НОМАДЫ И ДРЕВНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ: ДИНАМИКА И ТИПОЛОГИЯ ВЗАИМОДЕЙСТВИЙ

В. М. Массон (Ленинград)

Противопоставление кочевых племен и оседлых цивилизаций, которое еще сейчас проглядывается в пси­хологии многих исследователей, по существу, является наследием античной эпохи.

Внимательный анализ обширных материалов застав­

ляет все больше склоняться к тезису не о противопостав­лении, а о взаимодействии мира оседлых оазисов и ко­чевой и полукочевой степи. Это взаимодействие было различным: то конструктивным, то несущим неисчисли­мые беды и разрушения. Оно проявлялось в самых раз­личных формах — от торговли до распространения мод и обычаев, играло огромную роль в процессах этногене­за и глоттогенеза и, что особенно важно подчеркнуть, затрагивало обе стороны. Эти взаимодействия менялись во времени, различные исторические эпохи накладывали на них свой неповторимый отпечаток. Эквилибрирующая макросистема то пребывала в гомеостазисе, то прерыва­лась катастрофами. Однако именно рассмотрение двух культурных миров как взаимодействующих величин, а не феноменов полной изоляции открывает новые возмож­ности более углубленного анализа.

Источников для соответствующих разработок у нас и много, и мало. Мало, потому что мы имеем только от­рывочные фразы греческих и римских авторов, относя­щиеся к номадам Азии, при этом на них нередко лежит отсвет антитезы эллинов и варваров. Много (а для территории СССР, можно даже сказать, исключительно много) археологических материалов, но их адекватное прочтение порой более трудное дело, чем дешифровка хараппских надписей или письма ронго-ронго.

Как известно, Гарден и его сторонники говорят — и вполне справедливо — о происхождении по меньшей, ме­ре четырех стадий от живой культуры или исходной по­пуляции (По) до изученной популяции (∏ι). При этом — и это также справедливо — при каждом переходе проис­ходит потеря информации. При скудости такой инфор­мации и примитивности ее чисто археологической типо­

логической организации вполне можно получить на последней стадии практически новую информацию. Поэтому наряду с поисковыми работами над блоком логики исторических реконструкций не менее важно си­стематизировать и типологизировать массовый археоло­гический материал, выделять устойчивые археологиче­ские реалии, силу их связей и взаимодействий. Это создаст более надежный информационный банк для последующего объяснения. Одновременная работа на всех уровнях только облегчит прогресс в археологии, которого мы все так желаем, особенно после того, как сциентисты обрушились на историю с упреком (в кото­рый раз), что это — не наука, а литература.

При интерпретации археологических материалов как тяготеющих к одному из двух миров, рассматриваемых нами, немаловажное значение будет иметь реконструк­ция образа жизни. Кочевая и полукочевая экономика породила принципиально новый образ жизни. Это тип жилища, разборного и легко переносимого; специфиче­ские виды посуды, специфические как по материалу (предпочтение кожаных и деревянных изделий), так и по формам (корытца и подносы часто на ножках, изде­лия шаровидной формы и другой удобной для транспор­тировки) ; типы одежды — от мягкой бескаблучной обу­ви и шаровар до поясного ремня, характер которого часто носит престижно-знаковую функцию.

В таком аспекте рассматриваемой проблемы, как эпохальная изменчивость взаимодействий, решающее значение играет социально-экономическое развитие обеих зон, стирание между ними различий высокого ран­га, называемых советскими исследователями «форма­ционными». Можно выделить два важнейших события в древней истории степной зоны Евразии, имевшие гло­бальное значение для общего прогресса: сложение куль­тур степной бронзы как предтечи собственно номадов и появление кочевого и полукочевого социокультурного комплекса, для которого в советской литературе утверди­лось понятие «эпоха ранних кочевников».

Эпохе активного взаимодействия, и взаимовлияния

кочевников и древних цивилизаций предшествовал в зо­не степей длительный период развития пастушеских и скотоводческо-земледельческих обществ. Они не только были непосредственной предтечей номадов, но сами на­ходились в теснейших взаимодействиях с соседями ино­го культурно-хозяйственного типа — раннеземледельче­скими обществами и древними цивилизациями. В тот период в степной зоне Центральной Азии стали форми­роваться комплексы типа культур степной бронзы, в основном связанные с андроновской культурной общ­ностью. Их сложение шло преимущественно путем спон­танной трансформации, на местном неолитическом суб­страте. Сейчас появляются интересные материалы, ри­сующие этапы такой культурно-хозяйственной трансфор­мации. Так, на севере Казахстана раскопано поселение Ботай конца IV — первой половины III тыс. до н. э. Его кремневые орудия, так же как и жилища земляночного типа, в принципе наследуют неолитические традиции. Вместе с тем подавляющее большинство костных остан­ков принадлежит лошади. Выделен и тип архаических костяных псалий. Скорее всего это — оседлые коневоды, но такая избирательная хозяйственная ориентация как бы предвосхищает позднейшую специализацию.

Для начальной поры палеометалла взаимодействия с древними цивилизациями юга (а в Южном Туркмени­стане это цивилизация Алтын-депе) в основном связаны с культурно-технологическими заимствованиями, прав­да, они скорее постулируются исходя из общей ситуации, чем аргументированно подтверждаются анализом кон­кретного материала. Речь идет о заимствовании домести- цированных сортов злаков и пород скота, кроме, видимо, лошади, местный генезис которой наиболее вероятен.' Южное происхождение имеют скорее всего и первые навыки металлургии, но трудно судить, восходят ли они к среднеазиатскому очагу или к традиционному центру взаимодействия на степные племена Восточной Евро­пы— культурам Кавказа. Такая направленность взаимо­действий во многом определялась формационно разно­уровневым положением контактирующих обществ. Не исключено и проникновение с юга на север отдельных объектов, возможно, обусловленное их высокими потре­бительскими качествами или престижно-знаковой на­грузкой.

Весьма примечательно формирование в среде племен

андроновского круга устойчивого образа жизни, связан­ного с оседлым придомным скотоводством, сочетающим­ся, возможно, локально дифференцированно, с архаиче­скими формами земледелия. Налицо та же стабильность, которую можно было видеть на Ботае, но уже на новом витке развития. Об этом свидетельствуют типы жи­лищ — большие, фундаментальные землянки, а затем и наземные жилища. Кожаная бескаблучная обувь, не­которые виды одежд и сложение традиции женских украшений составляют исходный пласт раннекочевниче­ского культурного комплекса. Показательна и опреде­ленная культурно-хозяйственная эволюция, наблюдае­мая в ряде локальных подразделений этой культурной общности. Если первоначально явное предпочтение в стаде отдавалось крупному рогатому скоту, то посте­пенно роль овцы и лошади возрастала. Нередки находки костяных псалий для мягких удил. О переменах в обра­зе жизни, становившемся более подвижным, косвенно может свидетельствовать и глиняная посуда — появи­лись круглодонные и шаровидные формы, более удоб­ные для транспортировки.

Развитие скотоводства как экономическая стратегия при данном уровне динамики производительных сил было оптимальной формой эксплуатации зоны степей и полупустынь с их высокопродуктивными кормовыми угодьями. Есть основания полагать, что развивалась и форма полукочевого скотоводства. Во всяком случае, обнаружение могильника высоко в горах Киргизского Тянь-Шаня указывает на вертикальные передвиже­ния. Прогресс различных форм скотоводства способст­вовал развитию относительно динамичных внутризональ- ных контактов, сам скот как легко отчуждаемое имущество открывал огромные возможности для насиль­ственного перераспределения прибавочного продукта. Все это, как и социально-политический прогресс, вело к развитию в обществе военной функции. Недаром многие поселения укреплены валами и рвами, а в металлообра­ботке налицо специализация оружейного дела. Археоло­ги Челябинска продолжают изучение района Синташта, где ранее был открыт некрополь скотоводческой знати с колесницами и культовыми конскими захоронениями.

Рядом с могильником обнаружены постройки, явно ука­зывающие на функцию идеологического и, видимо, воен­но-политического лидерства. Колесничие, вооруженные копьями с бронзовыми втульчатыми наконечниками, со­ставляли скорее всего элиту и основную ударную силу общества. Высказывалось даже мнение, что обширные пространства, занятые памятниками андроновского ти­па, — это территория огромной военной конфедерации, обеспечивавшей политической ситуацией распростране­ние культурных моделей и эталонов. Последние, как сви­детельствуют раскопки гробниц иньских ванов с типич­ными конскими колесницами, распространены в сфере цивилизаций восточного типа.

Повышение мобильности и динамизм, с которыми было связано формирование и функционирование пасту­шеских обществ, создало условия для интенсификации миграционных процессов, в том числе идущих в направ­лении с севера на юг.

Второй переломный момент в истории обществ, ос­воивших зоны степей, полупустынь и горных пастбищ, наступил с формированием собственно номадов или кочевнических обществ. Кочевое и полукочевое ското­водство стало наиболее эффективным способом хозяйст­венной деятельности. Однако в целом в региональном масштабе экономика осталась комплексной, кочевое и полукочевое скотоводство сочеталось с оседлым СКОТО­

водством, разными формами земледелия. Последние ис­следования киргизских археологов показывают, что во­дами Иссык-Куля затоплен крупный сакский центр, возможно, сакская столица. В ней, судя по обнаружен­ным орудиям труда, были широко распространены обра­ботка руды, металлургия и обработка зерна. В составе стада (во всяком случае, во многих районах) главное место занимали овцы (недаром греческий автор Хэрил характеризует саков как овечьих пастухов). Не исклю­чена и коневодческая специализация, так как известны два типа логцадиных пород — табунные малорослые, быстро накапливающие вес, и высокорослые строевые скакуны.

Раннекочевнические культуры в целом формирова­лись на местной основе, хотя археологи далеко не везде убедительно установили цепочки генетической типологии. Налицо явно спонтанная трансформация. В результате появился новый эпохальный тип культуры, образовав­ший целый ряд региональных и локальных формопрояв- лений. Для Восточной Европы показателен региональ­ный скифский тип раннекочевнических культур. Для Азии, видимо, можно говорить о региональном сакском типе как понятии более широком, чем собственно сак­ская культура, объединяющая скорее всего ряд конкрет­ных археологических комплексов, в первую очередь — Семиречья. Утверждался новый образ жизни с соответ­ствующим набором типов артефактов — конской упря­жи, оружия, посуды, приспособленной для постоянных пространственных перемещений. Деревянные чаши, блю­да, ступки, столики неоднократно встречаются при раскопках в тех случаях, где почвенные условия позво­ляют сохраниться этим объектам. Среди глиняных сосу­дов преобладают приземистые, шаровидные, удобные для перевозки. В элитарной субкультуре, как показали раскопки Иссыка, налицо и ремесленная гончарная по­суда, полученная из областей древних цивилизаций.

Новый образ жизни дал толчок к развитию инициа­тивных обществ большого творческого потенциала, к созданию материальных и духовных ценностей, вошед­ших в сокровищницу мировой культуры. В этом легко убедиться, посетив соответствующие музейные экспози­ции, в том числе и в Алма-Ате. Кочевой мир на первых порах, благодаря физической и психологической мобиль­ности номадов, стал важным фактором динамичного

и импульсивного развития. Недаром в дошедших до нас руинах его символом стали стремительные фигуры жи­вотных, сцены их борьбы и противостояния. Новый уро­вень технического обеспечения позволил совершить подлинный скачок в сфере коммуникабельности. Грани­цы мира как бы расширились, новые моды и эталоны почти мгновенно распространились на огромных терри­ториях. Развитие военной функции, столь выразительно проявившей себя у племен степной бронзы, теперь сыгра­ло огромную роль в социальной эволюции, политической истории и повседневной жизни, по существу, органиче­ски вошло в образ жизни. Кардинальные изменения произошли в социально-политической сфере. Здесь шло формирование общества сложной социальной стратифи­кации, очевидна институализация власти, образование военных объединений государственного или протогосу- дарственного типа.

Все это в корне изменило межзональные взаимодей­ствия. Формационное положение номадов и древних ци­вилизаций как обществ раннеклассовых или обществ, идущих по этому пути, существенно сблизилось. Меха­низм взаимодействия теперь не ограничивался эпизоди­ческими хозяйственными и культурными контактами и просачивающейся миграцией (сохранились доказатель­ства регулярного обмена, массового и практически еди­новременного перемещения масс населения в условиях нового уровня военно-политической организации). В ре­зультате компоненты взаимодействующих культур вы­ступали как составные элементы стимулированной транс­формации. Воздействие традиций оседлых оазисов Средней Азии подтверждается существованием на се­верных окраинах одной из раннекочевнических культур Южной Сибири — татарской. Типичным примером взаи­модействия в оседлой среде стимулированной и спонтан­ной трансформации служит кушанский культурогенез: воздействие или прямой перенос кочевнических эталонов здесь проявился в целом ряде сфер — от бытовой посу­ды до одежды, погребальных обрядов и эстетических нормативов.

Стандартные наборы оружия, конно-стрелковая так­тика, новые художественные концепции — все это ока­зывало глубокое влияние на древние цивилизации. Ви­димо, не меньшим было обратное воздействие в сфере духовного производства, насколько можно судить по

данным о сакской идеологии. Воздействия со стороны древних цивилизаций на древнекочевническую среду ох­ватили и социально-политическую сферу, где утвержда­лась письменность и некоторые формы социальных ин­ститутов, соответствовавших достигнутому в этой среде уровню социально-экономической эволюции. В этниче­ской истории Средней Азии с наступлением эпохи ран­них и древних кочевников стало играть большую роль не только само возрастание масштабов передвижения масс населения, но и воздействие (во всяком случае, в сфере глоттогенеза, а возможно, и в образе жизни) тако­го фактора, как политический суверенитет. Археологи­ческие комплексы древней Средней Азии дают ряд при­меров такого культурного синтеза, который на уровне артефактов вполне ощутимо может быть установлен типологическим анализом. Хорезм и его широкое окру­жение дает ему немало выразительных примеров. Сложнее обстоит дело с изучением процесса культурно­го синтеза в Фергане, где атрибуция оседлых и кочевни­ческих компонентов на уровне археологических типов остается крайне трудным делом, что, возможно, отра­жает уровень культурной интеграции. Вступив в тесное и постоянное взаимодействие, два мира теперь уже не могут быть восприняты в мировой истории как независи­мые феномены.