§ 1.4. Палач в Российском государстве в XVII - середине XIX вв.: правовое регулирование статуса, деятельность, общественное восприятие Н. А. Комолов

Изучение истории института палачей в России в контексте за­конодательства, а особенно практики его применения является весьма непростой задачей. Связано это с утратой архива Разбойно­го приказа, который ведал мастерами заплечных дел, единичным характером упоминаний о них в делопроизводстве, разбросанностью сведений.

Много лет нами по крупицам собирались материалы по истории воронежских и других южнорусских палачей, обобщенные в виде отдельной главы в специальной монографии¹. Затем был написан очерк для научно-популярной книги^[280][281]. В настоящем параграфе мы рассмотрим, как в течение почти двухсот пятидесяти лет развивалось законодательство, регулирующее вопросы назначения, материаль­ного обеспечения, социального положения, в целом правовой статус палачей местных учреждений в разрезе правоприменительной практики и с учетом новых документов, которые удалось выявить в Российском государственном историческом архиве, Российском государственном архиве древних актов и Государственном архиве Воронежской области.

Начать изложение следует с губных учреждений, расследовав­ших дела о тяжких уголовных преступлениях, наказания за которые и выводили на карательную авансцену палача. В штате губной избы находился или, точнее сказать, числился палач. Такой вывод напра­шивается на основе анализа донесений воронежских губных старост 1620-х - 1630-х гг. в Разбойный приказ. Они по очереди сообщали, что тяглые люди не проявляют в вопросе найма палача должного рвения, и никто не хочет идти на эту специфическую работу^[282]. В по­

исках выхода из этой ситуации властям для осуществления экзеку­ций приходилось использовать служилых людей против их воли.

В 21-ой главе Соборного Уложения 1649 г. впервые была пред­принята попытка законодательно закрепить источник найма пала­чей в центре и на местах и получения ими жалованья: «А в пала­чи на Москве прибирати из вольных людей, и быть им. с порука­ми, а государево им жалованье давать. из Розбойного приказу». В городах заплечные мастера выбирались «с посадов и с уездов с сох, з дворцовых сел, и с черных волостей и со всяких сошных людей.».

Но проблема сохранила свою остроту, о чем свидетельствовал приговор Боярской думы за 1681 г., подтверждавший необходимость назначения в палачи желающих из посадских и «вольных» людей, а при отсутствии добровольцев выборе из «молодчих или из гулящих людей, чтоб во всяком городе без палачей не было»¹.

В 1658 г. воронежский воевода И. Кушелев попал в непростое положение, так как из-за отсутствия палача не мог обеспечить пуб­личное наказание кнутом не явившихся вовремя на смотр солдат. И «на Воронеже вольных людей в заплечные мастеры никово нет», - доносил он царю^[283][284].

Впрочем, добровольцы на эту работу все же отыскивались. Об этом свидетельствует дело из фонда Демшинской воеводской канцелярии РГАДА. В октябре 1729 г. однодворец села Лопатки Чертовицкого стана Воронежского уезда Савостьян Анисимович Лихачев «своей волей» просился на работу заплечных дел мастером на место усманца Анисима Ряженого, который был взят в ландми- лицию. Т.е. воевода легко расстался с обладателем столь дефицитной «профессии» и палач, бывший, очевидно, также однодворцем, попал в армию. Желание С. Лихачева занять вакансию объяснялось стрем­лением быть написанным в подушный оклад, что не совсем понят­но, учитывая его социальный статус. Впрочем, поскольку репутация

претендента оказалась подмоченной, демшинский воевода не взял на себя кадровое решение и в 1730 г.

Итак, на начальном этапе существования этого института госу­дарство пыталось укрепить выборный принцип назначения палачей на местах. Но поскольку очень часто городские общины отказыва­лись от найма исполнителей приговоров из своей тяглой среды, то получила распространение практика поступления в палачи лиц, приговоренных к суровому наказанию, которые освобождались от назначенной кары взамен новой работы, а также преступников. Так, Прокофий Свиридов с 1687 г. «за свое воровство на Воронеже стал в заплечные мастеры, видя свою вину..». В начале 1690-х гг. разбой­ник, сидя в тюрьме, просил, чтобы «пожаловали его, велели быть ему в Шацке заплечным мастером».

Еще одним вариантом решения проблемы отсутствия палачей были их короткие или длинные командировки из других городов. Особенную актуальность эта тема приобрела в годы петровского кораблестроения, когда объем работы у палача резко вырос и поми­мо привычных наказаний кнутом и батогами, пришлось исполнять смертные приговоры. Во время восстания атамана К. Булавина в Воронеже были публично казнены несколько сот человек.

В 1700-1702 гг. трудился не покладая рук присланный из Моск­вы заплечный мастер Дениско, включенный в штат Адмиралтейс­кого приказа^[285][286]. Его преемник также был направлен в Воронеж из столицы. Серьезная работа требовала больших профессионалов.

В 1818 г. в Петербургскую губернию, оставшуюся разом без обоих палачей, был на время командирован мастер из Новгородской губернии, затем истребованный для исполнения приговоров в Лифляндию.

Известен случай, когда палач вызывался к своему коллеге, у которого не хватило квалификации для исполнения конкретного задания, в помощь, в качестве временной замены. В 1689 г. в воро­нежскую съезжую избу был приведен крестьянин Семен Боков, в ходе первичного допроса признавшийся в поджоге дворов крестьян, принадлежавших влиятельному дворянину Акинфию Лосеву с

братьями.

Обычно при органе городского самоуправления, а затем и уп­равления, имелся один палач. В Азове в 1710 г. их было двое, что можно объяснить сложным социальным и этническим составом населения, наличием множества ссыльных, а, значит, большой на­грузкой на карательный аппарат.

Штаты 1725 г. предусматривали в Воронежском надворном суде и других аналогичных учреждениях ставки двух заплечных мастеров. 10 июня 1742 г. указ Сената подтвердил эту численность палачей при губернских канцеляриях, а в провинциальных канцеляриях ос­тавил одного. Впрочем, уже в 1746 г. воронежский прокурор Г. Ду­бенской доносил о нехватке палачей в губернской канцелярии^[287][288].

Как складывалось их материальное обеспечение? Изначально жалованье палачей формировалось из сборов с тяглых людей на губные учреждения, что интерпретировалось из соответствующей статьи Соборного Уложения. Боярский приговор от 22 сентября 1680 г. был посвящен только этой теме и конкретно предписал городско­му палачу давать 4 руб. в год из губных неокладных доходов^[289].

Московские палачи по Соборному Уложению получали жалова­нье из Разбойного приказа. Вышеупомянутый столичный специа­лист Дениско и его коллеги в Азове за свой непрестанный труд и мастерство зарабатывали уже в три раза больше, 12 руб. в год, прав­да, без ущерба для общин, а из сумм Адмиралтейского приказа.

Штаты 1725 г. зафиксировали следующее годовое жалованье палачей при надворных судах: Санкт-Петербург - 24 руб. 67 коп., Москва - 12 руб. 90 коп., Воронеж и другие города - 9 руб. 95 коп. После упразднения надворных судов эту проблему временно отло­жили.

решение, исходя из практики деятельности надворных судов. Он оп­ределил как численность палачей, о чем уже говорилось, так и их жалованье в размере гарнизонного солдатского денежного оклада в 9 руб. 95 коп. в год, включая одежду и хлеб¹. Источник его получения был довольно понятным и стабильным - пошлинные деньги.

Однако профессия все равно была маловостребованной, так как несла на себе печать общественного презрения. В 1769 г. власти Ярославля пытались безуспешно найти добровольца на должность палача. Поскольку никто не явился, было предписано его избрать из купцов, которые «гулящие и молодшие».

В 1805 г. малороссийский генерал-губернатор князь А.Б. Куракин вновь поставил в текущую повестку дня вопрос о нарушении из-за нехватки палачей нормального хода исполнения судебных решений. Осужденные к наказанию «оставаясь без выполнения над ними приговоров, изнуряются продолжительным нерешением их участи и долгим тюремным заключением». Князь писал, что в палачи, кроме приговоренных к наказанию кнутом и каторжным работам, добровольно никто пойти не согласится. А.Б. Куракин просил Сенат принять указ об определении в палачи под надзор полиции лиц, осужденных судом к наказанию плетьми и ссылке на поселение за кражу свыше 100 руб. Сенат одобрил это предложение и распро­странил его на Малороссийское генерал-губернаторство, включав­шее Полтавскую и Черниговскую губернии.

Об этом прецеденте в 1818 г. вспомнили в Петербургской губер­нии, в которой после смерти двух заплечных мастеров губернское правление не смогло найти преемников. Предписание городской Думе выбрать палачей из посадских людей на основании указа от 19 мая 1789 г., как обычно, ничего не дало, желающих не оказалось. Тут и возникла мысль распространить указ 1805 г. на Петербургскую губернию^[290][291]. Интересно, что управляющий министерством полиции граф С.К.

Если у одних кнут вызывал ужас, то у некоторых иностранцев он представлял интерес как сувенир. В 1832 г. сын маршала Даву тайно купил у московского палача орудие наказания, вследствие чего 22 сентября министр внутренних дел подписал секретное предписание губернаторам, что император повелел «впредь ни кнутов, ни заплечных мастеров никому не показывать»¹.

Вообще в начале царствования Николая I произошел некоторый всплеск обсуждения этой темы, что видно из материалов законода­тельства и делопроизводства. Так, уже 23 июня 1826 г. Государс­твенный Совет утвердил доклад Сената о том, что новобранцы- рекруты, которые были наказаны палачами за преступления без судебных приговоров по неосмотрительности полиции, оставлялись в службе^[293][294].

Положением от 27 декабря 1833 г. в губернских городах пред­писывалось быть двум палачам, из них вольнонаемным устанавли­валось ежегодное жалованье от 200 до 300 руб. Однако было обя­зательное условие: находиться в тюремном замке на все время ис­правления должности.

Дети заплечных мастеров не были привязаны к статусу своих отцов. В 1834 г. пензенская казенная палата донесла министру финансов, что палач местного тюремного замка Степан Иванов, представив ревизские сказки о своих сыновьях, ходатайствовал о причислении их к однодворцам. «Приемля в уважение, - пересы­лал письмо по принадлежности министр финансов граф Е.Ф. Канкрин министру внутренних дел, - что дети сии прижиты им в звании палача и что указом 6 июня 1804 года воспрещена приписка к однодворческим селениям лиц постороннего проис­хождения, я нахожу, что засим домогательство Иванова удовлет­ворено быть не может...». Но «как в настоящем случае подлежит разрешению вопрос: могут ли дети палачей избирать род жиз­ни...»? Ответ графа Д.Н. Блудова был положительным: согласно действующему законодательству, отпрыски вершителей правосу­дия имели право беспрепятственно остановить свой выбор на любом податном состоянии^[295].

В том же 1834 г. предметом рассмотрения стал вопрос, ранее вроде бы никогда не обсуждавшийся: из каких сумм необходимо производить покупку и содержание инструментов для палачей? В январе этого года Департамент полиции в соответствии с пору­чением министра внутренних дел запросил сведения от петербург­ского и московского губернаторов о перечне предметов, необходи­мых столичным палачам при производстве экзекуций, сроке их использования и, самое главное, - источниках финансирования.

Так, в Московской губернии карательное бремя несли три пала­ча, каждый из которых имел на вооружении следующий набор: кнут «с сотенным концом», плеть «с сыромятным столбцом», штемпель с литерами В.О.Р., ремень для привязки преступников, фунт мелко­го пороха и кожаную суму для поклажи. Инвентарь заготовлялся по мере необходимости, т.е. интенсивности использования, по пред­ставлению в губернское правление Московской управы благочиния, а ей в свою очередь - от смотрителя тюремного замка. Расход осу­ществлялся из экстраординарной суммы через подряды.

Как выглядели орудия наказания? Кнут представлял собой «стол­бец из плетеных ремней довольно толстый, круглый, утвержденный к деревянной ручке, к сему столбцу посредством сделанных петлей, привязывается нахвостник из сыромятного вареного и засушенного ремня, выделанного желобком...». Нахвостников было до 30 штук, они менялись во время наказания. Плеть выглядела так: «к деревян­ной ручке приплетено из ремней круглое кнутовище на пол аршина, которое потом разделяется на три конца, довольно длинных»¹.

Неопределенность правового положения палачей настоятельно требовала унификации в этом вопросе. Министр внутренних дел, «встречая в определении по губерниям в должность палачей и со­держании их разнообразие», предоставил собранные сведения Департаменту полиции, который подготовил свод правил, представ­ленный в 1836 г. в виде доклада Сената императору^[296][297].

Губернским правлениям предлагалось определять в палачи из преступников, осужденных к ссылке в Сибирь на поселение, но не подвергшихся торговой казни: в столицах - три, в каждой губер­нии - по два человека. В Сибири из-за отдаленности уездных горо­

дов численность палачей определялась по усмотрению генерал- губернаторов. Также на особом положении находились палачи в Остзейских губерниях, «на правах, тому краю присвоенных».

Кормовые деньги и одежду выдавать мастерам заплечных дел на том же основании, что и содержащимся в тюрьмах арестантам, т.е. по ежегодно издаваемым табелям.

Если у определенного в палачи преступника была семья, то его жене кормовые деньги выдавать полностью, детям до 10 лет - по­ловину, как производятся кормовые деньги членам семей преступ­ников, сосланных в Сибирь.

«Чтобы палачи находились всегда в тюремных замках под над­зором смотрителей, а семействам их отводились обывательские квартиры вблизи от острога.».

Сенат в целом согласился с этими правилами, решив лишь не делать особой привилегии для их жен и детей. Палачей следовало избирать из осужденных к ссылке в Сибирь и к наказанию плетьми с освобождением от телесного наказания.

Каков же был социальный портрет палача того времени? В РГИА удалось найти без сомнения уникальный документ, так как аналоги по другим регионам пока не выявлены. Это - рапорт из Екатери- нославского губернского правления в Сенат за 1835 г. об имеющих­ся в наместничестве палачах. Донесение было составлено на основе рапортов из городских полиций, полученных «за многократными повторениями и настояниями»^[298].

Значимость этого сводного документа состоит в том, что он впервые позволяет нам нарисовать относительно цельный портрет палача в конкретный исторический период, его социальное и се­мейное положение, срок пребывания в должности, возраст, характер судимости. Все это отражено в нижеприводимой таблице. В шести городах Екатеринославского наместничества показано 7 палачей, из них два - в губернском городе и пять - в уездных. В двух городах (Ростове и Павлограде) заплечных мастеров не было. Пропуски в возрасте отражают пробелы в первоисточнике.

Палач в это время - это человек среднего возраста, как семейный, так и холостой, из разных социальных групп, имевший судимость за кражу, вынужденно поступивший на эту работу, освоивший ре-

Палачи в Екатеринославском наместничестве в 1835 г.

Таблица

Глава 1. Вопросы истории смертной казни в России

Славяносербск

Павел

Щербаков

из

помещичьих крестьян

Александровск

Демьян Коваленко, 46 лет

из поселян, поступил в палачи в 1818 г.

Верхнеднепровск

Николай

Кагитов

Окончание таблицы

Очерки истории уголовно-исполнительной системы

месло и занимавшийся им довольно долго. Видим мы и старинный мотив поступления в заплечные мастера: Николай Кагитов, приго­воренный по совокупности к 50 ударам плетьми, предпочел нака­занию выбор палаческой стези, по которой и шел 23 года. Слегка шокирует и редкая для данной «профессии» характеристика, данная бывшему конокраду, добропорядочному семьянину В. Крижановс- кому. Т.е., он, как и его бахмутский коллега И. Киреев, стал палачом от безысходности, не найдя другого источника доходов.

В итоге губернское правление определило оставить только двух палачей на все наместничество: Ивана Гончарова и Павла Щерба­кова , платить им удвоенное количество положенных для арестантов кормовых денег, находиться им всегда в тюремных замках под над­зором смотрителей.

Палачи жили при тюрьмах. В архиве сохранился единственный известный нам проект дома с конюшней, сараем и амбаром для заплечного мастера в городе Митава Курляндской губернии, дати­рованный 1840 г.^[CCXCIX]. Автором проекта, как следует из текста на чер­теже, был петербургский архитектор Иосиф Шарлемань.

Интересным продолжением изучаемой темы является вопрос о введении института палачей, «прямых исполнителей правосудия», в Закавказье. Этот вопрос поднял незадолго до того вступивший в должность командира Отдельного Кавказского корпуса генерал- лейтенант Е.А. Головин. В своем рапорте на имя военного минис­тра А.И. Чернышева от 7 апреля и письме от 8 апреля 1838 г. он выразил озабоченность состоянием преступности в Закавказском крае и слабым исполнением приговоров, которые из-за отсутствия палачей исполняли солдаты. «Не знаю, почему терпелось до сих пор, что уголовные гражданские приговоры над преступниками, подлежащие по законам нашим исполнению рукою палача, заменя­лись гонением сквозь строй. я требую исполнителей правосудия, коих нет еще во всем Закавказском крае».

Е.А. Головин писал, что азиаты убийства, разбои, грабежи, ко­торые являются тяжкими уголовными преступлениями, «считают удальством, а повинуются законам и властям там, где более объем- лет их страх. И если во внутренних губерниях России, лучше уст­роенных и образованных, существует мера наказания чрез палачей,

тем необходимее распространить оную на Кавказский край. Самый вид исполнения приговоров над преступниками чрез палача пуб­лично вселит здесь более в народ страха и уважения к законам, чем самое жестокое наказание, если оно не носит на себе открытого позора».

Император Николай I, разделяя в целом мнение генерал-лейте­нанта Е.А. Головина, предписал министру внутренних дел привес­ти его в исполнение, но с оговоркой, предусматривавшей, что не­посредственно палачами должны материализовываться приговоры за тяжкие уголовные преступления только в тех местах Закавказс­кого края, где уже действовали гражданские суды, работавшие на основе имперского уголовного законодательства^[CCC].

Государство с самого начала пыталось возложить вопрос выбо­ра и содержания палачей на местные общины, которые отказывались от этой повинности. Основным источником пополнения палачей были преступники, которым грозило наказание кнутом. На эту ра­боту поступали не всегда отъявленные злодеи, а иногда от безна­дежности, с целью получения источника дохода. Ведь помимо официального жалованья у палача имелся и приработок, позволяв­ший за счет договоренности с обвиняемым сделать наказание более щадящим. В России отношение к палачам, являвшее собой смесь ужаса и неприятия, усугублялось в целом снисходительным, гуман­ным отношением русского народа к наказуемым.

128