Типология скотоводческого ХОЗЯЙСТВА КОЧЕВНИКОВ ЕВРАЗИИ

Н. Э. Масанов (Алма-Ата)

Проблема типологии кочевого хозяйства — одна из наиболее актуальных в кочевниковедческой историогра­фии. Необходимость создания и научной разработки по­добной типологии определяется не только прикладными функциями науки, задачей которых является всесторон­няя классификация, систематизация и типологизация различных культурных систем и их структурных элемен­тов, но и теоретическими аспектами проблемы, т.

тодических вопросов историко-этнографической науки^[120].

Существующие в настоящее время типологии коче­вого скотоводческого хозяйства, на наш взгляд, не отве­чают тем главным требованиям, которые предъявляют современные научные исследования в области теории к типологическим схемам. «Типологический метод, — пишет А.

Рассматривая типологические построения в сфере кочевого хозяйства, следует указать на то, что они но­сят субъективный характер и не могут выйти за пределы этного аспекта проблемы. При этом в основу типологи­ческих схем кладутся по большей части таксономически второстепенные признаки, являющиеся, как правило, внешним проявлением каких-то более глубинных комби­наций признаков, а отсюда — не все типы этнографи­чески релевантны. В этом плане нам остается лишь кон­статировать исключительную множественность и проти­воречивость типологических построений, базирующихся

на весьма разнообразных сочетаниях признаков ^[123]. В этой связи можно указать на типологические схемы, основы­вающиеся на дифференциации по типам жилища (пере­носные, стационарные и т. д), по продолжительности и характеру кочевания, направленности и форме движе­ния (меридиональное, вертикальное и т. п. кочевание.), по видовому составу стада (наличие или отсутствие крупного рогатого скота и т. д.), по характеру хозяйст­венных занятий (наличие или отсутствие нескотоводче­ских занятий, в первую очередь — земледелия) и т. д. Следует также указать и на попытки диахронной типо­логии по видам кочевания: таборное, яйлажное и т.

рентные понятия, как «чисто кочевой», «полукочевой», «полуоседлый», «стационарный» типы и т. д. Все эти типологии не отвечают главному требованию типологи­ческих исследований: они лишены качеств системности и всеобщности; в их основу положен лишь какой-то один, по мнению данного автора — главный, но в действитель­ности вторичный и в известной степени формальный признак, либо комбинация произвольно подобранных признаков. Именно несовершенством методики и эмпи­рическим характером обусловливается множественность типологий, их противоречивость и несовместимость ком­бинируемых признаков.

На наш взгляд, в основу типологии кочевого ското­водческого хозяйства должен быть положен комплекс таксономически наиболее значимых и однопорядковых категорий систематики, отвечающих целому ряду кри­териальных условий, изофункциональных и изоморфных по своей природе ^[125]. При этом комбинирование типоло­гических признаков вполне допустимо осуществлять сквозь призму какого-то одного, бесспорно, культурно­значимого, признака, отвечающего требованиям все­общности, универсальности и вместе с тем простоты, ко­торый определяет самую возможность жизнедеятельно­сти кочевого общества. Поскольку признание примата системы материального производства в значительной степени конкретизирует и облегчает выбор такого приз­нака, то очевидно, что в основу типологической диффе­ренциации должен быть положен признак-условие, в наиболее последовательной форме отражающий процесс труда и в наибольшей степени влияющий на характер си­стемы материального производства, а следовательно, и на все стороны жизнедеятельности кочевого общества ^[126]. Вследствие этого встает проблема вычленения всеобще­

го признака-условия, качественное многообразие кото­рого определяет дифференцирующие и вместе с тем все­общие и универсально-системные свойства типологизи­руемого объекта ^[127].

Изучение историографии кочевого общества показы­вает, что имеют место излишняя «социализация» пробле­мы кочевничества, предание забвению экологических, биологических и экономических ее аспектов, т.

Недостаточность исследований в сфере базисных отношений привела к тому, что взамен искусственно сконструированной концепции «кочевого феодализма»

(академик Б. Я. Владимирцов) ^[131]в 50-е гг. была консти­туирована концепция «патриархально-феодальных отно­шений», предложенная, по сути дела, еще в дореволю­ционный период П. Румянцевым ^[132]и базирующаяся на противопоставлении так называемых пережиточных,, иногда понимаемых как трайбалистские, патриархаль­ных отношений (представляющих собой фактически слабодифференцированную структурную единицу со­циума) реально имеющему место неравенству в сфере распределения и потребления совокупного общественно­го продукта ^[133]. Иначе говоря, речь идет о таксономически неоднозначных элементах — социальной организации, главным образом ее морфологической структуре, и со­циально-экономических, производственных отношениях, особенно юридических отношениях собственности.

В 60-е гг. исследователи под влиянием широко раз­вернувшейся как у нас в стране, так и за рубежом дискуссии о природе докапиталистических способов про­изводства^[134] были вынуждены повернуться лицом к вопросу о правомерности сближения кочевой и оседло­земледельческой моделей общественного развития, на­ложения теоретической абстракции — феодализма — на социальный строй номадов ^[135]. Положительный поворот, наметившийся в 60-е и особенно последовательно в

70-е гг. прежде всего в работах Г. Е. Маркова, А. М. Ха­занова и других исследователей, однако, не привел к полному отказу от классических рецептов пятичленной схемы, догматизма «Краткого курса»¹⁸. Во многих рабо­тах по-прежнему продолжалось абстрактное «социоло­гизирование», основанное лишь на априорных постула­тах и умозрительных заключениях¹⁹.

В начале 80-х гг. с постепенным отходом от конъюнк­турно-политиканской критики, зачастую некорректной и научно необоснованной, так называемой теории «геогра­фического детерминизма», повлекшей за собой почти полный отказ от исследований в сфере взаимодействия естественно-природных и социально-экономических про­цессов, стало ясно, что без исследований в сфере гло­бальной экологии и экологического подхода невозможно правильно понять и полноценно изучить систему мате­риального производства ²⁰.

Процесс труда основывается прежде всего на исполь­зовании и преобразовании человеком естественно су­ществующих предметов и средств труда, образующих условия процесса производства, а в аграрных сферах — и средств производства, составляющих основу произво­дительных сил и определяющих характер и направлен­ность развития производственных отношений.

¹⁸ Крадин Н. Н. Социально-экономические отношения у кочев­ников в советской исторической литературе: Рук. деп. ВИНИОН 1987. № 29892.

¹⁹ История Казахской ССР с древнейших времен до наших дней: Алма-Ата, 1977—1979. Т. 1—3; и др.

²⁰ Анучин В. А. Географический фактор в развитии общества. М., 1982; Общество и природа; исторические этапы и формы взаимо­действия. М., 1981; Герасимов И. П. Экологические проблемы в прошлой, настоящей и будущей географии мира. М., 1985; Григорь­ев Ал. А. Антропогенные воздействия на природную среду по наблю­дениям из космоса. Л., 1985; и др.

²¹ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 19.

человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой» ^[136].

Очевидно и то, что в основе хозяйственно-культурной типологии (ХКТ), выдвинутой С. П. Толстовым и ка­питально разработанной М. Г. Левиным, Н. Н. Чебокса- ровым, Б. В. Андриановым и Я- В. Чесновым ^[137], имеющей огромное эвристическое значение, лежит прежде всего принцип дифференциации в формах и способах трудовой деятельности в различных экологических нишах, кото­рые объективно детерминировали специфику производ­ственной деятельности. В этой связи значительный ин­терес представляет понятие «антропогеоценоз», выдви­нутое академиком В. П. Алексеевым ^[138], под которым понимается симбиоз между хозяйственным коллективом и освоенной им территорией, а также сам коллектив в сочетании с эксплуатируемой территорией, характери­зующийся рядом функциональных связей, обеспечиваю­щих жизнедеятельность данной системы ^[139].

На наш взгляд, понятие «антропогеоценоз», сопостав­ляемое его автором с локальными вариантами того или иного хозяйственно-культурного типа, должно быть несколько уточнено, поскольку недостаточно дифферен­цированное применение термина «хозяйственный коллек­тив» приводит к смешению таких таксономически разно­порядковых категорий, как община либо индивидуаль­ное хозяйство (в формулировке В. П. Алексеева — элементарная единица хозяйства) и социум (в форму­лировке В. П. Алексеева — общественные объединения, интегрирующиеся на базе хозяйственной специфики и дифференциации). В этом смысле, по-видимому, речь должна вестись не об элементарных единицах хозяйст­ва, а о социумах, возникающих на основе хозяйственной специализации^[140]. Вследствие этого антропогеоценозы

должны рассматриваться в качестве симбиоза социума и освоенной ими территории, не являющихся при этом локальными подтипами хозяйственно-культурных типов. В таком понимании антропогеоценоз может рассматри­ваться в качестве культурно-природного комплекса с тенденцией формирования на его базе этнической общ­ности. Такого рода антропогеоценозами представляют­ся, например, казахский социум, производственная дея­тельность которого базировалась на ведении кочевого скотоводческого хозяйства, и ареальная зона Казахста­на ^[141], монгольский социум и территория Монголии, кир­гизский социум и территория Киргизии и т. п.

Отметим, что в своем современном звучании понятие антропогеоценоза таксономически не может быть сопо­ставлено с понятием ХКТ, поскольку в основу их выде­ления положены разнопорядковые критерии и признаки, структурные компоненты и системы инфосвязей. Сбли­жение указанных понятий не представляется научно оправданным. На наш взгляд, внутри ХКТ необходимо создание своей субординированной и иерархической по­нятийной структуры, согласно которой, например, внутри кочевого ХКТ может быть выделен локальный вариант кочевников ареальной зоны Казахстана, Монголии, Кир­гизии и т. и. На базе критериев, положенных в основу выделения антропогеоценозов, должна быть создана своя иерархическая структура понятий, согласно кото­рой, например, внутри кочевого ареала умеренного пояса Евразии и аридной зоны, обусловившей доминанту коче­вого скотоводства, можно было бы выделить кочевое хо­зяйство казахов в ареальной зоне Казахстана и т. д.

Иначе говоря, теория ХКТ и теория антропогеоцено­зов несопоставимы в научном исследовании с точки зре­ния компаративистики, поскольку не отвечают требова­ниям изофункциональности. Скорее всего, их надо рассматривать как взаимодополняющие элементы эко­логической методики пространственно-временного позна­ния всемирно-исторического процесса.

В аридной зоне главным условием жизни растений, животных, человека, всего органического мира явля'ется вода ^[142]. Течение и ход всех физиологических процессов

определяются водой^[143]. Вода — источник химических элементов, среда, обусловливающая биохимические про­цессы, она определяет деление и рост клеток, фотосин­тез, дыхание, теплорежим, в конечном счете составляет подавляющую часть веса животных и растительных ор­ганизмов^[144]. «Картина видимой природы, — указывал

B. И. Вернадский, — определяется водой» ^[145].

Исключительная и определяющая роль воды как все­общего и универсального условия жизнедеятельности живой материи в аридной зоне в условиях засушливости и ее нехватки обусловливается тем, что ни одно биологи­ческое существо не может сколько-нибудь продолжи­тельное время существовать без воды. Поскольку коче­вое скотоводческое хозяйство как форма специфической адаптации человека имеет место лишь в аридных зонах, то наличие или отсутствие водных источников опреде­ляет самую возможность существования кочевничества, ареал его пространственного расположения и т. д.

Иначе говоря, мы вправе констатировать перво­степенную значимость водных ресурсов в жизнедеятель­ности кочевого ХКТ, их определяющую роль в тер­риториально-пространственном распространении и посезонно-временном функционировании кочевого ското­водческого хозяйства. И поскольку вода — первосреда, материальная субстанция номадного хозяйства, наиглав­нейший фактор его исторического существования, то мы можем положить в основу типологической характеристи­ки кочевого скотоводства всеобщий признак-условие — воду. Динамика системы водопользования определяла внутреннюю природу номадного мира, структуру хозяй­ственных занятий, ритмо-режимные характеристики си­стемы материального’производства и т. д. Р. Капо-Рей едва ли не единственный из исследователей затронул проблему типологии кочевников в зависимости от ха­рактера использования водных источников^[146], однако он не положил данный признак в основу типологии, огра­ничившись его перечислением в ряду других элементов типологической схемы.

Рассмотрим данную проблему более основательно. В безводных пространствах возможно лишь ограничен­ное по времени — продолжительности, частоте, сезону года, времени суток — пребывание людей, но постоян­ная и стабильная деятельность человека практически невозможна, ибо потери в водном балансе любого жи­вого существа приводят к необратимым последствиям. В этой связи важно отметить, что в кочевой среде нали­чие или отсутствие воды, гидрохимический состав и запасы водных источников определяют время и место локализации номадов, видовой состав стада, ареал и скорость передвижения, систему водопользования и зем­лепользования, образ жизни и прочие социокультурные параметры^[147]. Как известно, абсолютно наибольшая часть трудовых затрат расходуется на обеспечение скота водой^[148]. «Хозяйство номада, — свидетельствует Р. Ка- рутц, — регулируется безводностью степи и зависи­мостью от колодцев» ^[149].

Говоря о всеобщности признака-условия, единого критерия — воды — для жизни в аридной зоне, следует учитывать, что водные ресурсы вместе с тем отличаются исключительным разнообразием, а отсюда качественное разнообразие систем водопользования. Это, в свою очередь, определяет многообразие типов и форм органи­зации системы водопользования и опосредствованно это­му всего процесса производства.

Таким образом, имеет место сопряженность данной всеобщности с ее дифференцирующими свойствами, ко­торые порождают его специфические черты, а это глав­ный признак типологических характеристик. «Изофунк- циональная соотнесенность типов, — пишет Я. В. Че- снов, — подчиняет все формально-морфологические признаки, приводит к одному таксономическому уровню комплексы, различающиеся формально-морфологически, субстанционально, конструктивно» ^[150].

Важная роль в системе жизнеобеспечения кочевни­ков аридной зоны Евразии принадлежит источникам атмосферного происхождения — снегу, дождю и т. д., а

также их скоплениям на поверхности земли (снежный покров, талые воды, паводки, дождевые водотоки ит. и), Нередко кочевники обваловывали западины и низмен­ные участки, наполняя их снегом и во время редких дож­дей запасами воды. Известно, что номады широко использовали такого рода водные ресурсы, особенно ве­лика их роль была в зимнее время, когда кочевники из­редка передвигались по заснеженным, совершенно без­водным, лишенным поверхностного стока, пастбищным пространствам^[151]. Их использование значительно расши­ряло жизненное пространство номадов, продлевало вре­мя их пребывания в безводных районах, позволяло ути­лизировать недоступные в теплое время года паст­бищные угодья. Но поскольку снег не являлся эффектив­ным заменителем воды из-за отсутствия в нем минераль­ных солей, то его потребление приводило к потере живого веса и недостаточному восстановлению энергети­ческих затрат в процессе кочевания и тебеневки ^[152]. Вследствие этого снег, лишь временный заменитель во­ды, не мог быть устойчивой материальной субстанцией хозяйственной деятельности человека. Поэтому водные ресурсы атмосферного происхождения использовались лишь в зимнее время года по принципу дополнитель­ности.

Гораздо чаще номады прибегали к использованию другого типа водных ресурсов — поверхностного стока, т. е. речных вод, озер, болот, кар асу и прочих. Эти щеточ­ники, впрочем, как и атмосферные ресурсы, следует обозначить как «водоисточник естественного происхож­дения». Однако необходимо учитывать ограниченность запасов поверхностных вод в аридной зоне Евразии. Большинство рек равнинного Казахстана, например, пересыхает в летний период года, теряется в песках. Это обусловлено высокой нормой испаряемости с водной по­верхности в регионе. Вместе с тем густота речной сети уменьшается по направлению с севера на юг — в степ­ной зоне она составляет на каждые 100 кв. км 4—6 км, в полупустынной — 2—4 км, в пустынной — 0,5 км. Реки Казахстана варьируют также по сезонам года: весенний

сток составляет у всех равнинных рек 86—90%, лет­ний — 5—7%, осенний— 1—3%, зимний — 2—4%. Отли­чительная особенность равнинной части Казахстана — редкая сеть рек с постоянным круглогодичным стоком и большая густота временных потоков ^[153].

Другим источником воды являлись подпочвенные, грунтовые горизонты, которые использовались с целью каптажа водных ресурсов посредством искусственных сооружений, прежде всего колодцев самой разнообраз­ной глубины: от 1—2 до 5—10 м, а в редких случаях до 50-—100 м и более^[154]. Вследствие того, что поверхностный сток в аридной зоне Евразии и Северной Африки был крайне недостаточен для обеспечения скота водой, пол­ностью преобладающим был способ искусственного водо­пользования. Поэтому кочевое скотоводческое хозяйство, несмотря на стремление использовать все возможные водоисточники, в основном базировалось на утилизации подпочвенных водных горизонтов. Освоение аридных пространств стало возможным именно благодаря накоп­лению навыков и приемов по созданию искусственных водоемов ^[155]. Практически во всех регионах, где культи­вируется кочевое хозяйство, за исключением предгор­ных, горных и речных долин, основным водоисточником, позволявшим освоить крайне скудные пастбищные ре­сурсы, были грунтовые воды. «В аридных районах,— пишет Ю. Л. Объедков, ■— подземные воды являются практически основным источником хозяйственно-питье­вого... водоснабжения, а также обводнения пастбищ...»^[156]

«В пустынях Аравии, — отмечает В. Т. Зайчиков, — ис­пользование водоносных горизонтов с помощью колод­цев издавна служит основным источником водоснабже­ния, и колодцы здесь представляются обычным элемен­том ландшафта...»^[157]. Вследствие этого достаточно определенно прослеживается доминирующая роль искус­ственных водоисточников в жизнедеятельности кочевого общества и их решающее воздействие на социально-эко­номические процессы в среде номадов.

Очевидно, что ни один из указанных типов водоисточ­ников не стал единственно возможным. Номады стреми­лись использовать все типы водных ресурсов, макси­мально возможный потенциал среды обитания, но в различные периоды года существовали значительные специфические отличия в характере системы водоснаб­жения и водопользования. В наибольшей степени на ор­ганизацию производственного цикла, а следовательно, на тип хозяйства и образ жизни, влиял характер исполь­зования водных источников в период кочевания в теплое время года. Для номадов умеренного пояса Евразии, в частности казахов, период кочевания не совпадал с ка­лендарным годом, он охватывал в основном теплое вре­мя года (6—9 месяцев), поскольку зимой они находи­лись в стационарном состоянии ^[158]. В свою очередь, для кочевников Центральной Азии (монголов) из-за отсут­ствия стабильного снежного покрова цикл кочевания приходился на весь календарный год^[159]. Поэтому, абстра­гируясь от времени и продолжительности процесса ко­чевания, следует просто учитывать период движения как независимую и унифицированную величину.

В Казахстане, например, прослеживается по меньшей мере два подтипа кочевого ХКТ: кочевников преиму­щественно естественного водопользования и кочевников преимущественно искусственного водоснабжения. Попы­таемся скомбинировать культурно значимые признаки в рамках данной типологии. При этом учтем, что признаки типа слагаются в иерархически организованные струк­туры. Вследствие этого важнейшей чертой типологии

является комплексность признаков^[160] (правда, как нам представляется, при одном весьма существенном уточне­нии: признании таксономической неравнозначности ука­занных признаков).

Тип искусственного водопользования отличается исключительным своеобразием: имеет место в экстра- аридных районах, в частности в пустынных, полупустын­ных и частично степных ландшафтных зонах, характери­зующихся почти полным отсутствием поверхностного стока; позволяет людям осваивать районы, которые не могут быть использованы человеком с помощью неското­водческих занятий. Иначе говоря, представители данно­го ХКТ осваивают сверхзасушливые, экстрааридные экологические зоны. Вследствие этого кочевание нома­дов базируется на равномерной сети водных источников искусственного происхождения, требующих постоянных и больших затрат коллективного труда. Отсюда особая форма организации процесса производства ^[161].

Исключительный интерес представляет анализ этого типа кочевого хозяйства с точки зрения взаимодействия закономерностей: дисперсного состояния и относительно концентрированного состояния. Казалось бы, в засушли­вых и сверхзасушливых районах природные условия в наибольшей степени препятствуют концентрации скота, его сосредоточению. Поэтому на первый взгляд законо­мерность дисперсного состояния в экстрааридных райо­нах должна была господствовать в наибольшей степени из-за скудости водных и растительных ресурсов. Однако в действительности имеет место диалектически противо­положная картина. Фактически в процессе взаимодейст­вия общества и природы доминирует один из уровней закономерности относительно концентрированного со­стояния—уровень кооперации, что было обусловлено при отсутствии поверхностного стока и крайней скудости водных ресурсов большим объемом затрат коллективно­го труда на создание искусственных водоемов.

Для освоения подземных водоносных горизонтов, имеющих разную степень доступности, необходимы прежде всего значительные затраты совокупного общест­венного труда, а следовательно, необходима кооперация трудовых усилий сравнительно большого коллектива трудящихся индивидов. Основным средством каптажа

подземных вод в кочевой среде являлись колодцы, глу­бина которых, как уже сказано, могла колебаться от 1—2 до 5—10, а в редких случаях до 50—100 и более метров ^[162]. Естественно, что объем трудовых затрат за­висел от расположения водоносного горизонта и качест­ва поверхностного слоя почвы и возрастал прямо про­порционально глубине нахождения подземных вод. При этом целесообразность и возможность создания того или иного водоисточника обусловливалась не только природ­ными факторами, но и возможностью сосредоточения в том или ином месте значительного числа индивидов, способных обеспечить помимо строительства колодца еще и воспроизводство других средств производства, тем более, что закономерность дисперсного состояния в опо­средствованной форме регулировала численность инди­видов и возможность их концентрации. Следовательно, концентрация трудовых ресурсов находилась в прямой зависимости от расположения водоносного горизонта и целесообразности и возможности создания в той или иной местности искусственного источника воды, что, в свою очередь, зависело от качества и количества продук­тивной биомассы и поверхностного слоя почвы, направ­ленности маршрутов кочевания, видового состава стада, социальных факторов и т. д.

При этом необходимо учитывать, что поддержание колодцев в нормальном состоянии также являлось весь­ма трудоемким процессом, требующим совместной тру­довой деятельности и кооперации значительной массы непосредственных производителей, ибо незакрепленные стенки колодцев постоянно обваливались, обсыпались, особенно в пустынной зоне ^[163], а сами колодцы нередко усыхали и загрязнялись, а их гидрохимический состав был подвержен зачастую весьма значительным колеба­ниям. Вследствие этого продолжительность использова­ния колодцев была по большей части недолгой и в ос­новном посезонной^[164]. Поэтому кочевники каждый год, приходя на сезонные пастбища, первым делом восста­

навливали старые либо рыли новые колодцы^[165]. Ежегод­но на Мангышлаке, например, копали от 200 до 600 новых колодцев^[166]. Вследствие этого очевидна перма­нентная тенденция к кооперации трудовых усилий, сов­местной деятельности группы индивидов, объединение их в общины — низшие производственные ячейки об­щества, одной из основных функций которых было обес­печение скота водой посредством создания и поддержа­ния в нормальном состоянии искусственных водоисточ­ников.

Но не только создание и поддержание в нормальном состоянии колодцев детерминировало стремление нома­дов к трудовой кооперации. Чрезвычайно трудоемким, как уже подчеркивалось, являлся процесс извлечения запасов воды из искусственных водоисточников, кото­рый также требовал совместной трудовой деятельности. В этом случае объем трудовых затрат зависел от степени расположения водоносных горизонтов. Р. Капо-Рей пи­шет, что номады считают нецелесообразным использо­вать колодцы глубже 30 м и вследствие этого предпочи­тают обходить стороной столь глубокие колодцы ^[167]. Сле­дует заметить, что целесообразность использования того или иного колодца зависела от многих факторов и, в частности, от наличия или отсутствия соответствующих трудовых и материальных ресурсов, видового состава стада, ибо для каждого вида животных присущ свой особый режим водопользования, гидрохимический со­став воды^[168]и т. д. Но в любом случае возможность использования того или иного водоисточника определя­лась прежде всего объемом трудовых затрат, способ­

ностью данного коллектива трудящихся индивидов обеспечить утилизацию тех или иных запасов воды. Ши­роко известно, что для сокращения трудовых затрат но­мады применяли разнообразные механические средства, но функционирование которых в конечном счете опреде­лялось запасами мускульной силы и энергии либо само­го человека, либо того или иного биологического вида (животных) ^[169]. Отсюда вполне очевидное соответствие объема трудовых затрат запасам жизненной силы и сте­пени концентрации трудящихся индивидов, которая, в свою очередь, определялась возможностью сосредоточе­ния соответствующего числа животных и обеспечения их нормальной жизнедеятельности.

Вместе с тем следует указать на то, что колодцы не были единственно возможным средством извлечения подземных вод. Номады в зависимости от наличных ре­сурсов среды своего обитания использовали и другие способы доставки воды из подпочвенных резервуаров естественного происхождения. Например, в Казахстане в случае близкого расположения водоносных горизонтов рыли копани — небольшие углубления, естественно на­полнявшиеся водой ^[170].

Таким образом, при данном типе хозяйства в наиболь­шей степени преобладает один из уровней закономерно­сти относительно концентрированного состояния: уро­вень кооперации, ибо отсутствие поверхностного стока и крайняя скудость природных условий обусловливают необходимость кооперации трудящихся индивидов с целью создания искусственных водоемов, требующих приложения больших затрат труда сравнительно боль­шого коллектива непосредственных производителей. От­сюда преобладающая роль кооперации, уравновешивае­мой, безусловно, на своем высшем пределе закономер­ностью дисперсного состояния.

Важно отметить, что при данном типе водопользова­ния продолжительность пребывания у того или иного

водоисточника искусственного происхождения ограничи­вается как качественными и количественными ресурса­ми самого источника воды, его гидрохимическим соста­вом и фактором посезонной минерализации, так и ресур­сами растительного покрова на близлежащем пастбище, охват которого в пространственном отношении зависит от морфологических свойств того или иного биологиче­ского вида, особого режима потребления растительного покрова, выпаса и скорости передвижения. Вследствие этого номады при значительной концентрации скота вокруг водоемов вынуждены двигаться с максимально возможной скоростью, продолжительность стоянок не­значительна. Решающая роль принадлежит процессу кочевания, который носит дискретный характер и, хотя формально охватывает время движения между двумя крайними точками, тем не менее достигает определен­ной интенсивности в момент движения между двумя смежными водоисточниками в зависимости от расстоя­ния между ними. Очевидно и то, что расстояние между двумя крайними точками при данном типе кочевого ско­товодческого хозяйства наибольшее. Достаточно вспом­нить широкоамплитудные кочевки адаевцев, табынцев, баганалинцев, покрывавших колоссальное в простран­ственном отношении расстояние в более чем 1000 км в один конец.

Естественно, что данный тип кочевого хозяйства ока­зывал огромное влияние на социально-экономические процессы в среде номадов. При интенсивной частоте передвижений и напряженном ритме кочевания, когда рабочее время практически полностью обусловливалось режимом кочевого хозяйства, не оставалось времени на культивацию нескотоводческих форм хозяйства. В дан­ных условиях, например, земледельческое хозяйство практически невозможно. Все хозяйственное время пол­ностью покрывается нуждами и интересами кочевого скотоводства. При этом вполне понятно, что в структуре стада преобладали более подвижные виды животных (лошади, верблюды и мелкий рогатый скот). Очевидно и то, что материальная культура полностью адаптирова­на к интенсивному ритму кочевания (жилища — преиму­щественно юрта и ее разновидности, поселения — на кратковременных остановках — аулы, пища — продукты скотоводства и т. д.). Вся система материального произ­водства сопряжена с данным режимом хозяйственных

занятий. Мало того, даже духовная культура «больших кочевников», «классических номадов» полностью приспо­соблена к условиям и ритмо-режимным характеристикам интенсивно кочевого хозяйства.

Не меньшее воздействие данный тип хозяйства ока­зывал на социальную организацию общества и социаль­ные процессы в среде номадов. Доминирующее значение кооперации в процессе организации системы материаль­ного производства обусловливало преобладающую роль, по-видимому, расширенной общины в социальной орга­низации кочевого общества. В безводных пространствах при отсутствии снега имели место быстрые кочевки и кратковременные остановки. В этом случае, очевидно, роль минимальной общины была невелика. Что же ка­сается системы социально-экономических отношений, то господствовали отношения собственности на средства производства, опосредованные трудом, затраченным на создание искусственных водных источников: общинное водовладение и водопользование, общинно-опосредство­ванное землепользование и землевладение. Вследствие этого отношения собственности на воду, а следовательно, и на землю, строго регламентированы. Вся система про­изводственных отношений жестко зарегулирована ^[171].

Таким образом, тип искусственного водоснабжения, обусловленный специфическими условиями среды оби­тания и прежде всего засушливостью климата, когда преобладала система общинного водо- и землепользова­ния, водо- и землевладения, характеризуется значитель­ными особенностями как в плане организации процесса производства в сфере скотоводческого хозяйства, так и в аспекте культивации нескотоводческих занятий. В этом случае очевидно, что природные условия, аридность и засушливость в сочетании с континентальностью среды обитания детерминировали специфическую комбинацию комплекса культурно-значимых признаков, внешней фор­

мой выражения которой явился кочевой тип искусствен­ного водоснабжения. Исследование специфики общест­венного производства при данной комбинации признаков должно выявить дополнительные важные особенности рассматриваемой типологии при условии их этнографи­ческой релевантности.

Второй тип предложенной схемы локализуется в предгорных, высокогорных районах, речных и около- озерных долинах и базируется на использовании водо­источников естественного происхождения (реках, озерах, карасу, ключах, болотах и т. п.). Интересно, что по на­шим полевым материалам кочевники-казахи предгорной полосы Джунгарского Алатау не имели о колодцах ни­какого представления. Удельный вес данного типа хо­зяйства, видимо, невозможно определить, поскольку при вертикальном кочевании какая-то их часть все же в той или иной мере сталкивалась с необходимостью каптажа воды из подземных горизонтов с помощью колодцев. Можно предположить, что доля такого рода хозяйств все же была достаточно значительной в Восточном и Северо-Восточном Казахстане.

Очевидно, что при кочевании вдоль водных артерий либо от одного естественного водоема до другого интен­сивность движения была гораздо меньшей, нежели при кочевании хозяйств первого типа. Это было обусловлено большими запасами водных ресурсов в естественных водоисточниках по сравнению с искусственными. Вот почему имели место более продолжительные стоянки, а ритм кочевания носил более медленный характер. Иначе говоря, если в первом случае время стационарного пре­бывания у водоисточника определяется преимуществен­но водными ресурсами, их запасами, гидрохимическим составом и т. п., то во втором —■ решающую роль играют кормовые ресурсы, качество и количество растительно­сти вокруг естественного водоема, поскольку запасы во­ды в данном случае неограниченны.

Фактор площади охвата системой выпаса пастбищ­ных угодий становится ведущим в организации системы общественного производства. И если режим кочевания, интенсивность и ареал движения у кочевников преиму­щественно искусственного водоснабжения определяются расположением колодцев, запасами водных ресурсов и носят частотный характер, то при естественном водо- обеспечении ритм перекочевок диктуется запасами и

возможностью утилизации естественного травостоя, це­лесообразностью системы выпаса. Сравнение ритмо-ре­жимных характеристик показывает, что в первом случае- возрастает время движения и уменьшается время пребы­вания в стационарном состоянии на стоянках, тогда как во втором, наоборот, удельный вес состояния покоя вы­ше, а время кочевания меньше. Правда, в первом слу­чае— более высокая скорость кочевания, когда кочевка проходит в течение суток 10—15 км и более, может ука­занные величины уравнивать.

Интересно в этой связи привести некоторые данные по кочевникам казахам Атбасарского уезда Акмолин­ской области, относившимся преимущественно к первому типу хозяйств. Для номадов, кочевой путь которых пре­вышал 1000 верст в оба конца, количество промежуточ­ных остановок, т. е. фактически перекочевок между ни­ми, колебалось в диапазоне от 40 до 91 в течение года, для кочевников с протяженностью маршрута более 1500 верст — от 59 до 98, а для номадов с протяженностью пути более 2000 верст — от 69 до 107 ^[172]. Известно, что адаевцы от 60 до 120 дней в году находились в пути^[173]. При этом, проходя в среднем по 25—30 верст, кочевники могли делать до сорока переходов, с передышкой в один- два дня ^[174]. Видимо, это был максимальный режим пере­кочевок^[175]. Что касается направленности кочевания, дви­жение по искусственным водопоям могло носить в ос­новном меридиональный характер, тогда как кочевание по естественным водоисточникам — как меридиональ­ный, так и вертикальный, шпротный и эллипсоидный ха­рактер. Очевидно II то, что во втором случае видовой состав стада заметно отличался. Так, например, в более плодородных районах, таких, как Актюбинский, Куста­найский и Павлодарский уезды, доля крупного рогатого

скота в структуре стада составляла соответственно 33, 23 и 30,1%, а овец — 46,2, 44,6 и 38,3%, тогда как в Каркаралинском и Атбасарском уездах со значительно более засушливым климатом удельный вес крупного ро­гатого скота составлял соответственно 10 и 8,7%, а овец — 68,8 и 64% ^[176]. Доля овец еще более возрастает в аридных районах края: в Гурьевском уезде — до 69,2%, Мангышлакском — до 84,6, Зайсанском — до 75,0%, Ка- пальском — до 70,3, Джаркентском — до 73,2, Вернен- ском — до 72,7% ^[177].

Данная типология кочевого скотоводческого хозяйст­ва, обусловленная естественно-природными условиями среды обитания и характером системы водообеспечения, оказывала прямое воздействие на практику культивиро­вания нескотоводческих занятий, прежде всего на зем­леделие и рыболовство. Последним занимались лишь те кочевники-казахи, которые двигались по естественным водоемам. Так, например, «Дело о рыболовстве в Кир­гизской степи» за 1852—1856 гг. сообщает о сотнях пу­дов рыбы, вылавливаемой казахами практически во всех реках и озерах края^[178]. Лишь на озере Алакуль кочев­никами-казахами добывалось ежегодно до 150 пудов рыбы, на оз. Аксуат — до 500, оз. Сары-Муин — до 300, р. Хобде — около 300, р. Эмбе — около 3000 пудов и т. д.^[179]Такого рода сведений можно привести нема­ло ^[180]. «Впрочем рыболовство, — свидетельствуют такие знатоки кочевого образа жизни, как К. Струве и Г. По­танин, — не есть здесь главный промысел; оно, как и земледелие, подчинено скотоводству. Побуждаемые нуж­дами последнего к кочевой жизни, киргизы производят лов в тех рыбных местах, куда бывают завлечены потребностями скотоводства» ^[181].

Что же касается земледелия, то оно, как известно, носило у казахов поливной характер и культивировалось

только по принципу дополнительности ^[182]. Вследствие этого земледелие имело место лишь вблизи естественных источников воды по речным и околоозерным долинам ^[183].. «Каналы для поливки пашен, устроенные около реки Сыра, — пишет А. И. Левшин, — замечательны как пространством своим, так и глубиною»^[184].

Однако важно подчеркнуть, что занятие земледелием в аридной зоне Евразии не могло быть устойчивой эко­номической основой для жизнедеятельности людей, по­тенциал его развития в доиндустриальную эпоху был крайне ограниченным. Поэтому закономерно, что оно не обеспечивало необходимого продукта для воспроизводст­ва населения, проживавшего в природных условиях с количеством атмосферных осадков менее 400 мм и слабо развитым поверхностным стоком. При этом занятие зем­леделием не приводило, как это априорно полагают некоторые исследователи, к оседанию кочевников-каза­хов. «Впрочем, земледелие, — указывает А. И. Лев­шин,-— не делает их оседлыми. Они кочуют около па­шен своих...» ^[185].

Более подробное описание данного хозяйственно­культурного симбиоза мы находим у Я. Гавердовского. По окончании сева, говорит он, «все земледельцы идут со своими аулами в дальнейшие кочевья и не прежде возвращаются к полям, чем через 60 дней. Тогда хлеб поспевает к жатве. Но между тем в продолжении сего срока караульщики или сами хозяева изредка посещают поля для наблюдения за целостью оных, а иногда и для наводнения». И далее: «По окончании молотьбы опять

пускаются в кочевание»^[186]. Таким образом, имел место весьма своеобразный тип хозяйства, характеризовавший­ся симбиозом кочевнического образа жизни и земле­делия. Совершенно очевидно, что он существовал лишь тогда, когда система кочевания основывалась на исполь­зовании естественных водоисточников. При кочевании по колодцам не приходится говорить о каком-либо заня­тии земледелием.

Рассматриваемый тип хозяйства, связанный с утили­зацией поверхностного стока, характеризовался мень­шими затратами коллективного труда, меньшим объемом кооперированных форм труда, поскольку наибольшая часть рабочего времени в аридной зоне расходовалась, как мы уже указывали, на обеспечение скота водой. Вследствие этого имели место специфические формы социальной организации общества, прежде всего общи­ны. Размер и форма общины в данном случае обуслов­ливались необходимостью обеспечения других элементов процесса производства, в частности трудоемких работ по выпасу скота и организации регулярных перекочевок. Концентрация большой массы трудовых и производст­венных ресурсов была невозможной из-за действия зако­на дисперсного состояния ^[187], когда ограниченные запасы кормов, усыхание естественных водоисточников в летний период года, повышенная норма солнечной радиации препятствовали сосредоточению скота и продолжитель­ным стоянкам. Вследствие этого имели место иные фор­мы общинной организации^[188]. В целом кочевали боль­шими группами. Например, С. Броневский свидетельст­вует, что все лето кочуют «целой волостью» ^[189].

Что же касается системы социально-экономических отношений и прежде всего отношений собственности, то в данном случае также налицо значительная специфика. В отношении естественных водоемов действовало так на­зываемое «право первозахвата» ^[190], которое гласило, что

тот, кто пришел на то или иное пастбище первым, тот и занимает его и выпасает здесь свой скот. Заметим в этой связи, что фактически «право первозахвата» в процессе производства превращалось в юридическую фикцию. Это было обусловлено тем, что качественно-видовой состав стада, порождаемый процессами социальной дифферен­циации и поляризации, определял монополию господст­вующего класса богатых скотовладельцев на землю как одно из важнейших средств производства. Отсюда (имея в виду зональность и посезонную продуктивность расти­тельного покрова) происходило вовлечение земли в собственность скотовладельцев, а также существовала всеобщая урегулированность системы кочевания и рас­пределения пастбищных угодий ^[191].

Таким образом, отчетливо фиксируются два типа ко­чевого скотоводческого хозяйства, природа которых оп­ределялась прежде всего характером системы водополь­зования. С одной стороны, в особо засушливых экстра- аридных зонах имеет место тип искусственного водо­пользования с помощью каптажа водных источников из подземных горизонтов. С другой, в районах с развитым поверхностным стоком, прежде всего речным, культиви­руется тип естественного водопользования. Вследствие этого формируется специфическая комбинация социо­культурных признаков. В зависимости от этих типов хозяйства происходит дифференциация в формах и ви­дах скотоводства, характере и направленности, ритмо- режимныл характеристиках процесса кочевания, струк­туре стада, культивации нескотоводческих занятий и прежде всего земледелия. Отсюда и особенности в фор­мах социальной организации общества, системе социаль­но-экономических отношений и формах собственности, как, впрочем, и в материальной, и, видимо, духовной культуре.

Соответствует ли предложенная нами типология принципам выделения локальных подтипов хозяйствен­но-культурной типологии? На наш взгляд, несомненно. Вместе с тем может ли быть она аналогичной локально­му подтипу антропогеоценоза? С некоторыми оговорка­ми и на этот вопрос ответ будет положительным. Оче­видно, если воспринимать данную типологию только

лишь с точки зрения социокультурных характеристик, то она вполне соответствует теории и практике выделе­ния хозяйственно-культурных типов, поскольку речь идет о специфической комбинации признаков прежде всего в типе хозяйства и материальной культуры. Однако, если мы введем еще одну ось координат — среду обитания и этнос, связующим звеном между которыми является хо­зяйственно-культурная типология, то мы получим ло­кальный вариант антропогеоценоза. Иначе говоря, пред­ложенная нами типология кочевого скотоводческого хозяйства выходит далеко за рамки своей первоначаль­ной задачи, предметноцелевой установки. Вследствие этого, очевидно, есть смысл рассматривать хозяйственно­культурную типологию как горизонтально-функциональ­ный элемент антропогеоценоза. В этом случае наша ти­пологическая схема становится важным составным эле­ментом хозяйственно-культурной типологии — в син­хронном плане — и антропогеоценоза. В данном случае понятно, что предложенная нами типология соответствует основным принципам типологических построений. Оче­видно и то, что необходима интенсификация исследова­ний в данном направлении научного поиска.