ФОРМАЦИОННАЯ ПРИРОДА КОЧЕВОГО ОБЩЕСТВА: ПРОБЛЕМА И МЕТОД

Р. Б. Сулейменов (Алма-Ата)

Еще до эпохи Великих географических открытий судьбы исторического развития стран и народов, циви­лизаций и государств в определенной степени зависели от правильных взаимоотношений с номадами.

венно-моральных идеалов и представлений. Вследствие этого, говоря о степени и характере воздействия номадов на мировую периферию, необходимо учитывать природу общественных отношений в кочевых обществах. Можно, конечно, как Гегель, придерживаться традиционного взгляда на номадов, что «... часто они собираются боль­шими массами и благодаря какому-нибудь импульсу приходят в движение. Прежде мирно настроенные, они внезапно, как опустошительный поток, нападают на культурные страны, и вызываемый ими переворот не приводит ни к каким результатам, кроме разорения и опустошения. Такие движения народов происходили под предводительством Чингисхана и Тамерлана: они все растаптывали, а затем опять исчезали, как сбегает опу­стошительный лесной поток, так как в нем нет подлин­ного жизненного начала» ¹. Однако это, скорее, эмоцио­нальное положение, вполне допустимое на начальных этапах истории науки, вряд ли оправдано сейчас и не только потому, как образно выразился еще И. Г. Гердер, что «историк человечества должен на все смотреть не­предвзято и обо всем судить бесстрастно, как сам творец нашего рода или как гений земли» ^[192][193], но и в силу необ­ходимости реконструкции в наиболее адекватной форме самого реального исторического процесса, т. е. восста­новления истины. И здесь важно предельно объективно исследовать всю совокупность и целостность природы кочевого мира, феномен номадизма во всей его много­гранности и противоречивой сложности.

В кочевниковедческой историографии прослеживает­ся чрезвычайно много концепций исторического развития кочевых обществ, характеризующихся нередко диамет­рально противоположным подходом к оценке и харак­теристике общественного строя номадов ^[194]. В результате неоднозначного подхода к изучению рассматриваемой проблемы уже в раннее время проявились существенные

разногласия в понимании природы производственных от­ношений в среде номадов. В противовес широко быто­вавшему мнению о том, что кочевники — это дикость, варварство, войны, беспрестанная агрессия и экспансия, отсталость, грязь и нищета, — представителем классиче­ской политэкономии А. Смитом была высказана весьма плодотворная мысль: поскольку скот рано перешел в частную собственность у кочевников, то соответственно должна была бы ускориться имущественная и социаль­ная дифференциация, создавались предпосылки для об­разования политических институтов^[195]. Однако эта рацио­нальная идея потонула в море бытописаний, проецирую­щих современный уровень общественных отношений на кочевников, и однозначных оценок, жестко постулирую­щих господство патриархального строя и родового укла­да в среде номадов. Вследствие этого проблема харак­теристики социально-экономических отношений, по существу, никогда не стояла в полный рост перед рус­ской дореволюционной историографией, как, впрочем, и перед зарубежной. И если отдельные аспекты данной проблемы и затрагивались кем-нибудь из кочевникове- дов, то это в основном были эпизодические ремарки по ходу описания хозяйственных занятий, родоплеменного состава и расселения номадов, сословной структуры об­щества. Так, например, выдающийся русский этнолог Н. А. Аристов, анализируя этническую историю тюрк­ских народов, писал: «история государств тюркских ко­чевников... показывает, что возникали они вследствие усиления одного из племен, во главе которого стояли храбрые, умные и счастливые в своих предприятиях ро­доначальники, успевшие подчинить своему влиянию ро­ды своего племени и покорить остальные племена» ^[196].

■ Лишь в начале XX в. наметился интерес к изучению рассматриваемой проблемы. Исследователи, в целом признавая сословную дифференциацию кочевого общест­ва, полагали, что номады не могли выйти за пределы родового уклада и системы патриархальных отношений. Пожалуй, только П. П. Румянцевым была высказана мысль о том, что «... в социальном строе киргиз (каза­

хов. — Авт.), как он сложился в XV—XVIII столетиях, наблюдается два противоположных начала: патриар­хально-родовое и феодальное. Последнее, однако, про­являлось только в первичных формах»^[197][198]. Аналогично может быть оценена и, синхронная русской, дореволю­ционная зарубежная историография. Например, Г. Щурц в своих этюдах по Средней Азии, опубликованных в «Истории человечества» под редакцией Г. Гельмгольца, писал о номадах: «Сам он (кочевник. — Авт.) не создает культуры, но косвенным образом способствует ее про­грессу, уничтожая границы между различными страна­ми и создавая мировые государства, бесконечный гори­зонт которых воскрешает идею о единстве человеческого рода даже там, где эта идея, казалось, совсем заглохла вследствие политической раздробленности и самодоволь­ства. В конечном результате, разумеется, всегда оказы­вается, что накопленный труд бесчисленных поколений, поскольку он воплотился в культуре, сильнее необуздан­ной энергии кочевников; и даже самый дикий степной народ в конце-концов вынужден склониться перед властью мысли и незаметным давлением высшей куль­туры» ¹. Иначе говоря, изучением природы обществен­ного строя кочевых народов наука вплоть до начала XX в. фактически не занималась, поскольку данная про­блема не была включена в круг научных интересов ис­следователей XVIII—XIX вв.^[199]В основном обсуждался вопрос о культурном значении номадизма и его роли в истории всемирной цивилизации. В целом мы вправе констатировать высокомерно-пренебрежительное ди­скриминационное отношение к кочевникам, результи­рующим которого являлись сентенции, наподобие ут­верждения В.

В 20—30-е гг. нашего столетия внимание ученых на­

чинает концентрироваться на проблеме формационной характеристики кочевых обществ. Это было обусловлено динамикой социального развития нашей страны и осо­бенностями становления материалистического понима­ния предмета истории. В начале 30-х гг. в противовес точке зрения о бесклассовости номадных обществ фор­мируется гипотеза о феодальном характере обществен­ных отношений у кочевников. В этот период фиксирова­лись две основные модификации этой гипотезы. По мнению известного монголоведа академика Б. Я. Влади- мирцова, автора концепции «кочевого феодализма», в основе социальной дифференциации номадов находились отношения собственности на землю^[201][202]. В основе его ис­следования лежит весьма спорная методологическая по­сылка о том, что закономерности социального развития оседло-земледельческих обществ могут быть наложены на кочевые социумы.

Несколько иначе к решению данной проблемы подо­шел С. П. Толстов. Он провел сравнительно-сопостави­тельный анализ, проецируя отдельные характеристики на кочевников, и пришел к выводу, что в основе феодаль­ных отношений у номадов находились отношения собст­венности на скот, обусловившие специфику системы производственных отношений в кочевых обществах ¹¹. Вместе с тем С. П. Толстов изложил концепцию обя­зательного прохождения кочевниками стадии рабовла­дельческого общества, которая в дальнейшем не получи­ла сколько-нибудь веских аргументов ^[203].

В последующее время указанные гипотезы Б. Я. Вла- димирцова и С. П. Толстова о природе феодальных от­ношений в кочевой среде получили свое дальнейшее раз­витие и приобрели полемическую направленность. Раз­межевание этих двух концепций, обострившееся на ру­беже 40—50-х гг., привело к Ташкентской дискуссии 1954 г.

а на другом — сконцентрировались сторонники концеп­ции о преобладающей роли отношений собственности на землю (Л. П. Потапов, Н. Г. Аполлова, М. Б. Ахинжа- нов, С. 3. Зиманов, А. Е. Еренов, А. И. Першиц и др.)-

Критикуя своих оппонентов, С. Е. Толыбеков некото­рое время спустя писал: «Догматический подход к опре­делению сущности социально-экономических отношений патриархально-феодального кочевого общества, который в своей основе не содержит ни грана историзма, ни гра­на исторической реальности, мешает изучать многооб­разную жизнь, он заводит научную мысль в тупик, стре­мясь все втиснуть в одну известную схему. Основа для догматического подхода была заложена акад. Владиг мирцовым в его ошибочной теории «кочевого феодализ­ма», существо которой состоит в игнорировании значе­ния преобладания в обществе того или иного вида мате­риального производства»^[204].

В 50—60-е гг. появляется серия монографических ис­следований^[205], в которых исследователи были единодуш­ны в том, что наиболее приемлемым термином для ха­рактеристики общественных отношений у номадов является термин «патриархально-феодальные отноше­ния», который прочно и надолго вошел в понятийный аппарат кочевниковедения. Большая часть исследовате­лей поддерживала точку зрения о доминирующей роли отношений собственности на землю в системе обществен­ных отношений в кочевой среде, и казалось, что еще немного, еще один-два аргумента ■— и бастион их оппо­нентов рухнет ^[206].

Но история мировой науки полна парадоксов: когда та или иная, казалось бы, полностью доминирующая научная концепция достигает «вершины», своего взле­

та, то именно в заоблачных высях начинают шаг за шагом обнаруживаться ее слабости и упущения. Про­цесс отступления бывает чрезвычайно болезненным и сопровождается всплесками реанимации и оживления.

В 60-е гг. в связи с углубившейся дискуссией о фор­мационной природе азиатских обществ и о правомер­ности пятичленной схемы общественного развития (пер­вобытность — рабовладение — феодализм — капита­лизм— коммунизм) ^[207]вновь на повестку дня был постав­лен вопрос о характере производственных отношений у номадов. Вновь реанимируется точка зрения о бесклас- совости кочевых обществ. Особенно последовательно этот тезис отстаивается за рубежом. У нас в стране так­же постулировалась гипотеза об отсутствии у номадов классовых форм дифференциации ^[208].

Некоторые исследователи, в частности Г. Е. Марков, полагали, что социальные отношения в среде кочевни­ков, скорее всего, можно охарактеризовать как «дофео­дальные» (понятие, предложенное А. И. Неусыхиным ^[209])., поскольку имущественная и сословная дифференциация не выкристаллизовывалась в систему феодальных отно­шений, тем более, что у номадов преобладали отноше­ния собственности на скот, а не на землю^[210]. Одновре­менно постулировались концепции азиатского, кабаль­ного, даже рабовладельческого способов производства.

На следующем этапе развития кочевниковедения формируется несколько концепций, неоднозначно трак­

тующих формационную природу номадных обществ. Значительная часть исследователей продолжает поддер­живать и разрабатывать концепцию феодальных отно­шений. Однако сторонники этой точки зрения как у нас в стране, так и за рубежом расходятся и порой сущест­венно по целому ряду вопросов. Наиболее ортодоксаль­но настроенная часть исследователей продолжала по- прежнему дебатировать вопрос о том, что же является основным общественным отношением в среде номадов: отношения собственности на землю или на скот. Одно­временно обсуждался вопрос о стадиальной характе­ристике кочевого общества: начальная стадия феода­лизма— развитие — зрелая стадия и т. д. Так, С. Е. То- лыбеков продолжал отстаивать патриархально-феодаль­ные отношения с доминантой отношений собственности на скот, И. Я. Златкин — преобладающую роль отно­шений собственности на землю и возможность достиже­ния номадами развитых феодальных отношений и т. д.^[211]Близкую позицию занимают авторы «Истории Казахской ССР в пяти томах», постулирующие эволюцию и разви­тие феодальных отношений на основе земельной собст­венности» ^[212].

Вместе с тем наметились и другие пути решения про­блемы. Наряду с гипотезой о патриархальной природе, бесклассовости кочевых обществ сформировались кон­цепции, постулирующие принадлежность номадных со­циумов к азиатскому способу производства, раннеклас­совым отношениям ^[213], предклассового характера кочевых обществ ^[214], особого кочевого варианта ^[215]и т. д. Главным аргументом сторонников этих суждений являлось отсут­ствие, по их мысли, отношений собственности на землю, господство отношений собственности на скот, экспансио­нистская сущность их социальной природы, возможность господства лишь на базе оседло-земледельческих об­

ществ. При этом жестко проводился тезис о неправомер­ности перенесения модели общественного развития, вы­работанной на основе изучения оседло-земледельческих народов, на кочевое общество. С последним тезисом, ви­димо, следует согласиться, поскольку особый способ труда рождает особый способ производства. Это положе­ние получило в настоящее время новые доводы, придаю­щие ему научно аргументированный характер.

Таким образом, в кочевниковедческой историографии прослеживается наличие множества концепций об исто­рическом развитии кочевых обществ. Дореволюционная русская историография (впрочем, как и зарубежная ли­тература) характеризует общественные отношения в среде номадов как недостаточно дифференцированные, патриархальные по своей сущности. При этом основным аргументом зачастую является тезис об отсутствии част­ной собственности на землю, государственности и преоб­ладании обычноправовых норм. В советской историо­графии, пожалуй, наиболее неоднозначной, имеют место порою диаметрально противоположные концепции ста­диальной характеристики общественного строя нома­дов — от бесклассовых до развитых феодальных отноше­ний. Особняком стоят построения о номадном способе производства и рентном обществе. Имевшие место как у нас в стране, так и за рубежом дискуссии о специфике общественного строя кочевников не способствовали фор­мированию и сложению какой-либо целостной концеп­ции, а лишь усугубили поляризацию научных суждений и гипотез. Думается, что это объясняется не только не­совершенством методики исследования или наметившим­ся в последнее время пересмотром ряда общетеоретиче­ских положений, но прежде всего незначительной сте­пенью изученности очень многих сторон жизни кочевого ■общества. Попытки искусственного моделирования об­щественного строя номадов себя не оправдали. Неодно­значная оценка социального строя в кочевых обществах в значительной степени связана и с отсутствием четких дефиниций таких понятий, как «феодализм», «раннеклас­совые отношения», «азиатский» способ производства, «номадное» общество и т. д. Все это существенно затруд­няет адекватную интерпретацию социально-экономиче­ских процессов в среде номадов. При этом углубляются расхождения во взглядах ученых на природу и характер

7-11 97

развития в целом докапиталистических обществ.

Однако следует подчеркнуть, что остается все еще неясным целый комплекс вопросов, имеющих первосте­пенное значение при решении проблемы формационной природы кочевых обществ. В существующей историогра­фии достаточно четко прослеживается тенденция —ви­деть основное противоречие функционирования номадных социумов в противоречии между общинной собственно­стью на землю и частной собственностью на скот ^[216]. Именно при обсуждении этого вопроса было много спор­ного. Одни авторы начисто опровергали наличие какой- либо, даже общинной, собственности на землю^[217], что представляется по меньшей мере ошибочным и априор­ным постулатом. Другие полагали, что факт регулиро­вания системы кочевания и распределения пастбищ­ных угодий свидетельствует о частном землепользовании и землевладении^[218]. Еще дальше в своих рассуждениях пошел И. Я. Златкин, постулируя феодально-крепостни­ческие порядки в кочевой среде ^[219]. «Если следовать за рассуждениями И. Я. Златкина, — пишет Г. Е. Мар­ков, — то придется признать, что как на старых местах расселения, так и на новых рядовые скотоводы сами закрепощали себя и обращали свои кочевья в феодаль­ные владения. История монголов этого времени не знает выступления рядовых скотоводов против существующих правил землепользования... Но правила землепользова­ния оставались неизменными, так как основывались не на феодальном праве, а определялись спецификой кочев­ничества, выражавшейся в общинно-кочевом пользова­нии пастбищами» ^[220].

Следует в этой связи заметить, что как те, так и дру­гие участники дискуссии неправы. Сейчас уже пред­ставляется очевидным, что противоречие между общин­ным землепользованием и частной собственностью на скот скорее формальное, ибо в самом производственном

процессе оно преодолевалось и происходило перетекание одного свойства в другое. «Неравенство в отношении к земле п пастбищам у кочевников выражалось в иных экономических категориях — в пользовании и владении. Во-первых, богатый скотовладелец кочевал больше и дальше и, следовательно, использовал большее количе­ство пастбищной территории, чем его бедный сородич и соплеменник. Во-вторых, кочевая аристократия осущест­вляла контроль над использованием и распределением пастбищ, водных ресурсов и земли, определяла маршру­ты и сроки перекочевок и т. д. и при этом, с одной сторо­ны, оставляла за собой лучшие участки, а с другой — получала нефиксированную ренту, рассматривавшуюся обычным правом как компенсация за организационно­управленческую деятельность»^[221]. В последнее время было показано, что система частной собственности на скот посредством объективной трансформации качест­венно-видового состава стада совершенно объективно обусловливала фактическое вовлечение земли в сферу частнособственнических отношений ^[222]. Вследствие этого можно считать очевидным, что опосредствованно част­ной собственности на скот земля также становилась объ­ектом частной собственности. Поэтому противоречие между общинным землепользованием и частным ското- владением снимается как кажущееся и несущественное.

Однако несмотря на это остается неясным вопрос о сущности отношений собственности, основном и исход­ном производственном отношении, основном противоре­чии— движущей силе общественного развития кочевых народов. Рядом исследователей в этом плане делается упор на военную природу номадизма, беспрестанно пов­торяется тезис об экспансионизме, грабежах и нашест­виях. Это, по мысли сторонников данного подхода, обу­словливается экстенсивной сущностью кочевого хозяйст­ва, диктующей развитие вширь, за счет увеличения пастбищных территорий, а отсюда вытекает извечная агрессивность и политика конфронтаций. История кочев­ничества — это история постоянных войн с оседлыми земледельческими странами, полагают эти авторы. Не­которые исследователи идут еще дальше, полагая, что поскольку у кочевников нет письменности, то их историю

надо изучать через историю их взаимоотношении с со­седними народами оседло-земледельческих регионов ^[223], т. е. через историю воинских столкновений и стычек. Думается, что со сторонниками этой точки зрения нельзя согласиться. Конфронтация двух миров объясняется со­циально-классовыми противоречиями, а не какой-то из­начально присущей номадам агрессивностью. Не войны, а мирные и добрососедские отношения преобладали в их взаимоотношениях; возникавшие время от времени столкновения обусловливались экспансионистскими устремлениями господствующих классов как оседло­земледельческих, так и кочевых обществ. Думается, что подмена предмета кочевничества как интегральной це­лостности одним из многих аспектов этой сложной про­блемы, таким, как войны, является попыткой ее упро­щения, стремлением поиска хотя бы какого-нибудь отве­та на существующий во всем мире интерес к феномену номадизма.

Нельзя понять природу номадизма лишь через фор­мы взаимоотношений кочевников с соседними народами, тем более если видеть в них лишь средоточие сил зла. Достаточно вспомнить походы древнерусских правите­лей против половцев, китайских императоров против сюнну, среднеазиатских ханов против казахов и т. д. Агрессивная, экспансионистская сущность оседлых го­сударств налицо.

Основным препятствием на пути решения вопроса о собственности на основные средства производства явля­ется то, что кочевниковеды, сосредоточив все силы на таких вопросах, как войны, государство, род, племя, ге­неалогическая структура, упустили экономические и со­циокультурные аспекты проблемы, определяющие ее сущностное содержание. Ученые еще очень слабо пред­ставляют себе основные механизмы функционирования системы материального производства, ее взаимодействия со средой обитания и воздействия природных ресурсов на социально-экономические процессы. Фактически про­цесс производства являлся предметом специального ис­следования в работах в основном русских дореволюцион­ных авторов (см., например, сериал «Материалов по кир­гизскому землепользованию»), в последующее время —

исследователей 20-х гг., а в последние годы представлен лишь в монографиях отдельных кочевниковедов ^[224]. Этого явно недостаточно, нужны широкомасштабные поиски в данной сфере научного познания, значительное расши­рение исследования системы материального производ­ства.

Другой сложный вопрос — социальная организация кочевого общества, которую часто упрощенно представ­ляют в виде семейно-родственной либо генеалогической организации ^[225]. В действительности социальная органи­зация охватывала сложную совокупность различных элементов и систем общественных связей ^[226].

Неясна и типология кочевого хозяйства. Подразделе­ние на кочевников, полукочевников представляется ис­кусственным, поскольку плохо согласуется с требовани­ем комбинируемое™ признаков и прежде всего в аспекте экологических факторов. В настоящее время в основу классификации кладутся такие признаки, как наличие или отсутствие земледельческого хозяйства, ремесла, торговли, стационарного жилища, видовой состав стада (удельный вес крупного рогатого скота и др.). Но все эти признаки находятся на поверхности, они носят фор­мальный характер и не характеризуют внутренней сущ­ности номадизма. Основная задача типологических ис­следований— вскрыть содержательную сторону явления. Здесь также важны активные исследовательские усилия по изучению природы номадизма.

Наиболее слабым звеном в исследованиях кочевнико­ведов является то, что в основу социально-экономиче­ской, классовой дифференциации общества кладутся сословные признаки, являющиеся по своей сути вторич­ными, производными. Например, в состав господствую­щего класса казахского общества априорно по сословно­му признаку включаются сословия султанов (торе), ко­жа, биев, батыров, аксакалов (старшин) и др. Иначе говоря, социальный анализ подменяется сословным.

Главным, на наш взгляд, является вопрос о методе исследования формационной природы кочевого общест­ва. В этой связи следует прежде всего твердо осознать, что до тех пор пока в основу изучения проблемы, иссле­довательского поиска не будет положен логико-диалек­тический метод — метод восхождения от абстрактного к конкретному — все наши постулаты останутся простым комментированием данных исторических, археологиче­ских источников. Речь идет о совершенствовании мето­дологической базы научного поиска.

Изучение проблемы кочевничества невозможно при опоре только на письменные источники. Практика науч­ных исследований свидетельствует, что наилучших ре­зультатов добиваются те ученые, которые работают на междисциплинарном уровне. Примером тому могут слу­жить работы академика В. П. Алексеева, отличающиеся фундаментальным подходом к решению глобальных про­блем всемирно-исторического процесса, высокой культу­рой научного мышления^[227].

Следует также уточнить соотношение синхронных и диахронных методов исследования. Решение этого вопро­са имеет принципиальное значение, поскольку непонима­ние различий в этих методах научного поиска приводит к путанице понятий и категорий, смещению акцентов в научных исследованиях. Можно считать очевидным, что синхронное исследование сущности той или иной пробле­мы, т. е. логико-диалектический метод, должно предва­рять исследования диахронного характера. Слабым местом большинства исторических работ является их ориентация на диахронный подход, который бывает про­дуктивным лишь после широкомасштабных синхронных исследований. Преимущества такого подхода были убе­дительно доказаны в фундаментальных трудах К. Марк­са, в которых диахронный метод — лишь иллюстрация и средство движения мысли к логико-диалектическим суждениям и выводам.

Другим ключом к изучению рассматриваемой пробле­мы является последовательное применение системного метода, раскрывающего не просто структурную органи­зацию системы, но и свойства и функциональные связи составляющих ее элементов. Это позволяет значительно интенсифицировать кочевниковедческие исследования.

II.