Расторжение брака

Одним из значимых j аспектов правового регулиро­вания брачно-семейных отношений в Российской империи является правовая регламентация расторжения брака.

Ограничивая влияние православной церкви во мно­гих областях в течение восемнадцатого века, царское пра­вительство подтверждало власть церкви над «духовной сферой», в которую входила семья.

Браки, совершенные с нарушением установленным законом условий, считались незаконными и не имели пра­вовых последствий (в частности, рожденные в таких бра­

ках дети считались незаконнорожденными). Действи­тельный же брачный союз мог быть прекращен или рас­торгнут. По учению церкви брак прекращается только фи­зической смертью, и данное представление отразилось и в законе: «Брак прекращается сам собою через смерть одно­го из супругов». При этом «по смерти одного из супругов, оставшийся в живых может вступить в новый брак, если нет законных к тому препятствий»^[89].

Расторжение брака могло быть произведено только «формальным духовным судом» по просьбе одного из су­пругов. Бракоразводными делами ведала церковь.

К середине XIX в. одной из главных проблем в ин­ституте развода были противоречия между системами цер­ковного законодательства и гражданского права. Изна­чально правовая система пыталась пересмотреть границы между духовным и светским участием в институте развода посредством введения отличия между внутренней сторо­ной брака, подвластной церкви и внешними отношениями,

регулируемыми государством^[91]. К концу XIX в. принятие решения о подтверждении окончания брака, официального признания о его действительности или недействительно­сти и развод были по-прежнему в юрисдикции духовных судов, «несмотря на то, что личные и имущественные от­ношения супругов и детей относились к юрисдикции гражданского суда»^[92]. Таким образом, различные стороны семейной жизни контролировались гражданским правом и церковным законодательством. Бракоразводный процесс мог рассматриваться гражданским судом, например, в слу­чае совершения преступления против государства или ис­чезновения в «неизвестном направлении», но перед этим исковое заявление должно было быть поданным в Духов­ную консисторию.

Закон устанавливал, что прекращение брака могло быть осуществлено по инициативе одного из супругов при наличии обстоятельств, оговоренных законом, которые яв­лялись основаниями для подачи прошения о разводе^[93].

Причины, по которым брак мог быть расторгнут, бы­ли четко определены законом. Это были: 1) доказанное прелюбодеяние одного из супругов; 2) неспособность од­ного из супругов к брачному сожительству; 3) «в случае, когда один из супругов приговорен к наказанию, сопря­женному с лишением всех прав состояния или же сослан на житие в Сибирь, с лишением всех особенных прав и

преимуществ» и 4) в случае безвестного отсутствия одного из супругов^[94].

Каждый бракоразводный процесс включал в себя не­сколько обязательных элементов. Традиционной была сле­дующая схема: подача прошения от имени одного из су­пругов, предоставление необходимых документов (метри­ческих выписей, письма приходского священника о его попытках «возвратить супругов на путь истинный» и т.д.), официальная клятва на Библии, слушание дела в суде, под­тверждение решения от Святейшего Синода, возможность подачи апелляции и отказ^[95]. Можно привести пример про­шения о начале бракоразводного процесса: омский меща­нин Лазарь Алексеевич Благодатских писал: «Жена моя по второму браку Любовь Семеновна Благодатских, ведя не­благопристойный для семейной жизни образ действий, позволила себе сотворить блуд, и в данное время сожи­тельствует с... Леонидом Фадеевым... оставив меня с ма­лолетней дочерью от первого брака. Признавая действия жены крайне для меня прискорбными и влекущими рас­стройство в домашнем обиходе, я вынужден обратиться в Духовную консисторию и покорнейше просить о растор­жении брака и о разрешении мне на вступление в новый брак»^[96].

Под прелюбодеянием подразумевалось «оскорбление святости брака» фактом половой связи одного из супругов с лицом посторонним. Необходимо было, чтобы прелю­бодеяние было фактом состоявшимся, а не покушением, чтобы оно было совершено сознательно и свободно, следо­вательно прелюбодеяние, совершенное вследствие насилия или во сне, не могло дать повод к разводу. Факт прелюбо­деяния должен был подтвержден несколькими свидетеля- ми^[97]. Кроме того, даже личное признание вины в наруше­нии святости брака со стороны ответчика не являлось до­казательством и не принималось во внимание Духовной консисторией, если оно не соответствовало показаниям другого супруга и свидетелей. Поскольку брак не мог быть расторгнут по взаимному согласию, данный повод давал единственную возможность для развода путем дачи лож­ных свидетельских показаний^[98]. Известный дореволюцион­ный историк права В.

ство за деньги. Статья 249 Устава Святейшего Синода вы­полняется, и публика счастлива»^[99].

По подсчетам демографов, в начале XX в. доля разводов по причине «доказанного прелюбодеяния» дости­гала 95%^[100]. Причиной этого было то, что остальные основа- ания для расторжения брака были ещё более трудно дока­зуемы и менее доступны для симуляции.

Последствия развода по причине прелюбодеяния за­ключались в запрещении виновному супругу вступать в брак навсегда (эта норма сохранялась до 1904 г.) и в назна­чении церковного наказания - епитимьи - по церковным правилам. Виновный мог быть также заключен в мона­стырь или в тюрьму на срок от 4-х до 8-ми месяцев. Одна­ко заключение в тюрьму могло применяться только по ре­шению светского суда и только в том случае, если другой супруг не обращался в церковный суд за разводом. Факти­чески действовавшее законодательство уже не знало иных наказаний за прелюбодеяние, кроме развода. Законода­тельством выделялось и квалифицированное прелюбодея­ние - бигамия, т.е. двоебрачие.

Неспособность к брачному сожитию являлась пово­дом для развода при наличии следующих условий: если эта неспособность естественная («природная») и существовала до брака, и если со дня заключения брака прошло не менее

трех лет. По точному смыслу действовавших законов даже венерическая болезнь одного из супругов не могла быть поводом к расторжению брака, даже если она была нажита супругом до брака. Точно так же должен был оставаться в силе брак с лицом оскопленным, если оскопление произо­шло после заключения брака. Кроме того, данный повод был сильно стеснен процессуальными постановлениями и, таким образом, мало пригоден для применения на практи­ке.

Для того, чтобы безвестное отсутствие супруга со­ставляло повод для развода, три факта должны были быть констатированы, прежде чем духовный суд приступит к решению. Должно было быть удостоверено, что между просителем супругом и отсутствовавшим действительно был заключен брак, что супруг находится в безвестном от­сутствии (поэтому пребывание даже многие годы в отсут­ствии известном и даже так называемое злонамеренное оставление супруга не являлось поводом), а также что от­сутствие длилось установленный законом срок.

Изданные 14 января 1895 г. правила о расторжении браков по безвестному отсутствию одного из супругов предусматривали следующий порядок. После того, как один из супругов, отлучившись из места своего житель­ства, отсутствовал более 5 лет, то другой супруг мог про­сить о расторжении брака и о дозволении вступить в но­вый. Просьба о расторжении брака должна была подавать­ся в духовную консисторию по месту жительства просите­ля с приложением метрической выписи о браке. В просьбе проситель обязан был указать: где проживали супруги, совместно или раздельно жили, где и когда последний раз виделись, когда и при каких обстоятельствах началось без­вестное отсутствие супруга, когда и откуда получены были последние сведения о нем, какое имелось у обоих супругов недвижимое имущество, из какого сословия оба происхо­дили, каковы были занятия или служба отсутствующего супруга. Кроме того, проситель был обязан назвать по­именно всех известных ему родственников, как своих, так и отсутствующего супруга и их место жительства. Он мог представить любые, имевшиеся в его распоряжении дока­зательства, удостоверявшие безвестное отсутствие супруга в течение 5 лет, а также указать лиц, могущих это подтвер­дить.

Приступив к производству дела о расторжении брака, консистория рассылала через полицейские управления по­вестки ко всем родственникам и лицам, которые могли иметь сведения об отсутствующем, а также могла обра­титься в губернское правление для разыскания сведений. Объявление о предъявленном иске должно было публико­

ваться в «Церковных ведомостях», рассылавшихся по всем приходам. Если в результате всех этих мер были получены известия о месте пребывания супруга, то дело прекраща­лось, и брак оставался в силе. И только в том случае, если через год с момента публикации объявления никаких све­дений об отсутствующем супруге не поступало, консисто­рия, по ходатайству просителя, приступала к рассмотре­нию обстоятельств дела.

Состоявшееся решение по делу епархиальное началь­ство должно было представить на утверждение Синода^[102]. При расторжении выдавалось уведомление, гласившее, например: «по решению Святейшего Синода брак томско­го второй гильдии купца Павла Максимовича Горбачева с женой его Анной Ефимовой, урожденной Афиногеновой, вследствие неспособности его к супружеской жизни рас­торгнуть и он оставлен навсегда в безбрачном состоянии»^[103][104].

Особым образом регламентировался развод при ссылке. При этом «из всех пяти видов ссылки только ссыл­ка в каторжную работу, на поселение и житье, при наличии второстепенных условий. дают по закону право на рас­торжение брака, но при том непременном, главном усло­вии, чтобы ссылка эта была определена судебным приго­вором в Сибирь, а не в какие-либо другие, хотя бы и отда-

3

ленные места» . В этом случае, если другой супруг не по­

следовал добровольно за осужденным, он имел право «просить свое духовное начальство о совершенном рас­торжении брака, которое в разрешении сей просьбы руко­водствуется правилами своего исповедания»^[105]. В силу это­го, например, для католиков развод по этой причине был невозможен. В браках же между православными и в браках православных с лицами других исповеданий супруги лиц, присужденных к ссылке в Сибирь и не последовавшие за осужденным на место ссылки, по истечении 2 лет со дня вступления в силу приговора могли направлять прошение о расторжении брака в Духовную консисторию. Если же супруг последовал за осужденным к месту его ссылки, то он терял право на развод по этой причине^[106].

Соответственно и супруг, приговоренный к катор­жным работам или ссылке на поселение в Сибирь, имел сам право, в том случае, если второй супруг не последовал за ними, подавать прошение о разводе и разрешении всту­пить в новый брак по истечении определенного срока: ссыльно-каторжные первого разряда - через три года, вто­рого разряда - через два, третьего - через год после по­ступления в отряд исправляющихся; ссыльно-поселенцы - по истечении двух лет со дня вступления в силу судебного приговора.

Кроме указанных поводов к разводу, в соответствии с законодательством, брак мог быть расторгнут: 1) при при­нятии обоими супругами монашества по взаимному согла­сию, 2) в случае принятия крещения одним из супругов не

христиан, если оставшийся некрещенным супруг не поже­лает жить с обращенным или не даст обязательства воспи­тывать детей в православной вере^[107].

Поскольку бракоразводное право во многом регули­ровалось церковными правилами, основания для развода у неправославных были другими. Порядок и причины разво­да регламентировались не «Сводом законов гражданских», а постановлениями соответствующих религиозных органи­заций. Строже всего к разводу относилась католическая церковь. У католиков оснований для развода было всего три: 1) прелюбодеяние, 2) жестокое обращение одного су­пруга с другим, 3) уличение одного из супругов в преступ­лении или проступке, подвергающем его суду и уголовно­му наказанию.

Более терпимо относились к разводам евангелистко­лютеранское и реформатское вероисповедания. Согласно их постановлениям, причинами к разводу признавались: 1) нарушение супружеской верности, 2) злонамеренное оставление одного супруга другим, 3) долговременная (бо­лее 5 лет) отлучка, 4) отвращение или неспособность к со­житию, 5) неизлечимая прилипчивая (т.е. заразная) бо­лезнь, 6) сумасшествие, 7) развратная жизнь, 8) жестокое и угрожающее опасностью жизни обхождение, ругательства и иные чувствительные оскорбления, 9) доказанное судеб­ным порядком намерение лишить жизни или чести супру­га, 10) тяжкое преступление, в том числе и противоесте­ственные пороки.

Развод у мусульман допускался в следующих случа­ях: 1) по требованию жены в случаях лишении мужа всех прав состояния, его безвестном отсутствии в течение 5 лет, вследствие супружеской неверности, безумия, оскорбления и полового бессилия мужа; 2) по усмотрению мужа, если он совершеннолетний, в здравом уме, а жена состоит в за­конном и постоянном браке и не беременна; 3) по обоюд­ному согласию с вознаграждением мужа за развод,

4) вследствие взаимного отвращения супругов, 5) по обря­ду проклятия при обвинении жены в прелюбодеянии или непризнании мужем ребенка своим.

У иудеев действовало положение, по которому муж не должен был давать своей жене развода без причин важ­ных, по крайней мере настолько, чтобы они казались ува­жительными в глазах всякого богобоязненного человека. Причем, если приведенные мужем причины не признаются женой действительными для развода, то раввин в присут­ствии двух духовных лиц разрешал вопрос о действитель­ности развода. Для жены причины развода с мужем уста­навливались следующие: 1) физические недуги мужа, де­лающие невозможность к сожитию, 2) когда муж примет на себя такие труды и обязанности, которые угрожают жене опасностью лишиться жизни и здоровья, 3) если муж предается безрассудным привычкам и наклонностям, угрожающем жене потерею жизни, 4) если муж ленив и не хочет работать, чтобы доставить жене средства к жизни,

5) если муж перейдет в другую веру^[108].

Архаичность российского законодательства о разводе вызывали серьезную критику в общественном мнении, в публицистике даже звучали насмешки над «неповорот­ливостью» брачно-семейного права империи. Оформить развод в то время для большинства населения империи было действительно сложно.

Хотя, по мысли Б.Н. Миронова, закон, обычай и практика позволяли человеку расторгнуть брак, когда он становился для него неприемлемым, - главная трудность заключалась не в отсутствии возможностей, а в том, что их реализация требовала знаний, времени, средств и наталки­валась на противодействие самого населения, отри­цательно относившегося к расторжению брака^[109].

Вопросы брачно-семейного законодательства на ру­беже XIX-XX вв. стали предметом жарких дискуссий юри­стов, публицистов, общественных деятелей. Одним из наиболее дискуссионных моментов являлся вопрос о рас­торжении брака. Так, например В.В. Розанов писал в 1908 г.: «В Государственную думу внесен г. министром юстиции законопроект о разводе. И теперь своевременно напомнить все то, что в последние годы говорилось у нас о разводе, и вообще потревожить эту старушку канони­ческого права и вместе светского законодательства.. .»^[110].

Исследователи отмечают, что: «К началу XX века ка­ноническое учение о святости и нерасторжимости брака

утратило свое влияние в обществе. Правовая практика вы­являла расхождение реальных и декларируемых признаков брака, указывала на необходимость развития процедур за­ключения и расторжения брака, формирования новой пра­вовой идеологии брака. Новое светское брачно-семейное право отражало в первую очередь экономические, полити­ческие и идеологические интересы государства»^[111].

Вильям Вагнер в своей книге «Брак, собственность и права в поздеимперской России» приводит следующий случай, попавший на страницы газет: «В один прекрасный летний день 1902 года Фиона Шарапова выбросилась из окна второго этажа здания Калужского окружного суда. Ее действия были спровоцированы решением суда о том, что она юридически обязана жить со своим мужем. Когда смущенные чиновники добрались до тяжело раненой жен­щины, они обнаружили пузырек с ядом, спрятанный в ее платье»^[112].

По мысли автора, несмотря на то, что в кратком опи­сании дела, опубликованном в либеральном журнале «Пра­во», содержится мало деталей, оно отражает усиление и сближение в начале ХХ в. в имперской России двух источ­ников давления на пересмотр семейного законодательства. Еще с конца 1850-х гг. представители образованных и высших слоев российского общества требовали внесения

изменений в закон с учетом новых социальных условий и потребностей. При этом требуемые изменения, как прави­ло, соответствовали идеалам различных общественных те­чений и являлись частью более широких процессов соци­ального и идеологического осмысления. В 1890-е гг., число людей, - особенно женщин всех социальных слоев, - кото­рые стремились к официальному освобождению от супру­жеских уз, существенно возросло. Для образованных сто­ронников правовой реформы такое увеличение числа слу­чаев официального расторжения брака является убеди­тельным доказательством того, что семейное право импе­рии срочно нуждается в пересмотре в соответствии с их собственными идеалами и представлениями^[113].

Неоднократно предпринимались попытки изменить существовавший в Российской империи бракоразводный процесс после Первой русской революции. Начиналась ра­бота над созданием нового Гражданского уложения, в ко­тором предполагалось значительно расширить основания для разводов и упростить процедуру расторжения брака. Тем не менее, вплоть до 1917 г. проект Гражданского Уложения не был утвержден, как и не был принят и зако­нопроект о разводе 1908 г., о котором писал В.В. Розанов.

Существовашая правовая ситуация привела к тому, что впоследствии, после октярьской революции 1917 г., когда, в соответствии с большевистским законодатель­ством, процедура расторжения брака была предельно упрощена, возник эффект «взрыва отложенных разводов»,

проявишейся в том, что в первые годы Советской власти количество разводов в разы превышало количество заклю­ченных браков.

Таким образом, можно сделать вывод, что брачно­семейное законодательство Российской империи содер­жало целый ряд архаичных черт, утверждавших патри­архально-авторитарные отношения в семье.

В отношении регламентации разводов российское за­конодательство даже в начале XX в. продолжало во мно­гом соответствовать каноническому церковному праву, в значительной степени отставая от насущной необхо­димости регламентации новых систем взаимоотношений, возникавших в модернизировавшемся обществе.