Интертекстуальность как средство формирования имиджа в заголовках газетных текстов

Усиление экспрессии, интертекстуальность, и расширение пространства контекстуальных переосмыслений и иронических, пародийных приемов языковой игры все больше определяют особенности функционирования современного языка и стиля СМИ.

Веселовский отмечает параллелизм между структурой художественного текста,

129 механизмами человеческой памяти и культурными традициями .

В ХХ веке текст становится объектом исследования не только в литературоведении, но и в культурологии и лингвистике. В частности, М.М. Бахтин предлагает понятие «двуголосого» слова, которое отличается от «одноголосого» тем, что автор присоединяет смысл чужого слова к своему тексту, и текст приобретает «новую смысловую направленность» ^[127][128]. Два голоса отражают два сознания, два мировоззрения, которые вступают в диалог, опровергая, подтверждая, дополняя либо переосмысливая свои смысловые направленности.

Интертекстуальные схождения отдельных текстов уже более четырех десятилетий являются предметом исследования в области не только текстологии, но и философии, лингвистики, литературоведения и культурологии. Эту проблему рассматривали в своих работах И.В. Арнольд, Р. Барт, М.М. Бахтин, Д.Б. Гудков, Ж. Деррида, С.В. Иванова, И.П. Ильин, В.И. Карасик, Ю.Н. Караулов, В.В. Красных, Ю.М. Лотман, М.Л. Макаров, В.А. Маслова, Ю.Е. Прохоров, М. Риффатерр, П. Серио, Г.Г. Слышкин, С.И. Сметанина, А.Е. Супрун, П.Х. Тороп, Д. Чэндлер и др.

Явление интертекстуальности давно и широко изучается в литературоведении. Известно, что каждый художественный текст содержит разнообразные отсылки к другим, «чужим» текстам. Одним из первых к этой проблеме обратился известный зарубежный исследователь Р.Барт, который писал: «Каждый текст является интертекстом; другие тексты присутствуют в нем на различных уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры представляет собой новую ткань, сотканную из старых цитат.

¹³¹. Кроме Р.Барта, данный вопрос интересовал таких ученых, как Р. Боград, М. Грессе, Ш. Гривель, Л. Дэлленбах, И.П. Ильин, Ю.Н. Караулов, Ж. Деррида, Ю.М Лотман, Л. Перрон-Муазес, М. Риффатерр, Ю.П. Солодуб, Н.А Фатеева.

В той или иной степени элементы интертекстуальности присутствуют во всех текстах. В последнее десятилетие данная тенденция стала бурно развиваться и в повседневной коммуникации и в языке газетно­публицистического стиля. Проблемы интертекстуальных связей в журналистском тексте рассматриваются Г.Д. Александровым, Н.В. Горшковым, Е.П. Магнитогорским, Д.К. Романовым, Ш.П. Якушевым и др. Так, ещё в 1980 г., Г.Д. Александрова исследовала интертекстуальность заголовочных комплексов в газете «Комсомольская правда», а Ш.П. Якушева в журнале «Огонек».

Понятие «интертекст» как термин был впервые заявлен теоретиком постструктурализма Ю. Кристевой ^[129][130]в 1967 г., которая сформулировала свою концепцию интертекстуальности на основе переосмысления работы М. Бахтина 1924 г. «Проблема содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве», где автор, описывая диалектику существования литературы, отметил, что помимо данной художнику действительности он имеет дело также с предшествующей и современной ему литературой, с которой он находится в постоянном «диалоге», понимаемом как борьба писателя с существующими литературными формами^[131].

Для Кристевой особенно значимой стала внешняя, формальная сторона идеи «диалогичности», поддержанной теорией знака Ж. Дерриды^[132], который предпринял попытку лишить знак его референциальной функции (различение, след), а также некоторыми теоретиками структурализма и постструктурализма (А. -Ж. Греймаса, Р. Барта, Ж. Лакана, М. Фуко).

текст абсолютной автономностью и превращая его, по словам Л. Перрон- Муазес, в «бесконечное поле для игры письма»^[133]. Многочисленные постструктуралистские теории художественного текста утверждали неизбежность «растворения» человеческого сознания и его творчества, «децентрирования» субъекта, размывания границ понятия текста и самого текста, при которой вся коммуникация превращается в свободную игру. Таким образом, по их теории должен был возникнуть некий «универсум текстов», в котором отдельные обезличенные тексты ссылаются друг на друга теряя свою самоидентичность, целостность, завершенность и оригинальность.

Утверждая, что всякий текст является «реакцией» на предшествующие тексты, Р. Барт дал следующее известное определение интертекстуальности текста: «Каждый текст является интертекстом; другие тексты присутствуют в нем на различных уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры. Каждый текст представляет собой новую ткань, сотканную из старых цитат. Обрывки культурных кодов, формул, ритмических структур, фрагменты социальных идиом и т. д. — все они поглощены текстом и перемешаны в нем, поскольку всегда до текста и вокруг него существует язык. Как необходимое предварительное условие для любого текста интертекстуальность не может быть сведена к проблеме источников и влияний; она представляет собой общее поле анонимных формул, происхождение которых редко можно обнаружить, бессознательных или автоматических цитат, даваемых без кавычек» ^[134]. Таким образом, любой текст для Р. Барта — это своеобразная «эхокамера», для М. Риффатера — «ансамбль пресуппозиций других текстов»^[135], а для М. Грессе интертекстуальность является составной частью культуры вообще и неотъемлемым признаком литературной деятельности в частности: любая цитация, какой бы характер она ни носила, обязательно вводит писателя в

сферу того культурного контекста, «опутывает» той «сетью культуры», ускользнуть от которых не властен никто^[136].

В лингвистике текста данный вопрос также был рассмотрен рядом ученых. Так, Р. Богранд и В. Дресслер определяют интертекстуальность как «зависимость между порождением или рецепцией одного данного текста и знанием участником коммуникации других текстов»^[137]. Ш. Гривель считает, «нет текста, кроме интертекста»^[138]. А Л. Дэлленбах трактует интертекстуальность как взаимодействие различных видов внутритекстовых дискурсов — дискурс повествователя о дискурсе персонажей, дискурс одного персонажа о дискурсе другого^[139], то есть их интересует та же проблема, что и Бахтина — взаимодействие «своего» и «чужого» слова.

Немецкие исследователи У. Бройх, М. Пфистер и Б. Шульте-Мидделих внесли большой вклад в изучение конкретных форм и функциональности литературной интертекстуальности (заимствование, переработка тем и сюжетов, явная и скрытая цитация, перевод, плагиат, аллюзия, парафраза, подражание, пародия, инсценировка, экранизация, использование эпиграфов и т. д.).

Основным принципом интертекстуальности становится «цитатное мышление», которое А. Роб-Грийе считает важным приемом создания «цитатной литературы»^[140]. Стороники этого художественного направления считали, что вся литература и все тексты неизбежно погружены в культуру вплоть до полного в ней растворения. Так, ещё в 1969 г. «новый романист» М. Бютор сказал: «Не существует индивидуального произведения. Произведение индивида представляет собой своего рода узелок, который образуется внутри культурной ткани и в лоно которой он чувствует себя не просто погруженным, но именно появившимся в нем Индивид по своему происхождению — всего

лишь элемент этой культурной ткани. Точно так же и его произведение — это всегда коллективное произведение. Вот почему я интересуюсь проблемой

143

цитации» .

Значимость концепции интертекстуальности выходит далеко за рамки художественного творчества. Сегодняшнее глобальное стремление к единому медиапространству заставляет признать справедливость многих ее постулатов.

Сегодня существует несколько классификаций компонентов интертекстуальности и межтекстовых связей. Наиболее основательной типологизацией на зарубежном материале представлена в работах зарубежных исследователей П.Х. Торопа и Ж. Женетт. В отечественном языкознании наиболее полной является классификация интертекстуальных связей и элементов Н.А. Фатееевой, согласно которой интертекстуальные элементы подразделяются на собственно интертекстуальные, образующие конструкцию «текст в тексте», паратекстуальные, метатекстуальные, гипертекстуальные и архитекстуальные^[141][142]. К собственно интертекстуальным, образующим конструкцию «текст в тексте», она относит цитаты с атрибуцией и без атрибуции; аллюзии также с атрибуцией и без атрибуции. К паратекстуальным - цитаты - заглавия и эпиграфы. Метатекстуальными, по ее мнению, являются пересказ, дописывание чужого текста, а также вариации или языковая игра на тему претекста. Гипертекстуальность возникает как осмеяние или пародирование одним текстом другого. Архитекстуальность проявляется как жанровая связь текстов. Особыми случаями интертекстуальности становятся

тропы или стилистические фигуры, заимствования и поэтические парадигмы. Такая типология справедлива и для журналистских текстов.

Цитаты в журналистских текстах чаще всего не атрибутированы. Например, «В доме ужинали. На ужин была ни рыба, ни мясо. Не выхожу не один не на дорогу, не впереди не туманный путь не блестит, ночь не тиха, душа не внемлет богу.»^[143][144].

Достаточно часто журналисты маркируют цитату кавычками. Например, Цитата, взятая в кавычки, легко опознается, а ее значение расширяется и выходит только за рамки определенного стиля.

146 трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь.» .

Литературоведение определяет интертекстуальные связи как реминисценции (от позднелат. reminiscentia - воспоминание), то есть компоненты литературного художественного произведения, навеянные невольным или преднамеренным заимствованием образов из другого произведения, чужого или своего. Например, М. Е. Салтыкова-Щедрина «Отчего это вам так вдруг науки захотелось? А может, хотите конституции? Или, может, севрюжины с хреном?»^[145] - у А. П. Чехова «Чего- то хотелось: не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого - нибудь ободрать»^[146]. Этим термином обозначаются присутствующие в художественных текстах «отсылки» к предшествующим литературным фактам; отдельным произведениям или их группам, напоминания о них. Реминисценции, говоря иначе, - это образы литературы в литературе. Наиболее

распространенная форма реминисценции - цитата, точная или неточная; «закавыченная» или остающаяся неявной, подтекстовой.

Аллюзия (от лат. allusio - шутка, намёк) - это заимствованные элементы прецедентного текста, которые сохраняют свою узнаваемость и становятся узлами интертекстуальных связей. В художественной литературе, ораторской и разговорной речи аллюзия так же, как и реминисценция, является намёком на реальный политический, исторический или литературный факт, который предполагается общеизвестным. (Например, «Этими пирожками вымощена дорога в кризис»).

В аллюзии элементы заимствуются выборочно, причем полное выказывание прецедентного текста незримо, но ощутимо присутствует в контексте, расширяя смысловой план заимствующего текста через намек на ситуацию в тексте-доноре. Если, цитируя, автор осуществляет вставку цитаты в общую конструкцию текста, демонстрируя общность «своего» и «чужого» текстов, то в случае аллюзии заимствованные компоненты становятся точками схождения «чужого» и «своего» на уровне семантико-композиционной структуры. Если в отсылке не содержится ироничного намека, то ее можно рассматривать как ремисценцию.

Нередко подобный намек сопровождается описательным пересказом выражения с целью расстановки смысловых акцентов оценочности и экспрессивности (перифраз (от греч. periphrasis - описательное выражение, иносказание), например «смежил веки» вместо «заснул») или описательного выражения «низких» или «запретных» понятий (эвфемизм (от греч. euphemia - воздержание от неподобающих слов, смягчённое выражение, например «он уважать себя заставил...» у А. С. Пушкина вместо «скончался, умер») - замена грубых или культурно табуированных слов и выражений более мягкими). Данные стилистические тропы часто употребляются в журналистских текстах в целом и в заголовках в частности.

Часто, в качестве межтекстовых связей, аллюзия выполняет стилистическую функцию обновления старого, что присуще логоэпистемным конструкциям и активизирует эмоционально-ментальные усилия читателя.

Паратекстуальность, или отношение текста к своему заглавию, эпиграфу, послесловию, проявляется во взаимоотношениях цитаты-заглавия и всего текста, для которого название, заголовок, становится программирующим фактором и ключом к пониманию смысла. Особое положение заголовка делегирует ему возможность быть наряду с составной частью текста его представителем или заместителем. Поэтому заголовок-цитата из «чужого» текста, становится интертекстовым элементом, открытым различным толкованиям и берущим на себя вышеназванные роли. Как и для любой цитаты, для заголовка атрибутация необязательна, но узнаваемость этого интертекстуального компонента всегда будет выше в силу значимости этого структурного компонента текста.

Эпиграф также принимает на себя функцию разъяснения, истолкования смысла текста в дополнение к его названию.

Если метатекстуальная конструкция «текст о тексте» представляет собой любой случай интертекстуальных связей то пересказ, вариация, дописывание чужого текста и интертекстуальная игра с прецедентными текстами являются конструкциями «текст в тексте о тексте».

Уровень культуры современного читателя недостаточно высок для того, чтобы освоить все смыслы интертекстуальных включений, представляющих собой неатрибутированые аллюзии, языковую игру, вариации на тему претекста и т.д.

Интертекстуальные включения используются журналистами для создания авторитетной базы. В таких случаях «горизонт ожидания» автора направлен на то, что использованное интертекстуальное включение абсолютно точно является узнаваемым, прецедентным и за счет этого воздействует на аудиторию.

Интертекстуальные включения помогают журналисту на основе игрового начала создать атмосферу непринужденной диалогичности, обратной связи и личной заинтересованности между автором и читателем. Их «горизонты ожидания» совпадают, так как данные реминисценции помогают читателю понять, что автор высоко оценивает его интеллектуальный уровень, и их потенциальные взаимоотношения определяются как «свой-свой».

Интертекстуальные ссылки помогают журналисту насытить текст стилистическими возвышениями или, наоборот, снижениями, актуализировать то, что хранится в памяти читателя о тексте-доноре, его стилистике, эмоциях во время восприятии и т.д.

Наконец, многие интертекстуальные отсылки к великой русской художественной литературе делают текст более эстетически заряженным, более поэтическим и стилистически выразительным, позволяют выразить мысли лаконично, но содержательно.

Интертекстуальность является особым способом мироощущения журналиста, демонстрирующим его включенность в коллективное культурное сознание и общий культурный контекст. На уровне текста это проявляется в том, что заголовок становится особым элементом знаковой системы, способствующим диахронической и синхронической трансляции явлений культуры в вербализованном виде. В языке это явление осуществляется в качестве компонента, связующего язык и культуру в виде стилистического приема (гипербола/литота, каламбур, метафора и др.).

Интертекстуальные компоненты заголовка выполняют

смыслообразующую функцию, способны создавать ассоциативные связи по ценностной, познавательной и эмоциональной значимости и выражают авторское отношение, аккумулируют информацию, экспрессию, оценочность через так называние «парольное» обращение и языковую игру.

Несмотря на то, что, начиная с середины XX века, газеты стали все больше уступать в популярности радиовещанию, телевещанию, а теперь - и интернет-вещанию, а читательская аудитория постоянно сокращалась, именно 109

газеты и сегодня продолжают оставаться важным источником глубокой и подробной информации, требующей внимательного и пристального осмысления. Вынужденная конкуренция с другими видами СМИ вынуждает периодику искать новые пути привлечения аудитории, поэтому работа с заголовком строится по пути привлечения к нему и связанному с ним тексту через заинтересовывающие, поражающие, а порой и шокирующие формы.

Акценты изучения текста СМИ постепенно смещаются с его осмысления как социально детерминированного института на его место и роль в функционировании медиапространства во всей совокупности социокультурных факторов, определяющих специфику газетного дискурса.

Многомерные связи заголовочного компонента отдельного журналистского текста с другими текстами культуры демонстрируют отношение газетно-публицистического дискурса ко всей предшествующей и современной журналисту культуре.

Проблемы дискурса начали изучаться в 50-х гг. XX века. В терминологии слово «дискурс» впервые было сказано в 1952 г. в статье А. Хэрриса,

149

посвященной анализу языка рекламы.

Словарь терминов лингвистики текста Т.М. Николаевой дает следующее понимание дискурса: «Дискурс - многозначный термин лингвистики текста, употребляемый рядом авторов в значениях, почти омонимичных. Важнейшие из них: 1) связный текст; 2) устно-разговорная форма текста; 3) диалог; 4) группа высказываний, связанных между собой по смыслу; 5) речевое произведение как данность - письменная или устная» ^[149][150].

Наконец, согласно когнитивно-ориентированной традиции Т. ван Дейка и его последователей, специфической стороной дискурса является его связность со стратегиями порождения и восприятия речи, англо-американская лингвистическая традиция рассматривает дискурс в аспекте интерактивного

взаимодействия отправителя и получателя сообщения ^[151]. Данные идеи являются особенно актуальными для выявления значимости и специфики газетного заголовка.

Важной стороной интертекстуальности журналистского текста и его заголовка является открытость по отношению к уже существующим текстам. Через систему межтекстовых связей публикация становится включенной в контекст всего глобального медиапространства.

Интертекстуальность делает заголовок журналистской публикации ещё более семантически насыщенным за счет цитаций, реминисценций или аллюзий, причем «грани между ними стираются» и текст «может быть истолкован как самоинтертекстуальность»^[152]. При этом в качестве маркеров интертекста выступают слова или сочетания, обладающие ассоциациями с соответствующими информационными блоками текста-донора. Выявляя глубинные уровни смысла текста, интертекстуальность позволяет укрепить связь между поколениями и культурными традициями.

Понятие «прецедентного текста» в научный оборот вводит известный российский Ю.Н. Караулов, определив его как «текст, значимый для той или иной личности в познавательном и эмоциональном отношениях, имеющий сверхличностный характер, то есть хорошо известный широкому окружению этой личности, включая ее предшественников и современников, и, наконец, такой, обращение к которому возобновляется неоднократно в дискурсе данной личности»^[153]. Дальнейшее развитие это понятие получило в работах В.Г. Костомарова, Н.Д. Бурвиковой, Г.Г. Слышкина, О.А. Дмитриевой и других филологов.

В. Г. Костомаров и Н. Д. Бурвикова обращают внимание, прежде всего, на культурную составляющую их значения и предлагают понятие логоэпистемы, «языкового выражения закрепленного общественной культурной памятью

следа отражения действительности в сознании носителей языка в результате постижения ими духовных ценностей отечественной и мировой культуры, или короче - след культуры в языке и языка в культуре» ^[154]. Логоэпистемой становится известное, популярное в аудитории, культурно значимое слово, словосочетание или высказывание, на основе которого возникает логоэпистемоид, синтезирующий новую речевую ситуацию с устойчивым культурным кодом. Например «братья по разуму» - «братья по маразму».

В связи с многоаспектностью прецедентности как лингвистического феномена исследователи этого явления акцентируют в качестве основных различные характеристики. Так, В.Г. Костомаров и Н.Д. Бурвикова рассматривают прецедентные тексты, как «имеющие историко-культурную, страноведческую ценность» ^[155][156]. Г.Г. Слышкин считает, что прецедентный текст - это любая, «характеризующуюся цельностью и связностью последовательность знаковых единиц, обладающую ценностной значимостью

156 для определенной культурной группы» . С точки зрения рассмотрения заголовка в качестве части прецедентного текста особенно важно, что при его осмыслении актуализируются актуальные фоновые знания читателя, что переводит процесс массовой коммуникации на качественно новый уровень.

В газетно-публицистическом стиле в результате включения в реальную ситуацию происходит переосмысление заимствованных частей, текст может трансформироваться в соответствии с конкретным его привлечением, но без потери эффекта узнавания читателем. Усиление игрового начала в текстах газетно-публицистического стиля происходит и за счет привлечения прецедентных текстов как очень удобного материала, известного читателя, с одной стороны, и пригодного для насыщения семантическими коннотациями, с другой. Особенно часто это наблюдается в рекламных текстах: «Переводчик,

который всегда с тобой»^[157] - Э. Хемингуэй, «Праздник, который всегда с тобой»; или «В отеле все должно быть прекрасно!» (реклама отеля «ALINDA»)^[158]- измененная чеховская фраза: «В человеке все должно быть прекрасно...». Прецедентность свойственна и текстам политического дискурса: «Администрация президента в ужасе: она думает, что два призрака бродят по Европе. Один - коммунизма, второй - Березовского»^[159].

Особенно сильными по имиджевой оценочности становятся прецедентные тексты с повышенным коэффициентом идеологичности: «Таракан - везде у нас хозяин - о современном состоянии коммуналок»^[160].

Таким образом, включение в текст статьи прецедентного выражения актуализирует языковое сознание, носителем которого является как автор, так и читатель, отодвигая иногда содержание самой статьи на второй план.

Как уже было сказано ранее, медиатексты - это тексты, созданные в целях коммуникации и непосредственно в ней участвующие. Палитра таких текстов чрезвычайно многообразна в связи с многоаспектностью коммуникативных ситуаций. Однако не все коммуникативно направленные тексты предназначены для общения с массовой аудиторией. На массовую аудиторию ориентированы журналистские тексты, которые публикуются в средствах массовой информации, то есть СМИ. Эти тексты имеют определённые цели, решают специальные задачи, выполняют специфические функции. Эффективность журналистских текстов достигается многими способами и, в частности, особым построением, композицией, структурой и сжатостью языка. «В газетных информационных сообщениях языковая краткость есть результат стремления дать как можно больше фактов ограниченным объёмом текста» ^[161].

Современные тексты СМИ сплошь пронизаны интертекстуальными связями, позволяющими журналисту актуализировать оценочную глубинность с помощью, так называемых, неавторских слов. Например, автор публикации в «Российской газете» «Лебедь, рак и Дамаск» с подзаголовком «Лавров и Керри летят в Париж спасать “Женеву-2”»^[162]ссылается на известнейшую басню И. А. Крылова «Лебедь, щука и рак», в которой идёт речь о том, как трудно бывает договориться при противоположности намерений. Словосочетание из этой басни «а воз и ныне там» стало крылатой фразой, как символ разобщенности. Данный смысл проецируется на ситуацию переговоров в Женеве по поводу ситуации в Сирии, которая оценивается негативно.

Являясь своеобразной сверткой текста, заголовок демонстрирует свою интертекстуальность в полной мере. Например, заголовок публикации в газете «Московский комсомолец» «Блеск и нищета балетных куртизанок» в сопровождении подзаголовка «Для примы Большого специально из Гамбурга выписали шикарного партнера»^[163]. В данном заголовке негативная оценочность события в Большом театре формируется под влиянием смысловой отсылки к роману О. де Бальзака «Блеск и нищета куртизанок», в котором рассказывается о нравственном разложении французского общества в XIX веке на примере истории жизни нескольких куртизанок (женщин лёгкого поведения, вращающихся в высшем обществе). Пренебрежительное отношение к куртизанкам автор материала переносит на балерин Большого театра.

В качестве примера источника реминисценции можно привести любое крылатое слово или выражение, например «Свежо предание» (А. С. Грибоедов. «Горе от ума»). Строчка из бессмертной грибоедовской комедии (которая стала источником большого количества широко известных афоризмов) «свежо предание - а верится с трудом...» стала основой для заголовка публикации в «Российской газете» «Свежо питание...» В совокупности с содержанием

подзаголовка «Супермаркеты больше не смогут подсовывать нам залежалый товар» данный заголовок распространяет иронический подтекст цитаты Грибоедова на данную ситуацию^[164] .

Особо тесная взаимосвязь содержания и формы журналистского текста проявляется в его заголовке, который концентрирует в сжатом виде основной смысл текста как послания с определенными целями, а также привлекает внимание аудитории к тексту. Например, заголовок из газеты «Московский комсомолец» «Ты плати еще, моя старушка» является реминисценцией стихотворения великого русского поэта начала XX века С. Есенина «Письмо матери» и одновременно логоэпистемоидом, образованным на основе известной строчки из этого стихотворения «Ты жива ещё моя старушка?». Заголовок тесно увязан с контекстом дальнейшего пояснения в подзаголовке публикации («В Госдуме предлагают ужесточить ответственность за мошенничество в отношении лиц, достигших “возраста чиновника”») и образно поясняет основную информацию ^[165].

Благодаря прецедентности, ассоциативному потенциалу и модальной окрашенности входящих в его состав единиц, логоэпистемный газетный заголовок (логоэпистемоид) не только участвует в смыслообразовании журналистского текста, но и аккумулирует коннотации всех культурно­ассоциативных рядов, на которые ссылается журналист. Например, заголовок «Тарифом жечь сердца людей!» в газете «Московский комсомолец» основан на строке «глаголом жги сердца людей!» из стихотворения А. С. Пушкина «Пророк», посвящённого высокой миссии поэта^[166][3]. В данном случае контекст цитаты по всему комплексу смыслов стихотворения и содержания данной публикации вступает в конфликт с ситуацией её использования в

качестве логоэпистемы, что вызывает сомнение в этичности и уместности. Учитывая, что имеющийся подзаголовок поясняет и уточняет содержание текста («Дмитрий Медведев вопреки президенту удваивает цены на услуги ЖКХ»), можно констатировать, что заголовок формирует у массовой аудитории негативное отношение к этому решению именно через скрытое противопоставление высокого предназначения пророка и роста цен на ЖКХ. При общем отрицательном настрое по отношению к реформам ЖКХ и непомерному увеличению тарифов, высокий слог лишь усиливает этот негатив и распространяет его на героя публикации.

Интертекстуальные связи устанавливаются сегодня не только между текстами, но и между различными произведениями изобразительного искусства, архитектуры, музыки, театра, кинематографа. По большей части это игровая цитация, подсознательная, автоматическая или самодовлеющая. Так, заголовок «Операция “Ы” и другие приключения Жирика» - реминисценция известного кинофильма режиссера Л. Гайдая «Операция “Ы” и другие приключения Шурика» и одновременно логоэпистемоид, образованный на основе данного названия ^[167].

В текстах СМИ относительная чуждость заимствований и цитирования вполне возмещается теми эффектами, которые рождают логоэпистемные связи той или иной реминисценции как сознательного приема, прямо апеллирующего к ассоциативной памяти аудитории. Так, строчка «Идет война народная, Священная война!» из песни «Священная война», ставшей настоящим народным гимном защиты Отечества в Великой Отечественной войне, послужила основой для заголовка из газеты «Коммерсант. Деньги» «Идетвойна молочная»^[168]. В совокупности с поясняющим подзаголовком «Как белорусская продукция захватывает российские прилавки» данный заголовок призван сформировать у аудитории стойкое негативное отношение к подобным

действиям белорусской стороны. Однако устойчивая культурная ассоциация этой песни с героическим подвигом народа не позволяет использовать высокий героический пафос в конкретной коммерческой ситуации. Заголовок скорее возбуждает негативные эмоции по отношению к автору материала, создавшему такую некорректную ремисценцию с этической точки зрения.

Направленные, осмысленные, оценочные отсылки к другим текстам и литературным фактам помогают журналисту более точно передать информацию и выразить свои чувства и мысли. Так, заголовок «С чегонаживается родина» в газете «Коммерсантъ» образован с помощью перефразирования строчки из слов широко известной песни из кинофильма «Щит и меч», написанной В. Баснером на стихи М. Матусовского ^[169][170]. В контексте пояснения информации, который содержится в подзаголовке «Российское гражданство будет стоить 10 млн рублей», данная реминисценция имеет логоэпистемический характер, так как апеллирует к прецедентному высказыванию и выражена с помощью негативно окрашенного глагола «наживаться», который в контрасте с семантикой слова «родина» демонстрирует отношение автора к данному факту и создает сильный и устойчивый негативный эффект восприятия.

Интертекстуальные связи заголовков СМИ - это отнюдь не случайные совпадения или бессознательные воспроизведения известных цитат, а именно сознательные намёки, ссылки на авторитетное мнение другого автора по тому или другому поводу, привлечённое в заголовке для усиления воздействия на массовую аудиторию. Например, публикация журнала «Профиль» «Плодызапрещения», заголовок которой сопровождается пояснительной информацией в подзаголовке «Запретительные меры, похоже, становятся в России фирменным стилем власти. Полагаю, все это растет из глупости»⁷. Данный заголовок - это апелляция к трагикомедии Л. Н. Толстого «Плоды

просвещения», в которой он философски осмысливает неоднозначность результатов просвещения и образования в отсутствии должного морально - нравственного воспитания. Таким образом, автор намеренно обращается к авторитету великого русского писателя, привлекая его тем самым к обсуждению данной проблемы.

В условиях становления сегодняшнего глобального медиапространства заголовок оказывается важным средством его структурирования по смысловому признаку. Он единственный компонент текста, который одновременно выполняет и информационную, и экспрессивную функции. Это и своеобразный навигатор по конкретному СМИ, и так называемый хэш-тег в его сетевом формате. Заголовку заслуженно придается особое значение, он находится в центре внимания аудитории, журналистов и исследователей. В такой ситуации заголовок медиатекста становится важным средством формирования имиджа. Именно от заголовка зависит отношение аудитории к содержанию текста, его персонажам. Следовательно, если заголовок содержит оценочность, она не только распространяется на весь текст, но и становится ведущим ценностным ориентиром. Поэтому и негативная оценка, звучащая в заголовке, оказывает сильнейшее воздействие на восприятие текста массовой аудиторией.

Например, материал в «Российской газете», посвященный проблеме защиты детей от определенного рода информации называется «Филькинабезопасность»^[171]. Заголовок образован на основе логоэпистемы «филькина грамота» - крылатого выражения, авторство которого по неподтверждённым данным принадлежит русскому царю Ивану Грозному, который как будто бы так называл разоблачительные письма опального митрополита Филиппа II. В современном понимании это словосочетание обозначает поддельный документ или не стоящий внимания текст. Следовательно, словосочетание «филькина

безопасность» крайне негативно оценивает ситуацию и тех, кто должен был давно определить критерии информации, от которой надо защищать детей.

В том случае, если заголовок образован на основе логоэпистемического выражения, его основные и дополнительные смыслы способствуют формированию имиджа не явно, а в латентной форме, через скрытое сопоставление, обладающее не менее сильной экспрессивностью.

Так, публикация в «Новой газете» «Голова профессора Саввы» с подзаголовком «Игры в “американских шпионов” и Олимпийские игры: зачем Краснодарское УФСБ решило посадить лучшего в крае эксперта по межнациональным конфликтам?»^[172]. Данный заголовок - это реминисценция названия известного фантастического приключенческого романа русского советского писателя-фантаста А. Беляева «Голова профессора Доуэля», прецедентность которого позволяет отнести его к логоэпистемам. Ассоциация с героем этого романа не предвещает, по мнению автора публикации, ничего хорошего для эксперта по межнациональным конфликтам, от которого, вероятно, может остаться только одна «говорящая голова».

Таким образом, реминисцентные, логоэпистемические заголовки современных публикаций в СМИ являются очень эффективным средством формирования имиджа, так как:

- во-первых, привлекают через интертекстуальные связи информационно-экспрессивную составляющую культурного контекста прецедентных слов, словосочетаний и высказываний;

- во-вторых, делают это скрыто, опосредованно, что позволяет увеличить общую силу воздействия, сформировать устойчивое общественное мнение массовой аудитории, оставаясь в границах этических рекомендаций журналистского творчества.

Таким образом, интертекстуальный компонент заголовка определяет его креативное задание, которое реализуется в виде возникновения оценочной семантики позитивного или негативного характера.

3.3.