$ 39. Свобода воли.

Sckopetujauer, Ueber die Freiheit des mensehliehen Wjllens (въ его Dio beide Grund-probleme der Etliik. 2 Aufl. I860). Fouille'e. La liberte et le determl- nisme. Rinding, Die Nor men und ihre Uebertretung.

Опредѣленному рѣшенію вопроса о свободѣ воли больше всего пре­пятствуетъ весьма обыкновенное смѣшеніе подъ этимъ именемъ нѣсколь­кихъ существенно различныхъ вопросовъ. Поэтому, для возможности по­лучить опредѣленное рѣшеніе, необходимо, прежде всего, позаботиться о правильной постановкѣ вопроса.

Свобода волн противополагается понятію закономѣрности: что же мы должны разумѣть подъ законами? Подъ закономъ въ научномъ смыслѣ, какъ мы уже знаемъ, разумѣются не чьи-либо велѣпія, какъ производящія причины извѣстныхъ явленіи, а лишь подмѣченное людьми однообразіе явленій. Признавая законъ не чѣмъ инымъ, какъ подмѣченнымъ однообра­зіемъ явленій, а вовсо не силою или причиною, производящею явленія, мы

можемъ избѣгнуть и въ вопросѣ о свободѣ воли вреднаго смѣшенія по­нятій. Въ самомъ дѣлѣ, если законъ есть сила, есть причина явленій, то вопросъ о свободѣ воли какъ силѣ, дѣйствующей на ряду съ зако­номъ, сведется къ вопросу о томъ: можетъ ли и воля бытъ причиной явленій? Воля только тогда можетъ быть причиной явленій, если не всѣ явленія подчиняются дѣйствію закона, т. ѳ., съ точки зрѣнія этого ошибочнаго представленія о законѣ, не всѣ имѣютъ законъ своей при­чиной. При такомъ взглядѣ на законъ, признаніе того, что воля можетъ быть причиной явленій, равносильно выдѣленію явленій, ею производи­мыхъ, изъ сферы дѣйствія закона и признаніе ее свободной. Такая по­становка вопроса о свободѣ воли при правильномъ пониманіи закона въ научномъ смыслѣ, какъ формулы, выражающей однообразный поря­докъ явленій, является, напротивъ, логическою несообразностью.

что наша воля не подчинена закону причинности, что, являясь причи­ной другихъ явленій, она сама не имѣетъ причины, т.

Фатализмъ имѣетъ въ виду лишь вопросъ о томъ, есть ли воля при­чина явленій, и отвѣчаетъ на него отрицательно, вовсе не затрогивая вопроса о томъ, имѣетъ ли она сама причину/ Фатализмъ признаетъ, что всякое явленіе предопредѣлено свыше, такъ что въ силу фатума, тяготѣющаго надъ людьми, всякое событіе совершается съ роковой не­обходимостью, совершенно независимо отъ воли людей и ихъ дѣйствій. Какъ бы человѣкъ ни старался избѣгнуть извѣстнаго событія, оно все- таки наступаетъ съ роковой необходимостью, если относительно этого было предопредѣленіе. Старается ли человѣкъ избѣгнуть смерти или нѣть, она всетаки наступаетъ, будучи предопредѣлена, и не наступаетъ, если не предопредѣлена, какъ бы человѣкъ ни искалъ смерти.

Этотъ фаталистическій взглядъ, являющійся, повторяю, отрицаніемъ не свободы воли, а самаго закона причипной связи явленій, нерѣдко, какъ это ни странно, раздѣляется тѣми изъ поборниковъ всеобщей силы закона причинности, которые въ своихъ аргументахъ опираются на дан­ныя статистики.

Статистика указываетъ намъ, что извѣстныя произвольныя дѣянія людей, при данныхъ общественныхъ условіяхъ, повторяются ежегодно съ неизмѣннымъ однообразіемъ. Число убійствъ, самоубійствъ, браковъ н т. п. повторяется ежегодно съ столь незначительнымъ колебаніемъ, что это колебаніе меньше, чѣмъ колебаніе въ числѣ случаевъ смерти и рожденія. Это доказываетъ, какъ говорять фаталисты, что произволь­ныя дѣйствія людей подчиняются въ такой ясе степени однообразію, какъ и случаи непроизвольные (смерть, рожденіе и т. и.). При ложномъ воззрѣніи на законъ и при непониманіи, въ чемъ состоитъ вопросъ о свободѣ воли, дѣло иногда представляется такимъ образомъ, будто ста­тистика даетъ намъ выводы, доказывающіе существованіе закона, тре­бующаго, чтобы извѣстное число преступленій, самоубійствъ и т. д. не­премѣнно было совершено просто потому, что существуетъ такой за­коні,. Однако, въ дѣйствительности, статистика не оправдываетъ такихъ выводовъ. Если законъ есть подмѣченное однообразіе явленій, то онъ не есть причина этихъ явленій. Поэтому нельзя сказать, что ежегодно повторяется приблизительно одинаковое количество самоубійствъ потому, что существуетъ такой статистическій законъ.

ляется извѣстными постоянными причинами. Если бы самоубійство опре­дѣлялось абсолютною свободою воли, то такого однообразія нельзя было бы получить. Но при этомъ всегда должно помнить, что однообразіе есть продуктъ цѣлаго ряда силъ, производящихъ общественныя явленія. Дѣйствительно, нельзя себѣ представить, чтобы статистическіе законы выражали собою извѣстнаго рода велѣнія, не зависимыя отъ людей и принуждающія ихъ совершать убійства, самоубійства, вступать въ бракъ и т. и., что уклоненія отъ этого велѣнія нужно приписать индивидуаль­ной волѣ, противящейся данному статистическому закону. Нельзя олице­творять статистическіе законы. Они не суть сила, которую можно олицетво­рять и представлять себѣ какъ бы въ борьбѣ съ индивидуальною волею.

Выясненіе существеннаго различія между фатализмомъ и призна­ніемъ волн, подчиненной общему закону причинности, значительно облег­чаетъ рѣшеніе интересующаго насъ вопроса. Разъ отрицаніе свободы воли не ведетъ необходимымъ образомъ къ принятію фаталистическаго ученія, исчезаетъ главный, основной мотивъ, склоняющій къ признанію воли свободной. Признаніе воли несвободной не ведетъ въ такомъ случаѣ, ни къ какимъ страшнымъ выводамъ и вопрос), можетъ быть сведенъ на почву объективной, научной аргументаціи.

Другое весьма распространенное заблужденіе, коренящееся подобно только что разсмотрѣнному въ логической ошибкѣ, есть убѣжденіе, будто можно найти вреднее рѣшеніе вопроса, будто можно и должно приянать волю какъ-то полусвободной. Стремленіе найти такое среднее рѣше­ніе стоитъ въ ближайшей связи съ смѣшеніемъ фатализма и отрицанія свободы воли.

Первая изъ пихъ принадлежитъ Фулье. Фулье старается показать, что, даже исходя изъ предположенія, что воля несвободна, рядомъ по­слѣдовательныхъ разсужденій, неизбѣжно приходимъ къ допущенію нѣ­которой доли свободы. Положимъ, говоритъ онъ, что воля несвободна, что псѣ ея движепія необходимымъ образом!, опредѣляются присущими намъ чувствами и идеями. Если такъ, то мы должны допустить, что и идея свободы воли, будучи усвоена нами, дѣлается также опредѣляю­щимъ стимуломъ нашей воли. 11 дѣйствительно, мы можемъ наблюдать, что люди, убѣжденные въ свободѣ волн, руководясь этой идеен, посту­паютъ приблизительно такъ, какъ будто опи и въ самомъ дѣлѣ были свободны. Чѣмъ сильнѣе въ человѣкѣ это убѣжденіе, чѣмъ болѣе онъ пріучается руководиться имъ и только имъ въ своихъ поступкахъ, тѣмъ поведеніе его все болѣе її болѣе приближается къ такому образу дѣй­ствій, какой долженъ бы быть у человѣка и дѣйствительно реально сво­боднаго. Поэтому, если человѣкъ и несвободенъ, то всетаки онъ, ру­ководясь въ своихъ дѣйствіяхъ идеей свободы, можетъ поступать какъ свободный, приближаясь все болѣе и болѣе къ идеалу свободы. Этотъ идеалъ неосуществимъ для человѣка вполнѣ, но приближаться къ нему онъ можетъ безпредѣльно.

Нѣтъ никакого сомнѣнія, что человѣкъ, руководись ложнымъ пред­ставленіемъ о свободѣ воли, можетъ во многихъ случаях!, поступать гакъ, какъ будто онъ н въ самом!, дѣлѣ былъ свободенъ. Идея свободы можетъ при благопріятныхъ къ тому условіяхъ сдѣлаться господствую­щимъ МОТИВОМ!, всей его дѣятельности. Изъ желапія себѣ и другимъ доказать свободу своей воли, опъ можетъ подавлять самыя естествен­ныя возбужденія своей природы. Но какъ бы ни насиловалъ человѣкъ

«вою природу, увлекаясь идеей свободы, онъ ие станетъ отъ того ни на грошъ свободнѣе. Онъ станетъ только рабомъ, слѣпымъ и жалкимъ, одной идеи, одного влеченія. Такой человѣкъ все равно, что маніакъ, вообра­жающій себя испанскимъ королемъ. Утвѳржать, подобно Фулье, что увѣренность въ свободѣ уже дѣлаетъ человѣка свободнымъ, это все равно, какъ если сказать, что такой маніакъ молсетъ стать 'немножко испанскимъ королемъ.

Большую глубину представляетъ аргументація Рида.¹ Причинной связью, но его мнѣнію, невозможно объяснить всѣхъ явленій воли. Коли бы воля не имѣла ни доли свободы, то въ тѣхъ случаяхъ, когда па нее дѣйствуютъ два совершенно равносильныхъ, но противоположныхъ другъ другу мотива, мы бы не могли придти ни къ какому рѣшенію. Если бы, напримѣръ, испытывая жаясду, мы находились предъ двумя совершенно одинаковыми стаканами воды, мы должны бы были испытывать совер­шенно одинаковое влеченіе къ каждому изъ нихъ и послѣдовали бы примѣру буриданова осла, умершаго съ голоду мелсду двухъ стоговъ сѣна. Нъ дѣйствительности, однако, мы не испытываемъ такой печаль­ной судьбы и дѣлаемъ выборъ Даже между абсолютно тождественными предметами. Вт. атоиЧто способности выбора при совершенномъ равен­ствѣ противоположныхъ мотивовъ и заключается наша свобода. Когда одинъ изт, мотнворк"сильнѣе, мы не властны ему противиться, невластны нодчиниться-сЯабѣйшему. Ііо при равенствѣ мотивовъ мы можемъ вы­брать тотъ или другой.

Какъ видите, Ридъ весьма суживаетъ рамки нашей свободы. Слу­чаи полной равносильности противоположныхъ влеченій довольно рѣдки и потому допущеніе такой ограниченной свободы не имѣло бы боль­шого практическаго значенія. Вт, громадномъ большинствѣ случаевъ человѣкъ оказался бы дѣйствующимъ несвободно. Тѣмъ не менѣе и уче­ніе Рида не можетъ быть принято. Во-первыхъ, нельзя сказать, что при равенствѣ мотивовъ человѣкъ всетаки всегда способенъ былъ сдѣлать опредѣленный выборъ. Случаи колебанія, нерѣшительности норѣдки. Нерѣдко человѣкъ, какъ невѣста въ гоголевской „Женитьбѣ**, рѣши­тельно пе можетъ сдѣлать выбора. Очень часто мы страдаемъ отъ своей собственной нерѣшительности. Во-вторыхъ, н тѣ случаи, когда человѣкъ при полномъ равенствѣ мотивовъ всетаки дѣлаетъ выборъ, могутъ быть легко объяснены и безъ помощи предположенія о существованіи свободы воли. Дѣло объясняется очень просто закономъ ассоціаціи идей. Если человѣкъ разъ уже испыталъ вредныя послѣдствія нерѣши­тельности, то всякій разъ, когда онъ вновь испытываетъ состояніе не­рѣшительности, у него неуклопнымъ образомъ возникаетъ представленіе о могущемъ произойти вредѣ, и онъ рѣшается на первое, что попадется подъ руку.

Въ послѣднее время сдѣлалось весьма популярнымъ, между про­чимъ и въ нашей литературѣ, такое воззрѣніе, что человѣкъ подчиняется въ своихъ дѣйствіяхъ закону причинности, но не такъ, какъ явленія внѣшней природы. Особенность человѣческихъ дѣйствій видятъ въ томъ, что они опредѣляются не одними внѣшними предыдущими, но и внутрен­ними. Поведеніе человѣка опредѣляется не одними извнѣ имъ испыты­ваемыми впечатлѣніями, но и его душевнымъ состояніемъ и его харак­теромъ. Это, конечно, такъ. Но то же самое можно сказать и относи­тельно, напр., паденія камня, которое точно также опредѣляется не од­нимъ только движеніемъ бросающей руки, но и свойствами камня: если бы бросили не камень, а пухъ, онъ не упалъ бы, а разлетѣлся. И тутъ, слѣдовательно, явленіе опредѣляется и внѣшними и внутренними, по отношенію къ камню, предыдущими. Конечно, свойство человѣка слож­нѣе, но уже это вопросъ лишь степени. Кромѣ того, въ этомъ воззрѣніи очевидно смѣшиваются два существенно различныхъ вопроса. Подъ сво­бодой воли нельзя разумѣть только независимость отъ внѣшнихъ воз­дѣйствій. Спиноза, напр., слѣдуя Декарту, утверждалъ, что матерія абсо­лютно не можетъ воздѣйствовать на духъ, и тѣмъ не менѣе отрицалъ свободу воли. Поэтому,если бы даже дѣйствія наши опредѣлялись исклю­чительно внутренними предыдущими, отсюда еще нельзя бы было заклю­чить, что воля наша свободна. Коли внутреннія предыдущія ее опредѣ­ляютъ съ необходимостью, она всетаки несвободна.

Итакъ, всѣ попытки дать примирительное рѣшеніе вопроса ока­зываются несостоятельными. Приходится ставить вопросъ катего­рически: воля или свободна, или нѣтч.: нельзя считать ее какъ то полу­свободной.

При такой постановкѣ вопросъ чрезвычайно упрощается и рѣше­ніе его не допускаетъ никакихъ сомнѣній. Признаніе полной абсолют­ной свободы волн такъ рѣзко противорѣчитъ самымъ общеизвѣстнымъ фактамъ, что опа вовсе не находитъ себѣ теперь сколько-нибудь вы­дающихся защитниковъ. Сгруппируемъ вкратцѣ тѣ основанія, кото­рыя говорятъ противъ возможности допустить существованіе свободы воли.

Прежде всего законъ причинной связи есть совершенно общій, не знающій никакихъ исключеній, распространяющій свою силу ни всѣ явленія міра. Поэтому, только положительныя и серьезныя основанія могутъ насъ побудить къ предположенію, что именно воля, и она лишь одна, не подчиняется этому закону. Мы увидимъ ниже, что такихъ осно­ваній не существуетъ. Затѣмъ, извѣстно, что общая экономія міровыхъ явленій основывается на законѣ сохраненія силы. Свободи воли несо­вмѣстима съ этимъ закономъ. Свободное движеніе воли есть движеніе, ие опредѣляющееся своими предыдущими, а слѣдовательно, и не зависящее

отъ потраченной на нее энергіи. Къ этому нельзя не присоединить еще и то соображеніе, что свободная воля есть логическая несообразность. Каждая вещь для того, чтобы существовать, должна существовать ка­кимъ-либо опредѣленнымъ образомъ: это необходимое условіе ея тожде­ства съ самой собой. Но свободная воля есть нѣчто не существующее никакимъ опредѣленнымъ образомъ, т. е. очевидный nou sens. Обращаясь къ условіямъ человѣческой жизни, мы видимъ, что зависимость духов­ной жизни отъ организма—фактъ, теперь уже безспорный и признавае­мый всѣми, даже и метафизиками, напр., Гартманомъ. Но если психи­ческія явленія зависятъ отъ совершающихся въ организмѣ процессовъ, подчиненныхъ закону причинной связи, то какъ могутъ сами они не подчиняться закону причинности? Мало того, ученіе о свободѣ воли мыслимо только при предположеніи существованія въ нашемъ духѣ нѣ­сколькихъ самостоятельныхъ силъ, что представляется совершенно уста- рѣлой психологической теоріей.

Обращаясь отъ этихъ общихъ соображеній къ даннымъ наблюде­нія, находимъ, что онѣ точно ташке говорятъ противъ допустимости су­ществованія свободы воли. Намъ заурядъ приходится сознавать себя не властными надъ собою. Человѣкъ, привыкшій анализировать свои по­ступки, можетъ во многихъ случаяхъ напередъ сказать, что можетъ и чего не можетъ онъ сдѣлать при данныхъ условіяхъ. Когда мы недо­вольны собой, когда мы хотимъ въ чемъ-либо измѣниться, исправиться, мы дѣйствуемъ всегда такъ, что въ основу своего поведенія кладемъ предположеніе о несвободѣ нашей воли. Мы удаляемся отъ тѣхъ, кто имѣетъ на насъ дурное вліяніе, ищемъ дѣла, которое бы отвлекло насъ отъ старыхъ привычекъ и вкусовъ, мѣняемъ свою обстановку, удаляемся въ новую мѣстность; чтеніемъ книгъ, бесѣдами съ людьми стараемся настроить себя на новый ладъ и т. н. Все это совершенно несовмѣстимо сч, предположеніемч, свободы воли. Если воля свободна, то съ какими бы людьми мы ни сходились, какія бы книги нн читали, на какой бы ладъ ни настраивали своихъ мыслей, въ какой бы обстановкѣ нн на­ходились, все это не можетъ ни къ чему повести, такъ какъ свободная воля ничѣмъ не опредѣляется. Такимч, образомч,, уже самонаблюденіе заставляетъ признать волю несвободной.

То же самое, но еще съ большей силой, доказываетъ наблюденіе поведенія другихъ. Всѣ отношенія наши къ другимъ людямъ основаны на томч, предположеніи, что ихъ воля несвободна. Мы подмѣчаемъ ихч. характеръ, изучаемъ, какъ дѣйствуюгч, на нихъ тѣ или другіе мотивы, и, руководясь полученными этимъ путемъ данными, устраиваемъ спои къ нимъ отношенія. Будь воля свободна, никакія прочныя отношенія между людьми не были бы возможны. Мы бы не знали тогда, чего ждать отъ людей, не могли бы никакч. на нихъ воздѣйствовать. На томъ же

предположеніи несвободной воли основано все искусство воспитанія. Если бы воля ребенка ничѣмъ пе опредѣлялась, его бы нельзя было воспитывать.

Однако, и самонаблюденіе и наблюденіе другихъ отдѣльныхъ лицъ не представляется строго объективнымъ наблюденіемъ. Во всемъ атомъ слишкомъ много простора субъективному отношенію. Потому большую цѣну имѣютъ въ данномъ вопросѣ статистическія данныя, показывающія, что самыя, казалось бы, произвольныя дѣйствія людей совершаются изъ году въ годъ съ замѣчательнымъ постоянствомъ въ числѣ, и слѣдо­вательно доказывающія, что и эти, яко бы произвольныя, дѣйствія такъ ясе закономѣрны, какъ и все въ мірѣ. Убѣдительность этого статисти­ческаго аргумента нерѣдко стараются поколебаті. тѣмъ сообраясѳніемъ, что постоянство статистическихъ цифръ, относящихся къ большему числу случаевъ, объясняется просто закономъ среднихъ чиселъ и потому не имѣетъ никакого значенія для рѣшенія вопроса о свободѣ воли. Но та­кому возраженію едва ли можно придавать серьезное значеніе. Нѣтъ сомнѣнія, что постоянство статистическихъ цифръ объясняется закономъ среднихъ чиселъ. Но самая примѣнимость къ дѣйствіямъ человѣка этого закона уже доказываетъ ихъ закономѣрность. Дѣло въ томъ, что законъ среднихъ чиселъ самъ уже предполагаетъ общую закономѣрность явленій. Если естествоиспытатель, по возмоягности, увеличиваетъ число опытовъ для того, чтобы устранить вліяніе индивидуальныхъ особенностей под­вергаемыхъ опыту животныхъ на получаемыя имъ цифры, то такой пріемъ необходимымъ образомъ предполагаетъ, что и эти индивидуаль­ныя особенности закономѣрны, что и онѣ обусловливаются постоянно дѣйствующимъ закономъ. Тамъ, гдѣ вмѣшался бы какой-нибудь не зако­номѣрный дѣятель, гдѣ замѣшалось бы, напр., чудо, тамъ законъ сред­нихъ чиселъ былъ бы непрнложимъ. Вліяніе сверхъестественной силы нельзя устранить увеличеніемъ числа наблюденій именно потому, что сверхъестественныя силы не предполагаются дѣйствующими по какому- либо неизмѣнному закону. Но то же самое должно сказать и относи­тельно воли, если она свободна. Свобода воли неизбѣжно должна бы была сдѣлать законъ среднихъ чиселъ нѳприлояіимымъ къ человѣческимъ дѣйствіямъ.

Противъ всѣхъ перечисленныхъ аргументовъ защитники свободы имѣютъ въ заиасѣ лишь одинъ серьезный доводъ. Они ссылаются пато, что мы нерѣдко сознаемъ себя свободными. Самый фактъ безспоренъ. Дѣйствительно, сознавая себя въ однихъ случаяхъ не свободными, въ другихъ мы знаемъ себя свободными. Нерѣдко при колебаніи между различными влеченіями мы дѣлаемъ выборъ безъ всякаго сознательнаго къ тому мотива и отсюда заключаемъ, что мы дѣйствовали въ данномъ случаѣ, иичѣмъ не опредѣляясь, свободно. Весь вопросъ въ томъ, можно

ли объяснить такіе случаи какъ либо иначе, не прибѣгая къ ученію о свободѣ воли! Если искать, какъ обыкновенно дѣлаютъ, объясненія на­шихъ поступковъ исключительно въ сознаваемыхъ пами мотивахъ, то другое объясненіе невозможно. Но внимательное изученіе явленій психи­ческой жизни показало, что въ нихъ вообще играютъ весьма важную роль на ряду съ сознательными и безсознательные элементы, и этимъ даетоя само собой объясненіе подобныхъ явленій. Если мы не сознаемъ никакого мотива, возбуждающаго насъ къ совершаемому дѣйствію, это' не значитъ, чтобы воля въ данномъ случаѣ ничѣмъ не мотивировалась. Это значитъ только, что опредѣлившій ее мотивъ есть мотивъ несозна­тельный.

Такимъ образомъ, эта единственная опора ученія о свободѣ волн отнюдь не можетъ быть признана неотразимымъ аргументомъ, который одинъ могъ бы перетянуть всѣ выгаѳизложенпыя доказательства несо­стоятельности этого ученія.