§ 2. Психологическая школа права в оценках современников

На рубеже XIX - XX вв. критика классических типов правопонимания, каковыми являются школа естественного права и школа позитивного права, была вполне обычным делом. Неудовлетворительность классических подходов к интерпретации сущности права, его происхождению, социальной природы осознавали все теоретики.

исправить и дополнить классическое правоведение, его критика классического правопонимания ложилось в общее русло развития фундаментальной правовой теории, находилось в рамках общей тенденции поиска новых способов изучения правовой действительности.

Однако, в отличие, например, от социологической теории права (Н.М. Коркунов), школы возрожденного естественного права (П.И. Новгородцев), нашедших много сторонников и последователей еще при жизни их авторов, психологическая теория права Л.И. Петражицкого, не смотря на свою оригинальность и огромный эвристический потенциал, длительное время оставалась на периферии новшеств научного познания права. С одной стороны, это можно объяснить сложностью теории Петражицкого. Так, например, О. А. Ушкарев отмечает, что «...сложность уяснения теории понимания права Л. И. Петражицкого заключается в несовпадении подходов к пониманию права по отношению к тем бесчисленным этическим переживаниям, которые по терминологии автора относятся к интуитивному праву, в соответствии с общим словоупотреблением он использует то слово «право», то слово «нравственность», или соединяют их (например, «нравственное право»)»^[107]. Но, с другой стороны, это можно объяснить отношением правового научного сообщества того времени к психологии как научной дисциплине, которая все меньше внимания уделяла изучению феноменов сознания, сосредотачиваясь на специфической области исследования, связанной с исследованием высшей нервной деятельности.

При той неоднозначной реакции, которую вызвала теория Петражицкого, можно согласиться с современным исследователем О. А. Ушкаревым, который диагностирует возникновение не просто авторской концепции, но целой правоведческой школы с собственными традициями и направлениями развития. «Анализ научного наследия Л. И. Петражицкого позволяет сделать вывод о том, что к 1909 г. в России в основном была создана «школа Петражицкого». Данные вывод мы делаем на основе того, что к этому времени почти ни одна из научно­исследовательских работ, посвященных проблемам права, психологии, философии и социологии не издавалась без использования выводов и анализа теоретических положений теории Л. И. Петражицкого»^[108]. Существенным дополнением к данному тезису является, по мнению автора диссертационного исследования, утверждение о том, что рамки «школы» относительно быстро перестали определяться кругом интересов основоположника (Л. И. Петражицкого), поэтому более корректным явилось бы наименование «психологическая школа права».

Начало XX в. стало временем резких методологических изменений в теории права, поскольку господствовавшая на протяжении всего XIX в. теория естественного права постепенно уступала место сторонникам юридического релятивизма. Эта теория утверждала незыблемость существования определенных правовых норм, их независимость от мнений индивидов, а также от социального и культурного климата эпохи. Пришедшие на смену юридические релятивисты стремились, наоборот, соотнести правовые нормы с определенными социальными или политическими потребностями. Парадоксальным является тот факт, что сторонники обеих теорий, несмотря на жгучую ненависть по отношению друг к другу, дружно обрушились с критикой на первые работы психологической школы права.

П. И. Новгородцев, видели в трактовке Л. И. Петражицкого разновидность юридического позитивизма»^[109].

Причина этого заключается в том, что сам Л. И. Петражицкий весьма критически относится к данным теориям, считая, что они неправильно понимают природу права, следовательно, абсолютизируют лишь отдельные аспекты правовой системы, будучи не в силах создать целостную концепцию. Ученый писал, что «оба учения ненаучны, некритичны в том отношении, что оба они исходят из реального существования обязанностей и норм и не знают тех реальных, действительно имеющих место в их же психике процессов, под влиянием которых ими эти своеобразные вещи представляются где-то существующими; но прежние учения, в частности, учение прежних юристов о существовании двух видов права, более соответствовали действительности, более правильно отражали действительную природу человеческой этики (права и нравственности), чем новые с их мнимым более критическим отношением к делу»^[110].

Само стремление свести определение права либо к объективизму (правовым нормам, независимым от индивидов), либо к субъективизму (конкретным формам юридических отношений) профессор Петражицкий считал в корне неверным, поскольку у понятия «права», по его мнению, не могло быть два различных определения. А в случае выбора одного из подходов возникал не менее существенный вопрос о взаимосвязи субъективной и объективной сторон права. Наиболее распространенной была трактовка права через призму правовых норм, причем существенной проблемой такой трактовки была потребность в объяснении того процесса, посредством которого абстрактные нормы получают возможность воплощения в многообразных формах юридической практики. Психологическая теория, рассматривающая право сточки зрения

специфической формы человеческих эмоций, выстраивала такую трактовку правовых явлений, которая, с одной стороны, отказывалась от ложной проекции правовых феноменов в сферу не зависящей от человека реальности, а с другой - преодолевала субъективизм в трактовке правовых феноменов.

Психологическая теория права, истоки которой были заложены в работах Л. И. Петражицкого, предлагала систематизированную теорию права, позволяющую не только отличить по нескольким признакам право от морали, но и выработать единой теорию правовых феноменов, позволяющую избежать крайностей субъективизма и объективизма. Амбициозность такой задачи и отчетливое стремление самого профессора Петражицкого к индивидуально-психологической трактовке права вызвали бурное обсуждение в научно-юридической среде, выразившееся в целом ряде критических замечаний (А. С. Ященко, С. Л. Франк, Н. Н. Алексеев). С другой стороны, психологическую теорию в целом (даже с критикой отдельных положений) поддержали молодые ученые-юристы М. А. Рейснер, Г. Д. Гурвич, Г. К. Гинс, ставшие впоследствии продолжателями подхода Л.И. Петражицкого и способствовавшие созданию отечественной психологической школы права. Наиболее дискуссионным вопросом психологического подхода, непосредственно затрагивающим проблематику отечественной теории права, была проблема соотношения права и морали, поэтому неудивительно, что первая критика была связана именно с ней.

Вместе с тем некоторые из высказанных замечаний имели большое значение для концептуализации и развития высказанных идей, поэтому необходимо осветить основные направления научной полемики о психологической теории права в отечественных работах начала XX века. Эта полемика по-разному оценивается даже современными специалистами по теории права.

Известный правовед начала XX в. А. С. Ященко считал, что логика развития психологического подхода продолжала логику становления позитивной теории права. По крайней мере, совпадением этих теорий

является абсолютизация одного формального признака - в случае психологического подхода этим признаком было соединение правовых явлений с определенными переживаниями.

А. С. Ященко отмечает, что «психологические теории склонны этот психический момент выделять как единственно определяющий природу права с его формальной стороны»^[111].

Данное высказывание отражает то легкое недоумение, с которым была встречена психологическая теория в правоведческих кругах дореволюционной России, поскольку в рамках господствовавшей позитивистской методологии сведение феноменов правовой жизни исключительно к эмоциональной составляющей выглядело уходом от критериев научности. Н. М. Азаркин по этому поводу отмечает: «Критика концепции Петражицкого является частным случаем критики «психологизма» в общественных науках. Психологизм абсолютизирует роль психоэмоциональной сферы в мотивации человеческого поведения, что влечет за собой умаление социальных факторов. Понятие «права»

используется Петражицким слишком свободно для обозначения феноменов, далеко отстоящих друг от друга»^[113].

Нетрудно заметить, что в данном случае современный исследователь продолжает логику своих предшественников начала XX в., которые выступили с критикой психологизма и субъективизма в концепции Л. И. Петражицкого, проигнорировав два принципиально важных момента. Во-первых, психологизм в понимании права не означает субъективности правовых оценок, поскольку, в понимании психологической школы права, возникновение правовых явлений непосредственно связано с универсальными эмоциями, свойственными каждому человеку, причем спецификой этих эмоций определяется не содержание, а форма правовых норм. Во-вторых, необходимо учитывать и тот факт, что ранние работы Л.

Более интересной представляется точка зрения А. В. Полякова о роли психологической школы права и лично Л. И. Петражицкого в истории отечественного правоведения. Исследователь отмечает, что «Петражицкий останется в истории русской правовой мысли как один из самых сильных противников теоретического огосударствления права и в то же время как ученый, утвердивший представление о его самостоятельной природе»^[114]. По сути, Петражицкий отказался рассматривать право и нравственность как производные от соответствующих институтов - право от государства, а нравственность от религии, а попытался придать им самостоятельное значение. Именно попытка вывести право за пределы действия

государственных законов, дать его расширительное толкование - эти теоретические моменты и сделали психологическую концепцию Л. И. Петражицкого объектом самой разносторонней критики. А. В. Поляков считает, что Петражицкий находился под влиянием дуалистических представлений о природе реальности, согласно которым бытие может быть либо духовным, либо физическим. Но подобная дихотомия не учитывает существование «третьего мира» в терминологии К. Поппера, то есть сферы чистых идей, к которой, очевидно, и относятся рассмотренные Петражицким явления^[115].

Очевидно, что в психологической теории права Л.И. Петражицкого присутствуют идеи, роднящие его подход с феноменологическим правопониманием. Именно об этом идет речь у А.В. Полякова. Тем не менее, следует заметить, что это ни в коей мере не позволяет отождествить его теорию с феноменологией права как школы правопонимания. Его учение гораздо глубже и сложнее. В этом смысле не являются случайными критические замечания известных русских правоведов С. Л. Франка и Н. Н. Алексеева, стоявших у истоков феноменологической школы права, сформулировавших ее основные принципы, в отношении психологического подхода к праву Петражицкого. Обратимся к анализу основных аргументов их критики.

Основной идеей С.Л. Франка, являющейся методологическим ориентиром в его интерпретации права, является идея соборности в качестве особого свойства социальности, не позволяющей рассматривать ее в ряду физической или духовной реальности. Разрозненные индивиды становятся единым субстанциальным образованием не в силу их физической идентичности, которая позволяет их рассматривать лишь как отдельные предметы этой реальности, но в силу стремления к единству, позволяющему решать насущные проблемы жизнедеятельности общими усилиями. Так, природа любых политических институтов не является физической, также как

и законы, на основе которых они функционируют, нельзя признать физическими законами. Являющееся порождением философии славянофилов, понятие соборности, например у Хомякова, имело, скорее теологический, религиозный смысл, обозначая духовное начало социальной интеграции. В учении С.Л. Франка оно приобретает иной светский смысл, выражая некий результат соотношений европейского принципа индивидуализма и восточной коллективности как противоположных принципов социальной интеграции, первый из которых обозначает персоноцентристские устремления западного общества, стремление к реализации частного интереса, а второй - социоцентризм - доминанту общего начала, общего интереса. Так или иначе, общество не является результатом внешних факторов, оно возникает на основе внутренней интенциальности человека^[116].

Но, согласно Франку, возникновение общество не может быть объяснено духовными факторами. Ведь, структура общества, не являясь реальностью физической, не является и реальностью духовной. Такая интерпретация общества объясняет критическое отношение ко всякого рода субъективистским его теориям, частным случаем которых, по его мнению, является психологический подход Л.И. Петражицкого. Он подчеркивал, что психологический подход основан на неверной интерпретации связи, существующей между психологическими и социальными феноменами. Аргументируя свою точку зрения, С.Л. Франк указывает, что явления психологического свойства относятся к сфере внутренней духовности человека. Из этого следует, что те социальные феномены, которые являются порождением этой внутренней духовности, такие как право и религия, существуют лишь до тех пор, пока существует данный индивид, а его смерть, соответственно, означает и смерть данных феноменов. Но это противоречит

действительности, поскольку в реальности он не исчезают, а продолжают свое существование^[117].

Данные феномены не субъективны, что следует из психологического подхода, а объективны. Они существуют независимо от отдельно взятого человека, это та идеальная реальность, которая имеет свою структуру и существует по своим законам длительное время, передаваясь из поколения в поколение. Впервые эта мысль была сформулирована Платоном в его теории идей, где идеи рассматриваются не в качестве фактов сознания, они объективно существуют, являются надындивидуальными, хотя и могут быть познаны человеком. Теоритическое оформление эта мысль получила в феноменологическом методе Гуссерля, в его «эпохе» как принципа познания феноменов путем последовательного снятия с них исторических и культурных наслоений.

То есть, у Франка речь идет не о психическом, а о транспсихичеком явлении, не об индивидуальном, а о надындивидуальном сознании, в пределах которого и возникают нормы поведения. Индивид, усваивая данные нормы, руководствуется ими в повседневной жизни, в чем и заключается феномен социальности. Это стремление исключить релятивизацию социально-нормативной сферы, которое мы видим у Франка, было присуще и Петражицкому. Однако решается данная проблема у этих теоретиков по- разному. Так, в отличие от Петражицкого, Франк строит теоретическую конструкцию транспсихической сферы, объективной по отношению к отдельному индивиду, который лишь воспринимает социальные нормы и руководствуется ими. Что же касается Петражицкого, то, как было показано выше, преодоление релятивизма объясняется идентичностью психологической природы человека, что и обеспечивает идентичность императивно-атрибутивных эмоций и социальных норм, как их проекций.

Существенно разнятся и их концепции права. Так, Л.И. Петражицкий рассматривает право в контексте разделения типов эмоций, где императивно­

атрибутивные рассматриваются как правовые. Франк же выводит право за пределы духовности, рассматривает его как элемент общества, поскольку правовые нормы не относятся к транспсихической сфере. В отличие от моральных норм, которые не подвержены изменениям в соответствие с особенностями общества и государства и, соответственно, являются феноменами, по мнению Франка, правовые нормы феноменами не являются, так как изменчивы, определяясь политическим контекстом, особенностями общества^[118].

С.Л. Франк не создал правового учения. Тем не менее, его феноменологическое учение общества, в котором он создал теорию социальных норм, имело существенное значение для формирования феноменологической школы права, основоположником которой является русский правовед Н.Н. Алексеев. Первоначально он высоко оценивал эвристический возможности психологической теории права Л.И. Петражицкого. Однако такая его оценка была неоднозначной. Впоследствии Н.Н. Алексеев пришел к убеждению, что данная теория имеет и явные изъяны. По его мнению, «.одним из главных последствий эмоциональной теории Л. И. Петражицкого, является требование, чтобы познание всего, называемого нами правом, достигалось на основании непосредственного испытания и адекватного восприятия предлежащих переживаний и эмоций»^[119]. Значение психологической теории права, согласно Н.Н. Алексееву, состоит в том, что она выступает в качестве одного из методологических источников феноменологического метода в правоведении.

Рассматривая психологическую теорию права в контексте своего феноменологического метода, Н.Н. Алексеев видел в ней ряд недостатков. Прежде всего, он считал ошибочным рассмотрение сферы эмоций и сферы психики как идентичных явлений. Он указывал, что «оттеняя положительные стороны эмоционализма Л. И. Петражицкого, нельзя не указать также и на

его основные недостатки, сводящиеся к излишней склонности к психологизму и нравственному релятивизму. Отождествление области эмоциональных актов с «психическим» является результатом недостаточного опознания границ психологии и особенностей ее предмета»^[120]. Основным результатом неправильного соотношения эмоциональной сферы и сферы психики является неопределенность понятий, их неверное отождествление. Основным же следствием, по его мнению, является неизбежно субъективистская трактовка социально-правовых феноменов.

В отличие от Л.И. Петражицкого, Н.Н. Алексеев считает, что введение в конструкцию теории принципа эмоциональности не обязательно ведет к субъективистской трактовке социальных явлений. Так, субъективизм преодолевается при рассмотрении эмоций как в контексте их интенциональной природы, при учете того, что они имеют соответствующую направленность в виде ценностей. Такое целеполагание эмоций и снимает предпосылки субъективизма в теории.

Поскольку ценности существуют объективно, то эмоциональный эффект может быть достигнут лишь при условии, что они направлены на ценности, то есть, существуют не просто как результат соответствующих реакций психики, а как некая нацеленность - «для чего». Так, «эмоциональный акт духовной любви не есть простое психическое переживание, подобное аппетиту, голоду, но акт направленности на ценностный предмет, в результате которого устанавливается соответствие с предметом наших настроений и чувств - соответствие, которое на русском языке лучше всего назвать правдой (а не истиной). В этом смысле акт любви сходен с актом теоретического знания, который также устанавливает адекватность с объектом, но особого характера, именуемого истиной»^[121].

Теоретик в своей интерпретации психологической теории права Л.И. Петражицкого вводит в научный оборот ряд понятий феноменологического толка, которые позволяют выразить ее теоретическую оценку в контексте феноменологического подхода. Н.Н. Алексеев отмечает, что «... ядро теории образует эмоционализм Л. И. Петражицкого, а именно убеждение, что существуют некоторые неразложимые и первоначальные эмоциональные акты, являющиеся основой всего того, что человеческое мнение называет правом. Философским источником этого воззрения, столь родственного новейшим призывам к построению эмоциональной этики, является отнюдь не позитивизм и натурализм; правильнее искать этот источник в тех философских учениях, которые стремятся построить этику на изучении феноменологического состава актов любви и ненависти»^[122]. Сам по себе натуралистический принцип не должен рассматриваться как неизбежное свойство, сопутствующее психологической теории права. Дело в том, эмоции выступают в качестве предпосылки правовых норм, но сами нормами не являются. То есть, они не имеют отношения к содержанию правовых норм, формирование которых имеет свои особые механизмы. В то же время нужно отметить, что Н.Н. Алексеев, очевидно, существенно упрощает теорию Петражицкого - рассматривая ее как предпосылку феноменологического подхода, он не просто интерпретирует ее с позиции феноменологии права, но стремится свести ее к ней.

Так, например, такая интерпретация выводит из проблемного поля психологической теории права один из важнейших вопросов, к которым относится вопрос о соотношении права и морали. Ведь в феноменологической трактовке они идентичны в своей интенциональной направленности на объективно существующие ценности. Психологический подход к праву примечателен тем, что преодолевает упрощенную позитивистскую модель права и правового поведения, устанавливая сложный психологический механизм связи правовых норм и правового поведения

(деяния, поступка), что, в свою очередь, позволяет выяснить и природу правовых норм.

Особое значение в данном контексте приобретает само понятие «эмоция», поскольку его использование в психологической теории права приводит исследователей к критике субъективизма и психологизма. В данном случае Н. Н. Алексеев показывает себя очень внимательным и скрупулезным исследователем, поскольку он отмечает, что теория эмоций Петражицкого строится не на упрощении картины психической жизни человека, а, наоборот, на стремлении передать неоднозначность и многообразие эмоционально-побуждающих мотивов его поведения.

Особое внимание Н. Н. Алексеев уделяет классификации эмоций, оправдывая тот натурализм, который многим критикам психологической теории права казался излишним.

Особый вид эмоций, называемый импульсивным, направлен на вызывание определенного поведения. Такой вид эмоций максимально близок биологическим инстинктам и, хотя поведение человека нельзя полностью свести к механическим закономерностям, подобные эмоции предопределяют значительную часть человеческих поступков. Однако узость импульсивных эмоций, их направленность исключительно на совершение определенного вида действий не позволяет рассматривать этот элемент человеческой психики в качестве механизма возникновения правового и нравственного чувства.

Другую разновидность представляют собой бланкетные эмоции, которые не предусматривают определенного поведения, а являются реакциями на определенные «веления» или «запреты». Только такие эмоции и могут стать основанием для возбуждения правового чувства. «Такой же характер эмоций, не имеющих своих предопределенных, специфических акций и побуждающих к таким действиям, представления которых переживаются в связи с эмоцией, имеют. эмоции, составляющие

существенные элементы нравственных и правовых переживаний и вызывающие нравственное и правовое поведение»^[123].

Подобное различение эмоций ставится Н. Н. Алексеевым в заслугу психологической теории права: «Нельзя не поставить в заслугу теории Л. И. Петражицкого указание на то, что мотивами правового поведения могут быть только эмоции бланкетные. Те же эмоции, которые вызывают определенное специфическое, к ним специально приуроченное поведение, или те эмоции с «предопределенными специальными акциями» могут вынуждать физический организм только к определенным и строго обусловленным действиям, на основании которых не могут возникнуть никакие правовые идеи»^[124].

Разрабатывая проблему сочетания императивных и императивно­атрибутивных эмоций, Петражицкий скептически относился к попыткам упорядочивания эмоций по их альтруистической или эгоистической направленности. Человеческая психика, как он считал, не подвержена принципу гедонизма, поскольку наслаждение или страдание имеют воздействие на изменение психики только в том случае, если сопровождаются эмоциональными импульсами. Более того, одинаковую эмоциональную реакцию может вызвать не только чувство наслаждения, но и ощущение полезности или гносеологические факты. Однако все описываемые ситуации предполагают, что эмоциональная мотивация может стимулировать какими-либо дополнительными факторами и целями.

В отношении же императивно-атрибутивных эмоций наиболее существенным достижением Петражицкого, как отмечает Н. Н. Алексеев, является введение понятия акционной мотивации. Под акционной мотивацией понимается такой способ продуцирования эмоциональных импульсов, при котором они порождаются самой возникшей ситуацией, без

привлечения посторонних мотивов. «То, что Л. И. Петражицкий называет «самодовлеющей мотивацией», именно такие эмоциональные процессы, которые «сами по себе», а не благодаря наличности каких-либо посторонних, целевых, познавательных или других мотивов обнаруживают момент положительной или отрицательно ценности, - по смыслу своему является особой формулировкой начала ценностной самоочевидности некоторых эмоциональных актов»^[125].

То есть, из отсутствия прагматической или гедонистической мотивации эмоциональных актов Алексеев делает вывод об интенциональной направленности данных эмоций на объективные ценности, не присутствующие в сфере индивидуального сознания. Такая трактовка вполне удовлетворяет его представлению о работах Петражицкого как первых набросков феноменологической теории права в отечественной юридической традиции, но при этом категориальный ряд психологической теории права подвергается Алексеевым значительному искажению.

В частности, он указывает, что под понятие психики может подпадать только первый вид эмоций, проанализированных Петражицким, поскольку они наиболее зависимы от биологической составляющей человеческого сознания, представляя собой, по сути, лишь физиологические рефлексы на определенные виды раздражителей. Универсальность механизмов их действия еще не означает объективности, поскольку исполнение таких эмоций непосредственно привязано к жизнедеятельности конкретного индивида и его субъективного сознания. Бланкетные эмоции, лежащие в основе правового и нравственного чувства, не зависимы от физиологической мотивации и поэтому преодолевают границу субъективности, что позволяет, по мнению Алексеева, выносить их в определенный класс явлений, с собственной структурой и законами функционирования.

Оригинальность психологического подхода Петражицкого делала его мишенью для нападок со стороны юридических позитивистов, но даже

защитники Петражицкого из числа отечественных правоведов (С. Л. Франк, Н. Н. Алексеев) стремились подвести теоретические положения психологической школы под основания феноменологического подхода, что значительно искажало замысел самого основоположника.

Это стремление поставить психологическую теорию права на службу феноменологическому подходу, исправив и дополнив ее новыми положениями, с одной стороны, выхолащивали ее основное содержание, которое в дальнейшем составило сердцевину психологической школы права, получившей всемирное признание, а с другой стороны, говорило о несомненной эвристической значимости идей Л.И. Петражицкого. Одна из этих идей легла в основу критики им юридического позитивизма и состояла в признании интуитивного права в качестве основы позитивного. Некоторые современные исследователи называют дуалистической трактовкой права. В частности, С. А. Пяткина, отмечает, что «в конце XIX века Л. И. Петражицкий выступил за слом утвердившейся в науке парадигмы права, заключающейся в нормативном понятии права, прямо или, в конечном счете, определяемым государственным принуждением. Он предложил свое видение права как дуалистической структуры интуитивного и позитивного права»^[126].

Контекст творчества Л.И. Петражицкого и логика постановки им проблемы позволяют утверждать, что одной из основных задач его теории состояла в преодолении дуалистической интерпретации интуитивного и позитивного права. Поэтому современные исследователи его правовой теории, как правило, дают ее высокую оценку, в том числе и в силу решения этой задачи. Но современники теоретика далеко не всегда давали подобную оценку его теории. Можно предположить, что такая ситуация, помимо уже указанных выше причин, возникала в результате повышающегося авторитета школы возрожденного естественного права, которая существенно приблизилась в своей интерпретации права к ее реальному

функционированию, была поддержана многими известными теоретиками. В то же время некоторые исследователи начала XX в. связывали возможность разрешения методологического кризиса в правоведении именно с возможностями психологической теории права.

Одними из первых таких последователей были П.А. Сорокин и К. Гинс. Но очевидна поверхностность воспроизведения и применения теории Л.И. Петражицкого. Как правило за основу этих теорий бралось одно из положений учения Л.И. Петражицкого, вырванное из общего контекста. В результате, чаще всего, за основу брали идею эмоциональной природы права, распространяя ее на юридическую практику, где она рассматривалась в качестве препятствия правомерного поведения.

Психологическая теория права использовалась и в развивающемся марксистском правопонимании в урезанном виде, в частности, при обосновании классовой природы права ссылкой на идею интуитивного права. Наибольшую известность в деле адаптации психологической школы к марксистскому учению приобрели два теоретика права, оказавшие значительное влияние на формирование советской правовой доктрины вплоть до 30-х годов прошлого века, когда была официально принята нормативная доктрина правопонимания. Однако, как отмечает О. А. Ушкарев отмечает: «марксисты Е. Б. Пашуканис и П. И. Стучка не воспринимали в качестве самостоятельной теории, а советские правоведы и вовсе отвергли, в т. ч. и наличие специфики и самостоятельности его теории»^[127].

Но не только сторонники марксистского подхода к праву стремились приспособить психологическую теорию права к решению задач своей теории. Существовал интересный прецедент использования некоторых положений теории Л.И. Петражицкого к социал-дарвинистской интерпретации права. Такую попытку предпринял один из учеников Л.И.

Петражицкого Е.М. Темкин, который разделял и марксистские взгляды. Поводом для этого послужило положение теории Л.И. Петражицкого о том, что посредством правовых эмоций человек приспосабливался к окружающей социальной среде. Соответственно, в контексте приспособления к социальной среде данные эмоции проецировались в нее с тем, чтобы обеспечить собственную конкурентоспособность в общественных отношениях. Целью такого приспособление является доминирование в обществе соответствующей социальной группы посредством выражения своих интересов в правовых нормах.

По мнению Е.М. Темкина, существует две формы приспособления человека к окружающей социальной действительности. К первой из форм относится индивидуальное приспособление. Это та совокупность специфических эмоциональных реакций индивида, которые обеспечивают его успешное существование. Ко второй форме относится социальное приспособление. Оно отличается тем, что в ходе адаптации к социальной среде сталкиваются эмоции разных индивидов, а обмен данными эмоциями позволяет выявить наиболее удачные из них, которые и закрепляются законом в виде правовых норм.

Использование различных идей психологической теории права Л.И. Петражицкого свидетельствовало не только о востребованности данной теорией в решении теоретических проблем правоведения, но и о том, что развивалась сама психологическая теория, превращаясь в альтернативную сложившимся типам правопонимания школу права. Данная школа эволюционировала в своей борьбе с юридическим позитивизмом и его относительно новой версией - нормативным правопониманием. Согласно таком нормативному подходу юридическая норма возникает как результат обобщения юридической практики. С этим не могли согласиться сторонники психологической школы, полагавшие, что сама юридическая практика и, по большому счету, социальность возможны лишь при условии существования правовых норм.

Другой последователь учения Л.И. Петражицкого Г. Гинс попытался опровергнуть нормативную точку зрения на право, указав, что сложившийся правовой порядок должен иметь свои истоки в нормативности. Если же правовые нормы возникают в результате обобщения юридической практики, то тогда непонятно на чем основана эта практика, какими нормами она руководствуется. Г. Гинс высказывает традиционную для психологической школы права точку зрения, согласно которой норма существует независимо от того, является ли она часть позитивного права или нет. Она имеет истоки в эмоциональной сфере, а позитивному праву предшествует интуитивное право^[128].

Но Г. Гинс, являясь последователем психологической школы, в то же время, считал необходимым ее обновление, состоящее в корректировке некоторых базовых идей. Так, например, существенным изъяном теории Л.И. Петражицкого он рассматривал недоказанность врожденных идей о правильном и неправильном, которые и являются предпосылкой позитивного права, представляя интуитивную сферу. По его мнению, постулирование существования таких идей теоретически необоснованно и является неочевидным для теории права. Если бы Петражицкий был прав, то в мире не существовало бы различных правовых систем с системой правовых норм, отличающихся содержанием. Поэтому он считает целесообразным разделить эмоциональные основания формирования правового сознания, его механизмы, отличающиеся универсальностью и сами правовые нормы, характеризующиеся конкретно-историческим социальным содержанием^[129]. Так, психологическим основанием возникновения норм права является человеческая потребность, состоящая в предписывании им другому человеку соответствующих обязательств, обуславливающих соответствующие правила поведения. Но при этом социальные нормы (их содержание) формируются в определенном контексте, каковым является культура.

Поэтому именно воспитание следует рассматривать в качестве важнейшего фактора формирования правовых норм. Поскольку именно в процессе воспитания индивид овладевает специфическими ценностями культуры, с позиции и в контексте которых происходит оценивание поступков. Здесь Г. Гинс отмечает еще один недостаток теории Л.И. Петражицкого, состоящий в неопределенности той группы эмоций, которые обуславливают содержание правового сознания. В связи с этим он считает необходимым подразделить данные эмоции на эмоции биологического характера и эмоции культурного характера. Первые из них характеризуют всех живых существ и выражаются в воспроизведении соответствующих моделей поведения, которые имею доминирующий характер у того или иного вида или сообщества.

Но культурные эмоции являются существенной характеристикой исключительно человеческого существа. Их содержанием являются представления, в первую очередь о том, что является справедливым. Такие представления делают возможными отношения между индивидами, имеющими небиологический характер. Это является главным условие и предпосылкой возникновения правового сознания^[130]. Но это не означает, что биологические и культурные эмоции никак между собой не связаны. По мнению Г. Гинса, культурные эмоции являются продолжением биологических эмоций, в том смысле, что императивные требования соответствующего поведения от человека формируются в результате влияния биологического фактора (биологических эмоций), состоящего в желании подчинять и подчиняться. Отсюда вытекает неожиданный в контексте существующих теоретических представлений вывод о первичности права по отношению к морали.

Это не означает, что с точки зрения Г. Гинса наиболее существенным признаком права является принуждение, которое нельзя рассматривать в качестве условия возникновения порядка в обществе. Он имеет в виду лишь

то обоснованное Л.И. Петражицким положение , что нормы права предполагают отношения между индивидами, характеризующиеся взаимностью обязанностей их участников. Именно обязанность и долг (чувство долга) являются основанием порядка общества, поскольку представляют собой важнейшую ценность для консолидации индивидов в общество. То есть, не столь важен моральный выбор человека, основанный на свободе воли, сколько неукоснительное исполнение установленных государством правил поведения. Отсюда очевидно, что тоталитарные режимы, согласно Г. Гинсу, более естественны и полезны для общества, чем демократические режимы, основанные на свободе выбора. Поэтому победа большевизма в России, установившего тоталитарный режим, была вполне предсказуема, поскольку лишь средствами диктатуры было возможно установить порядок в обществе^[131].

В обобщенном виде теория права Г. Гинса выглядит следующим образом. Следуя интерпретации права Л.И. Петражицкого как императивно - атрибутивной эмоции, он утверждает, что его формирование начинается с возникновения некоего правила поведения, которое, при условии эмоционального одобрения обществом становится правовой нормой. Функционируя, например, как обычай данная норма легитимирована тем, что поведение, которое она предписывается, одобряется обществом и, соответственно, осуждается, при условии, что поведение не соответствует правилам, закрепленным нормой. Завершающим этапом является закрепление данной нормы законом, который предписывает ее исполнение под угрозой принуждения. Такова эволюционная линия восхождения интуитивного права (правового сознания) к позитивному праву, где механизм его действия основан на принуждающей силе государства.

Говоря более современным языком, очевидно, интуитивное право можно отождествить с уровнем правового сознания, который в отечественной правовой доктрине принято именовать как правовая

психология. Оно включает в себя эмоциональные установки, совокупность ценностей, определяющих соответствующие смыслы, представления о справедливом и несправедливом. В силу того, что интуитивное право формируется и существует стихийно, определяясь множеством социальных факторов, оно характеризуется неустойчивостью своего содержания. Интуитивное право не всегда имеет одинаковое влияние в обществе. Оно оказывает тем большее влияние, чем менее развито общество и государство, когда право приобретает рациональную форму, а его формирование подчинено соответствующим целям и задачам^[132]. Хотя интуитивное право с возникновением государства не прекращает своего существования, его стизийность и непредсказуемость можно свести к минимуму, ориентацией на развитие начал целостного общесоциального правового сознания, отражающего все общество, а не отдельные его части. В частности, этому, по мнению Г. Гинса, способствует такое правотворчество, которое направлено на сохранение статуса привелигированных групп населения. Так осуществляется переход от интуитивного права, обеспечивающего адаптацию человека к природе на основе взаимодействия индивидов, к праву, закрепляющего неравенство на основе разделения общества на социальные группы, имеющие разный социальный и правовой статус.

В этих условиях особое значение имеет законодатель, деятельность которого направлена выражение интуитивного права в нормах позитивного права. Этот лидер общества должен обладать перечнем качеств, позволяющих ему и владеть правовой теорией, и разбираться в сложностях социальной жизни, поскольку главной его задачей является создание таких норм, которые бы соответствовали данным конкретным социальным условиям^[133]. Он должен понимать то, что условием действия нормы является не столько принуждение, сколько ее признание обществом в качестве ценности.

По нашему мнению, основной заслугой Г. Гинса является расширение горизонта применения психологической теории Л.И. Петражицкого. Преодолевая индивидуалистические субъективистские установки теории Петражицкого, Г. Гинс распространяет основные положения психологической школы на социальные группы, что дает нам право рассматривать его учение как социально-психологическое. Так как Г. Гурвич, как видно из предшествующего изложения, не создал правового учения, вероятно, будучи первым социальным психологом, именно Г. Гинса следует рассматривать как первого теоретика права, применившего социально­психологический подход к его изучению. К сожалению, не смотря на большой потенциал этого нового подхода его возможности в изучении права, он долгое время оставался неизвестным, так как в период наиболее плодотворного своего творчества он проживал в Китае и его работы увидели свет в этой стране.

В контексте решения задачи настоящего параграфа необходимо обратиться и к творчеству такого выдающегося нашего соотечественника, значительную часть жизни проживавшего в США, как П.А. Сорокин. Известный как классик социологической науки, он оставил значительный след и в правоведении. В частности, большой ценностью обладает его обращение к анализу методологических возможностей психологической школы права.

Ученый уделял значительное внимание изучению эмоциональной сферы, так называемых «волений», которые он рассматривал в качестве внутренних побудительных импульсов поведения человека. Отсюда, с целью воздействия по поведение человека с целью его улучшения и выработки правильного «цивилизованного» правосознания, необходимо эту сферу изучать. П.А. Сорокин создает свою классификацию «волений». По его мнению, они бывают двух видов. Первые из них лежат в основе морали и нравственного поведения, они побуждают человека к соответствующим поступкам. Но по своей природе они не имеют необходимого

обязательственного характера, носят рекомендательный характер. Вторая группа «волений» характеризуется обязательственностью, их требования имеют обязательный характер. Он называет их предписывающими. Правовое чувство возникает именно на основе этого вида «волений». Они характеризуются тем, что эти правовые переживания в виде соответсвующих обязанностей индивид относит как к другим людям, так и к себе самому^[134].

Правовые нормы вырабатывают соответствующий тип поведения, дрессируют личность. По мнению одного из исследователей, «дрессирующая сила употребляется здесь в значении способности вызывать привычку поступать определенным образом, через переживание одних и тех же мотивов поведения, которые оказывают доминирующее воздействие на человека в выборе поступков. Значение дрессирующей силы заключается в приспособительном механизме адаптации и привыкания к условиям»^[135]. Так, посредством права общество формирует соответствующие стереотипы поведения. Поскольку, таким образом, право воздействуя на личность, формирует соответствующий образ поступка, оно не только создает личность, но и при необходимости перевоспитывает ее.

Основным исследовательским интересом П.А. Сорокина было изучение социального значение правовых норм, механизм их воздействия на личность. Природу правовых норм он рассматривал также как и Л.И. Петражицкий, и многие его последователи, равно как и представители иные школ правопонимания, видя ее в императивно-атрибутивном характере, в требовании исполнения взаимных обязательств. Но важен и другой аспект, а именно, что предписываемые правила поведения становятся привычным образом поведения, в чем и кроется предпосылка соответствия поведения людей правовым нормам^[136]. Здесь вполне уместна не только аналогия с психологической теорией права Л.И. Петражицкого, который, предельно

широко трактуя право, распространял правовые нормы на все правила поведения, но и отождествление с ней^[137].

Близость трактовки П.А. Сорокиным права со школой естественного права - лишь кажущаяся близость. В версии этого теоретика суть психологического подхода к праву состоит не в том, чтобы постулировать эмоциональные устремления индивидов к взаимным обязанностям, рассматривать эти стремления как условие возникновения правовых норм, где они аналогичны врожденным идеям, но в том, чтобы правовые нормы выводить из контекста культуры. Существуют не врожденные идеи, а врожденные правовые чувства, которые являются фактом сознания личности, а норма является формой их реализации в соответствующих социальных и исторических условиях, которые и наполняют ее конкретным содержанием, включающим интересы и потребности человека. Государство выступает тем субъектом, который несет ответственность за закрепление норм в законах, за воспитание (дрессировку) граждан, формирование правового сознания. Особую ответственность оно несет и за применение правовых норм.

Примечателен факт, что идеи Л.И. Петражицкого нашли свое продолжение и развитие не только в психологической школе права, но в других школах, которые могли и противоречить в своих интерпретациях сущности права, необходимости применять ту или иную методологию. Возможно, что одной из причин является то, что он не имел возможности непосредственного общения со своими последователями, поскольку покинул Россию в 1917 году после Октябрьской революции.

За рубежом творчество Л.И. Петражицкого складывалось не столь успешно, он не имел больших возможностей распространения своих научных взглядов. Это объясняет то, что лишь в 1955 г. благодаря усилиям П.А. Сорокина и Н.С. Тимашева за рубежом впервые была издана «Теория права и государства в связи с теорией нравственности» - его главное произведение.

Очевидно, это положило начало формированию психологической школы права в США, где и было издано это произведение. Во предисловии к этой книге, которое написал Сорокин, было сказано, что главной заслугой Л.И. Петражицкого является то, что он выработал новый взгляд на «...общепринятые психологические теории элементов психических процессов, мотивации и представления, а также современные логические принципы, касающиеся интроспекции и внешнего наблюдения, индукции, дедукции, экспериментирования и адекватного поведения определенного класса»^[138].

В советской правовой науке не случайно психологическое учение права Л.И. Петражицкого было предано забвению. Как было показано выше, в методологическую основу его учения входили некоторые так называемые «буржуазные» философские направления, раскритикованные еще В.И. Лениным в своей работе «Материализм и эмпирикритицизм». Данное учение рассматривалось как субъективно-идеалистическое. Кроме того, после принятия в конце 30-х годов прошлого века официальной нормативной доктрины, всякое альтернативное правопонимание рассматривалось не просто как ошибочное, но как враждебное. Как справедливо отмечают некоторые исследователи, «.причины этого не могут не иметь связи с особенностями трактовки сущности права и правогенеза на ранних этапах развития советского права. Психологическая теория права не вписывалась в идеологические концепции социалистического государства и права, о Л. И. Петражицком почти ничего не писали, а если и упоминали, то исключительно негативно, как о классово-чуждом буржуазном ученом»^[139].

В новой России интерес к творчеству Л.И. Петражицкого необычайно возрос. Научной общественности стали известны его основные труды. Монографические исследования его психологической школы права стали

предпосылкой интереса к этому направлению правоведения. Стала возрождаться и российская психологическая школа права.

В заключение параграфа следует сформулировать ряд выводов, представляющихся важными в контексте решения последующих задач диссертационного исследования:

1. Значение психологической теории права Л.И. Петражицкого следует рассматривать в контексте методологического кризиса русского правоведения конца XIX - начала XX в. Данная теория предложила новый подход к теоретической интерпретации права, ключевых проблем фундаментальной правовой теории, который являлся альтернативным устаревшим подходам, культивируемым школой естественного права и школой позитивного права. Дальнейшая эволюция психологической теории права Л.И. Петражицкого происходила в форме развития ее отдельных идей, нашедших применение в разных, порой, противоположных теоретико­правовых учениях.

2. Основным направлением критики психологической теории права стало подчеркивание психологизма, понимаемого в субъективистском ключе, причем для сторонников юридического позитивизма (Н. М. Коркунов) этот фактор означал отсутствие претензий на научную состоятельность психологической теории. Для сторонников феноменологического подхода к праву (С. Л. Франк, Н. Н. Алексеев) правильное восприятие психологической теории оказалось затруднено неразличением эмоционального и психического, стремлением свести сущность права к механизмам работы индивидуального сознания, отказом от поиска объективных оснований правовых феноменов.

3. Одним из последователей психологической школы права является Г.К. Гинс, который взял за основу своей правовой теории понятие интуитивного права. По его мнению, правовые эмоции и их проекции в общество (правовые нормы) есть не что иное, как способ адаптации человека к природной среде. Кроме того, важен социально-правовой аспект его

теории, согласно которому хотя интуитивное право, являясь аспектом, уровнем правового сознания, существует и будет существовать на всем протяжении исторической эволюции общества, оно постепенно утрачивает свое влияние, в зависимости от уровня развития общества и государства.

4. Согласно П.А. Сорокину, нормы права можно отождествить с социальными рефлексами искусственного характера, так как, они имеют эмоциональную природу, выражают «воление» и, одновременно, формируют привычку соответствующих стереотипов поведения, что благоприятствует социальному прогнозированию.

5. В середине прошлого века русская психологическая школа права получила распространение в западном правоведении. Основную роль в этом сыграли ученики Л.И. Петражицкого, прежде всего П.А. Сорокин. Дальнейшая эволюция психологической школы права в западном правоведении получило социологический крен и часто отождествляется с социальной психологией права.