязью глядел в запыленные окна» (с. 234), что производило на нездорового человека весьма тягостное впечатление.

В итоге доктор приходит к выводу, что он наблюдал (в том числе и на собственном примере) неизвестный науке случай коллективной галлюцинации, и от таких нечастых явлений, связанных с временным расстройством психики, никто, по мнению героя-врача, не застрахован. Более того, рассказывая о происшествии, врач желает вывести пациента из состояния хандры и немного его позабавить.

В коротком рассказе «Оттуда» происходит встреча персонажа (повествование идет от первого лица) с усопшим другом, которого герой сначала по ошибке принимает за живого, а после осознания своего заблуждения с ужасом покидает его дом. В «Двойном привидении» описаны летние приключения двух петербургских аристократов на загородной даче: явление самоубийцы с перерезанным горлом в полночь, озаренной лунным светом, путаница, возникшая в связи с тем, что герои перестают ориентироваться в обстановке и один из участников принимает привидение за своего живого друга. В итоге все завершается сильным потрясением для обоих участников и их ссорой.

В рассказе «Кименис» (1885 г.) мы встречаем еще один феномен: общение петербургского чиновника с духом женщины по имени Кименис посредством автоматического письма^[748]. Кименис является ему то во сне, то почти наяву, объясняется в любви, целует в щеку. Герою все это в тягость. В финале мы вновь встречаем состояние ужаса и шока: «Я метался по комнате, обливался холодным потом, изнемогал, доходя до отчаяния, до мысли о самоубийстве. А незримые лапы щекотали меня, и эти муки продолжались целый час, более. меня так и тянет к туалетному столику с бритвой»^[749].

В этих рассказах необычные случаи не приносят облегчения, а скорее являются своего рода наказанием за непозволительное любопытство.

В других историях сборника мы также не встречаем строгого следования канону жанра. Например, в «Персе из Индии» действие происходит 25 августа^[750] около полудня, когда маленькая компания «вышла из подъезда тифлисского "Grand Hotel"и уселась в поместительную коляску»

(с. 312). Рассказ начинается с разговора о паранормальных явлениях. Главного героя «очень занимал вопрос о спиритических и других неисследованных явлениях. Он относился к ним с недоверием, но вместе с тем сильно желал убедиться в возможности их существования» (с. 317). Случай предоставляет такую возможность: появляется таинственный ученик индийских факиров со своей помощницей, девочкой 12 лет, которая, не зная русского языка, отвечает на вопросы путешественника. Испытав состояние сильнейшего шока, герой спешно покидает Тифлис.

Здесь мы не встречаем ни разрешения сложных жизненных ситуаций, ни духовного преображения, ни удачного стечения обстоятельств, позитивно влияющих на дальнейшую судьбу, как в первом рассказе сборника «Во сне и наяву». А жаркий кавказский день - это, пожалуй, полная антитеза холодным северным святкам. В других рассказах действие происходит в разные времена года: дважды летом на петербургских дачах («Приключение моего доктора», «Двойное привидение»), один раз в промозглую осень («Оттуда»), а один раз время года вообще не указывается («Кименис»).

Характерная для святочных рассказов атмосфера радости (особенно в финале) сменяется состоянием сильного нервного потрясения. И такое настроение характерно для всего сборника: если в рассказе «Во сне и наяву» в соответствии с традицией шок все-таки сменяется радостью, то в других этого вовсе не происходит. Но остается элемент тайны: герои встречаются с усопшими, порою проникая в ту сферу, куда живым вход ограничен, и с ужасом покидают запретное пространство. По словам Е.В. Душечкиной, повествования «о покойниках связывались со святками не потому, что это были «страшные рассказы», а потому, что тема покойников (предков) изначально была свойственна святкам»^[751].

Можно предположить, что именно по этой причине произведения, в которых действие происходит в летнее и осеннее время, были включены Всеволодом Соловьевым в сборник «Святочные рассказы». Писатель хотел

показать, как в традиционных обстоятельствах происходит синтез двух реальностей, обычной и внеприродной, сверхъестественной; в его «Святочных рассказах» мы встречаемся с парапсихическими явлениями: автоматическим письмом, говорением на незнакомом языке, явлением усопших, в том числе самоубийц, галлюцинациями и т.д. Приобщение к запредельной реальности у Всеволода Соловьева заключает в себе некую тайну, намек, позволяющий лишь догадываться о сверхъестественной сущности, истолкование которой возможно не столько рассудком, сколько интуицией и чувством.

Беллетрист, создавая сборник, желал подготовить читателей к восприятию чудесного, стремился выйти за рамки обыденности и приобщиться к иной реальности.

Сборник «Святочных рассказов» стал первым этапом в освоении Всеволодом Соловьевым мистической темы. Затем писатель обратился к преданиям народов, сохранивших свои традиционные верования; им был создан цикл «Кавказские легенды», в основу которого легли предания горных народов об антропоморфных духах и их общении с простыми пастухами.

В последующем творчестве Всеволод Соловьев рассматривал инобытие не с позиций модного в его времена спиритизма, а скорее с позиций святоотеческого богословия. Вершинным произведением писателя, в котором рассматриваются проблемы иной реальности, стала дилогия «Волхвы» и «Великий Розенкрейцер», написанная в конце 1880-х гг.