ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ КОЧЕВНИКАМИ И ОСЕДЛЫМИ ПЛЕМЕНАМИ НА СРЕДНЕМ ВОСТОКЕ

Ж.-П. Дигар (Париж)

Постановка проблемы. Рассматривать отношения между кочевниками и оседлыми племенами в широком смысле и в пространственно-временных границах не просто. В районах севернее Восточной Африки, от Мон­голии до Мавритании и даже в Андах¹, есть много объ­ектов, на которых можно исследовать этот синтез ^[52][53].

Среди наиболее представительных районов распро­странения номадизма Средний Восток имеет особое зна­чение как для изучения истории отношений кочевников и оседлых жителей, так и для вызванных этой проблемой теоретических дебатов. Многие эпизоды истории этого региона — например, неолитизация^[54], основание антич­ных государств^[55], великие завоевания и средневековая «бедуинизация»,^[56]современное возникновение оседлых поселений — были иногда интерпретированы как разно­видности превращений отношений между кочевниками и оседлыми племенами. Но — в этом суть разногласий по вопросу — определяющие факторы, активный принцип изменений находятся, по мнению одних, в среде кочевни­ков, по мнению других — в среде оседлых групп. Точнее

говоря, впервые признавали у кочевников наличие воен­ной организации, стремящейся к территориальной экспансии, способной на автономное развитие, специфи­ческой, во всяком случае, в то время как вторые видели в них только паразитарные или деградирующие формы больших государственных образований, форм, эволюция которых могла быть только результатом давления или влияния оседлого мира.

Полемика имеет основной отправной точкой работы Владимирцова, для которого «социальный режим» мон­голов представлялся путем оригинальным, кочевым, переходным к феодализму^[57].

Новый аспект в дебатах проявился в двух статьях, опубликованных в начале 70-х гг. в журнале «Советская этнография» ^[59]. В первой из них Марков утверждал, что быстрый ритм воспроизводства скота и, следовательно, увеличившиеся возможности накопления, частного при­своения стад внутри маленьких экономически автоном­ных социальных коллективов, постоянная потребность в увеличении пастбищ и т. д. вызвали у скотоводов раньше, чем у земледельцев, социальную интенсифика­цию и диверсификацию. Этот анализ резко критиковал­ся во второй статье, в которой Лашук, подчеркивая, напротив, экстенсивный характер и элементарное тех­ническое оснащение, кочевого скотоводства, оспаривал возможность социального развития кочевников отдельно от развития оседлых обществ: они не могут быть вне «основных законов истории».

Полемика неожиданно вновь возникла в Париже в 1976 г. во время коллоквиума по вопросам изучения от­

ношений между животноводством и социальной органи­зацией ^[60]. Выяснилось, что в числе разногласий между неофункционалистским англосаксонским подходом и подходом французских марксистов к обществам кочев­ников на одном из первых мест стоял вопрос о социаль­ном неравенстве и материальной базе. Короче говоря, первые считают, что в основе скотоводческих обществ лежит равенство^[61][62], а проникавшая в них социально-эко­номическая дифференциация могла проистекать только, так сказать, из неоднородности общества в целом. Для вторых, наоборот, неравенство может быть вызвано внутренними противоречиями в среде кочевников. Как показал Бонт¹¹ на примере скотоводов Восточной Аф­рики, циклы развития этих обществ в значительной мере зависят от продуктивности труда скотоводов.

Несмотря на свои марксистские убеждения, Хаза­нов ^[63]занимает среднюю позицию, а его выводы близки к взглядам «лагеря сторонников зависимости». Основ­ные элементы его доказательства следующие:

1) общества кочевников-скотоводов вовсе не были автаркическими, они не смогли бы существовать неза­висимо от оседлых племен;

2) они образовались не в результате эволюции коче­

вых племен охотников-собирателей, но в ходе внутренней дифференциации в коллективах оседлых земледельцев- скотоводов;

3) формы социальной организации кочевников могут происходить из внутреннего взаимодействия групп ско­товодов или из их отношений с окружающими коллекти­вами, но они структурно не связаны с экономикой ско­товодов, т. е. не существует социальных структур, об­щих для всех кочевников или свойственных только кочевникам.

До этого момента в рассуждениях нет ничего непри­емлемого. Зато для того, чтобы прийти к мысли об абсо­лютном регулировании уровня развития экономики кочевых коллективов общим уровнем развития общест­ва, Хазанов без колебаний вступает на путь чрезмерного упрощения или ненужного усложнения. Свидетельством тому являются его концепции о так называемой «бед­ности» технических систем кочевников или разделение им при анализе сегментарности кочевых коллективов на структуры асимметричные, дифференцированные, слои­стые и т. д. Эти различия являются ничем иным, в ко­нечном итоге, как замысловатыми метафорами, предна­значенными для усиления факта разделения общества на классы.

Для того чтобы разобраться в вопросе, постараемся привести основные элементы общей проблемы к более простому виду.

какое экономическое и социологическое содержание и какие границы, в частности, по отношению к оседлым жителям, можно признать за понятием кочевничества и общества кочевников; можно ли говорить и в какой сте­пени о специфичности коллективов скотоводов;

какова природа и формы отношений между кочевни­ками и оседлыми племенами; существуют ли между ни­ми настолько неравные отношения, что эволюция одних может быть навязана эволюцией других;

неизменны ли типичные различия кочевников осед­лых племен, скотоводов-земледельцев и т. д. во всех контекстах.

От кочевничества к скотоводческим обществам. В пер­вую очередь подчеркнем следующее: реальность, кото­рую обозначают термином «номадизм», гораздо слож­нее, чем можно было бы предположить, опираясь на

один, в основном географический, критерий — перемеще­ние человеческих групп в пространстве.

На самом деле (во всяком случае в зоне, которая нас сейчас интересует) номадизм фундаментально связан с практикой разведения травоядных животных в районах, где засушливость в разной степени является правилом: возникает необходимость в поисках воды и сезонных пастбищ, в перемещениях животных, объединенных в стада, иногда очень крупные.

Первым следствием такого способа адаптации про­странства к производственной деятельности в специфи­ческих экологических условиях является множествен­ность видов номадизма. Между истинным номадизмом, который предполагает полное отсутствие постоянного места жительства и в конечном итоге даже понятия тер­ритории (как, например, у племени регибат на западе Сахары), и настоящей деревенской оседлостью сущест­вует в зависимости от среды (полупустыня, степь, горы) и видов скота (дромадеры, верблюды, быки, мелкий скот, смешанный скот) бесконечно много промежуточ­ных форм. Это — полуномадизм (между несколькими местами жительства), полуоседлость (в течение только части года), вертикальный номадизм (между пастбища­ми, расположенными на разной высоте), непериодиче­ский номадизм и т.

Всегда в интересующей нас сейчас зоне номадизм присущ «сегментарным» обществам, т. е. обществам, в которых распределение людей между группами регули­руется принципом однолинейной родственной связи, ро­довой связи в крайнем случае, с преимущественными браками с родственницами из боковых родственных ли­ний. Такой тип родственной связи и способ заключения браков вместе с правилом совместного общинного жи­

тельства приводит к расслоению рода на «сегменты» и все больше и больше к структуре из составных элемен­тов, число которых возрастает при переходе от наиболее широкого коллектива — племени, к более мелким, се­мейным ячейкам. В классических трудах по антрополо­гии скотоводческих обществ ^[65](вслед за работой Эван­са, Притчарда, 1940) акцентируется очень специфиче­ский способ поддержания внутреннего порядка и поли­тической стабильности в сегментарных системах: способ уравновешенного противопоставления структурно экви­валентных единиц (сегментов или групп сегментов ро­да). В соответствии с этими трудами такой способ управления всегда будет противостоять возникновению облеченного большой властью совета по управлению пле­менами и сообщит сегментарной системе фундаменталь­ный элемент «равенства».

Еще одной доминантной чертой большинства рас­смотренных скотоводческих обществ является особен­ное сочетание форм организации частной жизни и форм организации общественного производства, характери­зующееся соответственно частным присвоением стад и коллективным владением пастбищами: первое гаранти­рует автономность семьи, внутри которой передаются скот и рабочая сила; второе делает возможным гибкое и единообразное использование природных ресурсов и укрепляет единство племени.

Под общим и расплывчатым термином «номадизм» понимается взаимодействие комплексных, но составляю­щих единое целое экологических, экономических и со­циальных сил, которые бессмысленно было бы рассмат­

ривать иначе, чем через двойную призму скотоводства и родовой организации. Несмотря на возможные вариан­ты ^[67], именно соединение способа производства с особен­ной социальной организацией в данной географической среде породило специфику скотоводческого кочевничест­ва. Это соединение не случайно, но и произошло не авто­матически; вытекающие из него реальные особенности не безграничны.

Два взаимодополняющих мира. Оседлая жизнь, ко­торой присуще наличие сел и городов, где население де­лится на земледельцев и ремесленников, купцов и адми­нистрацию, не менее разнообразна и сложна, чем жизнь кочевников. Между жителями оседлыми и кочевниками нет непроходимой пропасти, наоборот, существует мно­жество связей, наслоений, обменов.

Отметим, прежде всего, демографический обмен. Известно, что уже Ибн Халдун писал об этом: пусты­ня— это необыкновенный генератор жизни^[68]. Ту же мысль подтверждают Планоль и Рот^[69]. В результате относительной неприкосновенности, рассеяния на гро­мадной территории кочевники испытывают постоянный демографический излишек по отношению к возможно­стям среды; от этого происходит центробежное движе­ние более или менее постоянного населения, образуется настоящий предохранительный клапан, через который лишние люди оттесняются к возделанным полям ^[70]. Но такая форма оседлости, затрагивающая в основном обед­невших кочевников, не может рассматриваться как последняя стадия необратимого ослабления или распада кочевничества. Напротив, она является одним из усло­вий его выживания. Плюс к тому — периоды экономиче­ских и политических кризисов могут привести к массово­му обращению крестьян в кочевников: средневековая «бедуинизация» турецко-иранского мира является самым

наглядным тому примером^[71]. Современная аграрная политика и насаждение оседлости, при которых живот­новодство в некоторых случаях приносится в жертву производству растительной продукции, хотя и с меньшим размахом, тоже имеют иногда в виде косвенного и на первый взгляд парадоксального эффекта локальное воз­вращение к кочевничеству групп населения, которые осо­бенно сильно почувствовали нехватку продуктов живот­новодства^[72]. В большинстве случаев новые кочевники или недавние оседлые поселенцы сохраняют связи со своими родными племенами и играют в новом коллек­тиве роль привилегированных торговых и политических посредников^[73]. Такая проницаемость для людей границ между кочевничеством и оседлостью может принять мно­жество других форм, в частности сезонных: нередко но­мады используют, например, периоды затишья в своей пастушеской деятельности (чаще всего зимой) для того, чтобы продать свою рабочую силу на полях или, как в последние годы, на соседних стройках.

Наслоение в пространстве образа жизни кочевников и оседлых жителей является дополнением и в некоторой степени условием циркуляции людей. Кочевое скотовод­ство — большой поглотитель пространства, захлесты­вающий когда только можно территории земледельцев: поля, оставленные последними под паром, представляют для кочевников в период высыхания степи дополнитель­ные, очень ценные пастбища; неудобства (порча посе­вов), которые иногда может нести с собой такой тип вторжения, компенсируются естественным удобрением, втаптываемым животными в землю, что очень ценится крестьянами. Такой обмен услугами часто приводит к связям неслыханной сложности ^[74]и способствует в нор­мальной («мирной») ситуации ослаблению напряжен­ности в отношениях между двумя общностями.

Но фактором, еще в большей степени определяющим, чем циркуляция людей, наложение в пространстве или обмен услугами, является обмен благами. Уже подчер­кивался характер экологической адаптации скотоводства как способа завоевания особой среды^[75], однако его пре­восходство над оседлой жизнью при равном техническом вооружении стоит того, чтобы на нем остановиться. По мнению Барта, «не существует способа, позволяющего более эффективно использовать сезонные пастбища, чем тот, который лежит в основе адаптации кочевников»^[76].

Эта адаптация и ее эффективность существуют не без некоторых противоречий, которые иногда дорого стоят кочевникам. С одной стороны, кочевое скотоводство яв­ляется основным, если не исключительным видом дея­тельности практикующих его групп: скот — основа их экономики и центр всех их забот. Следовательно, эта чрезвычайно развитая специализация приводит пастухов к необходимости добывать себе в других коллективах значительную часть необходимых продуктов питания, причем обычно большую часть продуктов (кроме моло­ка, мяса, добытого на охоте, и собранных растений); кое- что из одежды и почти всю домашнюю утварь, в особен­ности металлическую. С другой стороны, изменения в продуктивности скота кочевников, которые представля­ют постоянную угрозу для и без того непрочного эколо­гического равновесия, заставляют пастухов, чтобы не перегружать пастбища, регулярно сбывать на сторону большую часть прироста своих стад. Сейчас чаще всего устраивают раз в год продажу необязательных для вос­производства самцов для забоя, что является для кочев­ников почти единственным способом экспорта и основ­ным источником денежного дохода. Иногда они сопро­вождаются перемещениями всего каравана и торговлей топленым маслом и шерстью (если женщины не ткут из нее ковры и полотнища для палаток и одежды). Другое решение состоит в обращении излишка скота в земель­ную собственность (участки для земледелия или строи­тельства); будучи первым этапом процесса оседлости, на сей раз через обогащение, эти инвестиции являются также источником потенциальной торговли для тех, кто,

наоборот, из-за разорения вынужден оставить кочевую жизнь.

Изучая различия между кочевниками и оседлыми племенами, следует обращать внимание не на формаль­ную противоположность двух способов существования в пространстве, а на форму «производственной специали­зации (≪produktive spezialisierung») ^[77]и широкого спе­циального разделения труда, учитывая ту особенность, что «речь идет не об интересном феномене расчленения единой культуры и единого уровня развития орудий тру­да, но о различных технико-экономических системах, связанных экономически, но разделенных на две со­циальные основы, не связанные общим происхожде­нием» ^[78].

Кочевники и оседлые жители лицом к лицу: от взаи­мопомощи к враждебности. Если, «с точки зрения эко­номической структуры,... можно рассматривать элемент кочевничества и элемент оседлости как простые профес­сиональные объединения, существующие внутри общей экономической системы» (курсив мой._ι—Авт.), пред­ставляется неточным обозначение их взаимоотношений термином «симбиоз»^[79]или также взятым из словаря науки о психологии поведения животных термином «му­туализм» ^[80]. Дело в том, что этими двумя словами обоз­начают ассоциацию длительную и взаимовыгодную, сопровождающуюся прежде всего независимостью обоих партнеров^[81]. Однако, если кочевники и оседлые жители экологически и экономически дополняют друг друга, они уже независимы и не могут в равной степени полу­чать выгоду от сотрудничества^[82]. Их отношения поме­щаются между двумя крайними полюсами, роль которых

играет, с одной стороны, относительно гармоничный син­тез двух коллективов (в случае, например, «предфеода- лизма» монголов^[83]), с другой — близкое соседство двух различных сущностей, всегда дополняющих друг друга экономически, но социально закрытых друг для друга и поддерживающих отношения неравного обмена и «бо­лее или менее регламентируемой враждебности»^[84].

В этом последнем случае к описанному выше пере­движению людей, обмену услугами и благами прибав­ляется (или замещает их) положение более или менее острого соперничества двух коллективов. Соперничество проявляется в вопросах контроля за рабочей силой сред­ствами производства и распределения продуктов и мо­жет привести к войне и покорению и (или) установле­нию, в основном кочевниками, различных форм социаль­но-экономического порабощения: наложение на

погонщиков верблюдов и крестьян «братских налогов», вымогательство дани, взятие заложников или рабов и т. д.

Превосходство крупных кочевых племен в критиче­ские моменты взаимоотношений между кочевниками и оседлыми жителями — факт общеизвестный ^[85]и был про­иллюстрирован в крупном масштабе на Среднем Восто­ке завоеваниями монголов, турок, арабов^[86]и даже (хотя и в меньшей степени) варваров^[87]. Превосходство достигается многими факторами, степень значения каж­дого из которых является предметом особых дискуссий. В первую очередь отметим технический фактор. Точно известно, со времен опубликования работ Досталя об Аравии и Серени о евроазиатских степях^[88], как совер­шенствование техники случки дромадеров и лошадей

благоприятствует оптимизации адаптации кочевников, и контролю за большими территориями.

Не следует все же сводить проблему к простому об­ладанию инструментами превосходства кочевников над оседлыми жителями. Суть поставленного здесь вопро­са — в определении природы технических систем кочев­ников. Недавние работы показывают, что «формула тех­ники» кочевого скотоводства^[89]— формула интегриро­ванная и сплоченная во всех вариантах, порождающая технически сложные системы ^[90]. Эти работы показывают^ что в противоположность часто высказываемому мнению собственные возможности обновления техники у кочев­ников весьма значительны, в частности, в области «одо­машнивания».

Со времени начала использования природного реф­лекса лактации животных^[91] вплоть до создания гибри­дов (верблюды-дромадеры, быки-яки), позволяющих удовлетворить требованиям к продуктивности и способ­ности занимать немного пространства ^[92], примеров тому множество. Технический динамизм номадов превращает­ся в поразительно трудное привыкание к новым ситуа­циям. Хотя, когда необходимо приспособиться к требо­ваниям рынка, кочевники могут намного перенести сроки стрижки овец, как это делают в племени Иорук в Тур­ции ^[93]или бахтиары в Иране^[94], или, еще лучше, сроки воспроизводства, как в племени Сасаван в Иране^[95],

■существует формальное опровержение, противопостав­ляемое всем, кто обвиняет^{44 [96]}в «натурализме» ското­водческое кочевничество. Впрочем, труды по архео­логии, такие, как работа Лесника об Индии^[97], позволи­ли уже установить степень относительности «архаизма» скотоводов в сравнении с соседствующими с ними зем­ледельцами той же эпохи. Еще одним доказательством динамизма пастухов является рассеяние в среде крестьян техники выращивания скота и переработки животновод­ческой продукции ^[98], так же, как и техники случки и видов военного оружия. Достаточно посмотреть, напри­мер, труды Фелдеса, Яна и Синора, Винерона и т. д., посвященные разбору этих важных вопросов, для того, чтобы увидеть, насколько можно продлить перечисле­ние ^[99].

Превосходство кочевников над оседлыми жителями в некоторых критических ситуациях имеет, кроме наз­ванных, еще и социальные причины, всю их совокупность можно разделить примерно на три группы, элементы ко­торых могут проявиться как поочередно, так и одновре­менно.

Первая группа проявляется в генеральной тенденции кочевников к территориальной экспансии, тенденции, ксн торая происходит из соединения экологических проти­воречий — высокой скорости прироста поголовья в ста­дах ^[100], требующей прироста площадей пастбищ, — и

структурных особенностей быстрого роста родственных связей в сегментарной системе ^[101].

Вторая серия факторов определяется особенной ролью агрессивности в коллективах кочевников-скотово­дов. Как только она принимает, как у бедуинов, форму набегов (ghazw) с целью кражи скота, она может быть интерпретирована как механизм перераспределения бо­гатства между производственными единицами ^[102]. Можно, однако, пойти дальше и увидеть в кочевых коллективах Среднего Востока^[103](Black-Michana, 1975, вслед за Evans-Pritchard, 1970) «общества мстителей» (feuding societies), в которых месть (feud) является постоянным видом социальных отношений, проявляясь в виде наси­лия или угроз, так что страх агрессии меняет мотив от­ношений между группами. Месть является у них посто­янным состоянием, которое не может (в противополож­ность войне — warfare) ни кончиться, ни исчерпаться; споры, примирения, сделки между противоположными партиями, какими бы частыми они ни были, всегда могут быть только хрупкой временной передышкой: именно в этом заключается основное условие существования глав­ного элемента — страха перед агрессией. Но месть мо­жет играть свою роль лишь до тех пор, пока возможен эффективный контроль за ее проявлениями, при кото­ром она подчиняется строгим правилам, лимитирующим предел и последствия вооруженных столкновений и цель ее — в поддержании структурного равновесия между родами и во избежание переноса обычаев одних племен в другие. Здесь можно найти «уравнительную» состав­ляющую систем скотоводов-кочевников, вскрытую в мно­гочисленных трудах по антропологии.

Зато — и именно здесь вмешивается последняя груп­па факторов — если главные действующие лица не при­надлежат к одному и тому же племени или тем более к коллективам кочевников и оседлых жителей, столкнове­

ния радикально меняют природу и форму; они больше не знают границ и должны привести к признанию иерар­хического порядка между противниками, вплоть до фи­зического уничтожения одних другими, если в этом есть необходимость. Месть переходит тогда в войну, в кото­рой, несмотря на равенство первоначальных условий, ко­чевники всегда побеждают и территориальная экспансия превращается в победу. В то время как месть — это «просто момент воспроизведения данных социальных от­ношений» ^[104], регулируемых родственными или возраст­ными связями, война, по-видимому, является частью процессов формирования социальных классов и госу­дарства. Эти процессы могут начаться в ответ на внеш­ние стимулы, как, например, колебания рынка, давление колониальной власти или чаще всего центрального госу­дарства. Так, большинство американских и английских историков считают, что внутренняя структура племен кочевников в разной степени зависит от уровня центра­лизации управления ^[105].

Тем не менее не следует забывать важное положе­ние, что эти стимулы являются лишь катализатором, действие которого может проявиться только в том слу­чае, если сами коллективы скотоводов-кочевников обла­дают способностью ускоренного развития. В случае ос­лабления механизма, регулирующего отношения между сегментами, этот катализатор усиливает возникающее значительное социальное неравенство, происходящее от неравного отношения к средствам производства (жи­вотным, пастбищам, воде).

Двигатель этого развития заключается в специфике процесса разведения скота: немедленная обратимость скота (одновременно предмет, средство и продукт труда, а следовательно, стоимость) и противоречия между част-

ними и коллективными формами сложившегося у кочев­ников производства^[106].

Кочевники и оседлые жители в роли соседей: сход­ство и различия. Как ни очевидно превосходство кочев­ников во многих ситуациях, оно все же относительно (слово «превосходство», употребляемое здесь для крат­кости, используется часто неверно). На самом деле гос­подство кочевников только в исключительных случаях привело к разрушению оседлых обществ (завоевание монголами Ирана) и ограничивалось чаще всего асси­миляцией и превращением кочевников в оседлых жите­лей или, по крайней мере, в правящий ими класс. На са­мом деле нельзя найти пример длительно существовав­шего аппарата управления, состоявшего из представите­лей класса, вышедшего из бывших кочевников, который не распространял бы свою власть и свое влияние на зна­чительную часть соседних оседлых деревень и не внед­рился бы в них ^[107]. Этому в равной степени способствуют важные причины, из которых можно выделить техниче­ские и социальные факторы.

Начиная с некоторого порога возрастания, эффектив­ность и продуктивность скотоводческих систем требуют для своего наиболее полного развития разделения средств производства и расширения поля производитель­ных сил, в частности для земледелия. Возникает пробле­ма хранения новых продовольственных запасов (зерно­вых), рассмотрение которой бросает новый свет на собственные возможности развития скотоводческих си­стем и отношений между кочевниками и оседлыми жите­

лями ^[108]. Раньше иногда не без некоторых оснований счи­талось, что необходимость перемещений человеческих коллективов является техническим препятствием при со­здании значительных запасов питания (или создание та­ких резервов считалось неудобным для групп, которые вынуждены перемещаться). Так, например, Саллинс пи­шет (относительно охотников-собирателей это верно), что «поиск питания настолько успешен, что в течение части дня эти люди, похоже, не знают, чем заняться. Но успех этого поиска зависит от мобильности группы, более или менее значительной в различных случаях, но всегда та­кой, при которой желание обладать благами очень быстро заглушается мыслью о необходимости их транс­портировать. По правде говоря, об охотнике (кочевнике) можно сказать, что богатство для него — бремя. Поэто­му очень быстро становится необходимым ограничение богатства... Собственность и подвижность находятся в противоречии»^[109]. Точно так же Латтимор уверяет, что в Монголии «настоящий кочевник — это бедный кочев­ник» ^[110].

Что представляют собой кочевники на Среднем Во­стоке? В первую очередь, это пастухи, а скот — это бла­го, которое обладает способностью передвигаться само­стоятельно, за неимением другого транспорта на нем перевозятся и прочие блага (у овцеводов животные — производители продуктов питания и рабочие животные обязательно перегоняются отдельно друг от друга, значи­тельное поголовье скота не привлекается к выполнению функций транспорта). Проблема транспорта касается в основном продуктов питания растительного происхожде­ния. А ведь, например, вертикальный тип кочевничества, встречающийся в турецко-иранском секторе, далекий от роли тормоза земледелия, имел скорее тенденцию содей­ствовать земледелию в той степени, в какой оно позво­ляет кочевникам использовать два поля: одно — для выгона скота на летнее пастбище, другое — для зим­него выгона скота (в то время как крестьяне пользуются

всегда только одним). Если, несмотря ни на что, запасы остаются недостаточными, как это бывает в большинстве случаев, это происходит не столько из-за недостаточно­сти технических средств, имеющихся для их транспорти­рования, сколько из-за отношений по поводу производст­ва и, в частности, условий присвоения земли, на которой может развиваться земледелие, отношений, которые исторически неблагоприятны для кочевников. Для тех, кому благоприятны производственные отношения и кто имеет доступ к плодородным землям, реальным препят­ствием является транспорт, но он не лимитирует объем хранения, а усложняет техническое решение консерва­ции и накопления по возможности в наилучших усло­виях.

Итак, единственное условие выживания крестьян — предоставить достаточные гарантии против разрушения запасов, их расхищения и т. д. Можно было бы даже сказать, что с нашей точки зрения техническая эффек­тивность некоторых видов кочевничества не может выра­зиться в полной мере и представляет лишь ограниченный интерес для тех, кто ею увлекся, если не изучать тыло­вую, в некоторой степени, поддержку, оказываемую ему оседлым миром. Другими словами (и для того, чтобы проиллюстрировать на конкретном примере), некоторые кочевники Ирана и Афганистана могут пользоваться преимуществом двупольной системы только в той мере, в какой они могут располагать стационарными помеще­ниями для постоянного хранения урожая, охраняемыми в их отсутствие остающимися на местах семьями. На самом деле это условие и зависимость, в которую оно ставит кочевников по отношению к крестьянам, мало что значит по сравнению со временем, затратами труда и технических средств, которых потребовало бы постоян­ное траспортирование продовольственных запасов. В этом, однако, заключается еще один ключ к воспроиз­водству кочевничества, поддерживаемому оседлым на­селением, а также дополнительный мотив настойчивости племенной элиты в вопросе расширения своего влияния за пределы границ своих владений.

Описанный процесс идет не без трудностей и потерь, так как вожди кочевников должны преодолевать огра­ничения, которые ставит им родовая организация, и брать свои дистанции со своей начальной социальной базы. Древность процесса подтверждается анализом ве-

дикого Ибн Халдуна, не считая других свидетельств, например Лакоста: «в то время как он (старейшина) спекулирует на дружеских связях, которые для него соз­дает родовая организация, он будет стараться разру­шить эту политическую структуру, которая стала важ­ным препятствием для установления действительной абсолютной монархии» ^[111]. Переход от теории к практике требует от элиты кочевников большой «политической работы» по манипулированию родовыми связями и пра­вилами игры в отношениях между сегментами, что хоро­шо иллюстрирует понятие «дом», принятое Леви-Страу­сом из истории европейских Средних Веков для объяс­нения социальной организации квакуитлей: «На всех уровнях социальной действительности, от семьи до го­сударства, дом — это институт, позволяющий собрать силы, которые в любом другом месте кажутся абсолютно взаимоисключающими в силу своей противоположной ориентации. Патриархат и матриархат, перемена мест жительства и оседлость, гипергамия и гипогамия, близ­кий и дальний брак, племя, род и отбор — все эти поня­тия, которые обычно служат этнологам для определения различных известных типов обществ, объединяются в доме, как если бы дух (в понимании XVIII в.) этого за­ведения вселял во все области общественной жизни тео­ретически несовместимые принципы. Вкладывая, если можно так сказать, «два в одно», дом выполняет роль фактора, поворачивающего явление от внутреннего к внешнему, он заменяет внутреннюю двойственность внешним единством» ^[112]. И тот же автор пишет далее: «Для того, чтобы интерпретировать систему (дом), сле­дует прибегнуть к гипотезе скрытого конфликта между индивидуумами, занимающими некоторое положение в социальной структуре... Эти конфликты как бы вложены один в другой, и двусмысленные решения, которые об­щество им всегда находит, происходят в конечном счете из одинакового состояния, при котором интересы поли­тические и экономические, которые претендуют на завое­вание социального поля, не встали еще на путь «старых кровных связей» — как говорили Маркс и Энгельс. Для самовыражения и воспроизводства эти интересы неиз­

бежно должны перейти на язык родственных связей, хо­тя он им чужд, ничем другим они не могут пользоваться. И также неизбежно они разрушают его»^[113]. Так было, например, с местью: находясь на службе у старейшин для поддержания политической стабильности внутри племени, она в то же время в силу своих законов яви­лась препятствием для перехода к классовой структуре или к первобытно-общинному государству. Поэтому у них возникла необходимость в одновременном использо­вании противоречащих друг другу принципов мести и войны: в зависимости от ситуаций и цели они могут преступать одни во имя уважения к другим и перехо­дить таким образом от одной структуры (родовой) к другой (государственной), продолжая перед своими со­племенниками изображать существование в рамках пер­вой структуры.

На этой стадии анализа имеет небольшое значение, кто кого покоряет — кочевники оседлых или наоборот, поскольку над всеми стоит государство. Однако, где бы ни были его истоки и на кого бы оно ни опиралось, госу­дарство всегда, рано или поздно, заставит стать крестья­нином или горожанином. К тому же под наиболее со­вершенной классовой формой государство усугубляет различия в образе жизни, но своей эффективностью в качестве инструмента «организации производства в масштабе всего общества» (Gesellschaftliche Gesamt- produktion) ^[114]оно обязано не одному классу, а возмож­ности контролировать межклассовые различия. Полити­ки — сторонники оседлости, которые надеются на ради­кальное изменение социальной структуры кочевников, не должны обманывать себя: кроме всех последних десяти­летий она показала себя более дорогой, чем эффектив­ной; раньше, за редким исключением (Оттоманская империя), обращение к ней никогда не выходило за пре­делы декларации принципа и должно рассматриваться в связи с временной невозможностью заинтересованных государств контролировать в широких масштабах эво­люцию отношений между кочевниками и крестьянами.

Чаще всего центральная власть господствует над ко­чевниками, отбрасывая их на второстепенное положение

и подавляя идеологически ^[115]. При этом с ними устанав­ливаются дружественные отношения, отвечающие фор­ме эксплуатации (предоставление людей в армию и т. д.), более гибкой и лучше приспособленной, если можно так сказать, к частному случаю скотоводов, чем отношения в племени, основанные на прямом вымога­тельстве у крестьян, например, рабочих рук и благ. В равной степени следует остерегаться неправильных интерпретаций, вызванных кажущимся автономным по­ложением коллективов в государстве. Принижение обра­за жизни кочевников властями, выражающими интересы оседлых жителей, еще и сегодня проявляется, в частно­сти, в обозначении их мало приятными словами «раз­бойники», «дикари», «варвары» и т. д. и может иногда отражать идеологию завоевания и оседлости^[116]; но еще чаще является точным отблеском реальных социальных структур и доказательством постоянно существовавшего в истории подавления как принципа и основы практики при экономической и политической ассимиляции кочев­ников-скотоводов в обществе, за неимением других спо­собов их покорения ^[117].

Выводы. В наших выводах мы хотим сделать предо­стережения. Статья была написана с целью представ­ления некоторых текущих дискуссий об отношениях между кочевниками и оседлыми группами. Мы не прово­дили (и не следует проводить) никаких аналогий. Такой метод, ловушки и границы которого были уже много раз описаны^[118], еще труднее применять к кочевникам- скотоводам, чем к другим группам. Похоже, что прошли уже те времена, когда кочевники рассматривались (так

же, впрочем, как и другие «примитивные» народы) как неизменные сущности, структура, культура и образ жиз­ни которых восходят к эпохе зари человечества. Напро­тив, сегодня известно, что большинство обществ скотово­дов-кочевников в своей современной или, по крайней мере, почти современной форме существуют не больше нескольких столетий.

Такая относительная молодость — благоприятный фактор при изучении проблем изменения и социальной динамики кочевников. Тем не менее складывается впе­чатление, что в большинстве трудов на эту тему авторы стоят на позициях защиты интересов оседлых групп. Мы имеем в виду, что они искали или способствовали, с од­ной стороны, выявлению доказательств наличия послед­ствий мутаций кочевников в оседлых коллективах (см. исследования о великих завоеваниях), с другой — интер­претации этих мутаций как исключительного результата давления или влияния на кочевников соседствующих с ними оседлых жителей или всего общества, частью кото­рого они являются. Короче говоря, похоже, что работы о кочевниках в ученой форме воспроизводят распростра­ненные, но бессильные речи оседлых жителей о марги­нализации кочевников; отсюда плохая постановка проб­лем (в недопустимых терминах), неизбежно ведущая к искривленным выводам (в которых внешние факторы скрывают внутренние).

Не оспаривая необходимость соединения изучения обществ кочевников-скотоводов с теорией развития все­го общества, не отрицая влияния эволюции последнего на первое, считаем, что вопрос должен быть в том, мож­но ли рассматривать только в этой перспективе и на такой основе изучение отношений между кочевниками и оседлыми группами, и не придем ли мы в таком случае к упрощению проблемы, к потере значительной части данных. Мы надеемся, защищая для исследования, до­рогого для этнологии, внутреннее строение различных групп, не попасть в противоположную ловушку — нома- доманию, которая, несомненно, могла бы иметь все шан­сы оказаться такой же частной и пристрастной, как и ее конкурентка.