КОЧЕВНИКИ и согд

Б. И. Маршак, В. И. Распопова (Ленинград)

Согд, расположенный близ границы зоны оседлых цивилизаций и зоны культур скотоводов-кочевников, на протяжении всей своей истории был так или иначе свя­зан с кочевниками.

ности каждого из которых в перекочевки нам практиче­ски не известна. Возможно установить только разное соотношение оседлой и кочевой части внутри того или иного общества, разные способы кочевания. Отсюда, го­воря о Согде и его кочевых соседях, приходится анали­зировать то, в какой мере перемены в истории Согда и согдийцев, прослеженные археологами, можно объяс­нить как результат взаимодействия согдийцев и степных народов ¹. А формы контактов были такие: хозяйствен­ная кооперация, основанная на разделении труда, и со­прикосновение с кочевниками как с военной силой. В качестве военной силы кочевники выступали не только как угроза, но и как защита: кочевое общество — мощ­ный источник воинской силы, поскольку кочевник — это обученный воин-всадник, легкомобилизуемый без особо­го ущерба для хозяйственной деятельности общества. На протяжении всей обозримой истории на территории Сог­да в тесном соседстве обитали этносы разного происхож­дения, с разными хозяйственными традициями в силу того, что сухие степи и предгорья окружали плодородные долины, пригодные для поливного земледелия, а для ря­да районов характерна была чересполосица ландшафт­ных зон. Уже энеолитический Саразм демонстрирует со­четание нескольких глубоко различных культурных традиций, что ярко отразилось на характере его керами­ки^[866][867]. Причем одна из этих традиций определенно родст­венна культурам степной зоны.

Археология, к сожалению, показывая, кто пользовал­ся теми пли иными благами, обычно не позволяет судить о том, кто их создал. Поэтому, например, межэтниче­ское разделение труда приходится изучать прибегая к исследованиям этнографов. Конечно, за тысячи лет си­туация неоднократно менялась, и многие частные явле­ния восходят к недавнему времени; но то, что постоянно отмечается для ряда регионов, может быть отнесено и к древнейшим традициям.

Этнографы показали, что хозяйственная специализа­ция и интенсивная торговля возникли в разных ланд­шафтных зонах Средней Азии несмотря на слабую про-

изводительность труда ^[868]. Специализация привела к сло­жению межэтнического разделения труда, которое стойко сохранялось даже при изменении типа хозяйства. Так, женское гончарство без применения гончарного круга в среднеазиатском Междуречье засвидетельствовано только у оседлых ираноязычных народов ^[869], которые зато никогда не разводили лошадей и ослов, покупая их (при­чем, только самцов) у своих тюркоязычных соседей (уст­ное сообщение А. С. Давыдова). До сих пор таджики в отличие от своих соседей, давно оседлых узбеков, не дер­жат кобыл и ослиц. По мнению И. М. Стеблин-Камен- ского, бедность иранской терминологии, связанной с ло­шадью, говорит о том, что предки современных ирано­язычных народов Средней Азии также не занимались коневодством, получая коней от каких-то скотоводческих племен, которых позднее сменили тюркские пришельцы. Отметим, что в согдийской живописи VI—VIII вв. всад­ники сидят только на жеребцах. Не только для тюрко­язычных, но и для ираноязычных кочевников Афгани­стана гончарство не характерно: среди паштуязычного населения (уже оседлого) селились «гончары-таджи­ки» ^[870].

Во II тыс. до н. э. на территории Согда существова­ли две культуры: степная андроповская и исконно осед­лая сапаллинская. Андроновская, которая, возможно, вытеснила сапаллинскую, характеризуется, однако, соб­ственной лепной керамикой и поэтому не может счи­таться функционально соответствующей позднейшим кочевым культурам, тем более, что в ряде районов хо­рошо известны оседлые поселения андроновцев.

Если согласиться с датировкой и локализацией дея­

тельности Заратуштры, предложенной М. Бойс^[871], то к степным культурам поздней бронзы надо отнести возник­новение религиозно-философского противопоставления этнически близких друг к другу оседлых пастухов-земле­дельцев и кочевников. В Авесте туры считались враж­дебными кочевниками, но их предводитель совершал (правда, безуспешно) жертвоприношения авестийским божествам. Борьба шла между оседлыми и кочевыми родственными племенами ^[872].

Табуирование коневодства у народов древней оседло­сти, возможно, имело не только хозяйственные, но и ре- лигиозно-зороастрийские истоки. Таджики долины Зе- равшана, знавшие злобного боевого жеребца, восприни­мали его как покоренного, но все же опасного дэва^[873]. Абсолютную дату окончательного сложения такого раз­деления труда сейчас назвать невозможно. Родину зороастризма локализуют не только в степях Средней Азии, но и в Сеистане ^[874]. Однако в любом случае доста­точно рано (не позднее, чем в ахеменидское время) про­изошло проникновение зороастризма в Согд.

При Ахеменидах кочевники (саки или массагеты)' представляли собой самостоятельную внушительную си­лу за границей Согда, однако об их связях с согдийцами ничего не известно, только Дарий упомянул «Скифию за Согдом» как восточный предел своей державы. Во время борьбы Спитамена с Александром Македонским кочев­ники выступали в роли важных, но ненадежных военных союзников восставших согдийцев (такую же роль через тысячу с лишним лет играли тюрки и тюргеши во время арабского завоевания). Поскольку воины-кочевники бы­ли пришельцами, жившими за счет оседлого, населения, союз не был прочным, однако без него сопротивление за­воевателям оказывалось обреченным на поражение.

При поздних Ахеменидах, когда часть саков и согдий- цы вошли в одну державу, или несколько позже, на гра­ницах Бухарского оазиса появились погребения ското­водческого населения.

Не вдаваясь в происхождение этих масс скотоводов, появившихся одновременно и близ Окса, где, однако, они селились подальше от земледельческих районов, отметим только, что это не были «кочевники на пути в Индию» ^[878], поскольку жили в Средней Азии после того, как их со­братья, сокрушив Греко-Бактрию, устремились к Индии. Способ расселения говорит о налаженных хозяйственных связях земледельцев и скотоводов. Судить об этом по­могает одна историческая аналогия. После вторжения в XVI в. в Мавераннахр кочевых узбеков из Дашт-и-Кып- чака точно так же в непосредственной близости от киш­лаков таджиков-земледельцев поселились тюркские пле­мена, которые гораздо раньше даштикыпчакских узбеков пришли в Среднюю Азию. Наиболее ранние пришель­цы — карлуки— стали вступать в браки с таджиками и овладевать таджикским языком, однако у них продол­жало преобладать кочевое скотоводство «в качестве ос­

новного, а порой и единственного занятия»^[879]. Хозяйство при этом было менее комплексным, чем у занявших рав­нины узбеков, поскольку их скотоводство дополнялось не их собственным, а таджикским земледелием.

В могилах кочевников начала новой эры найдено не­мало оружия, что говорит об их воинственности. Однако нет никаких свидетельств об их враждебности оседлому населению — ему скорее всего они обеспечивали так или иначе оплаченную защиту.

В IV в. это скотоводческое население было букваль­но сметено, а оседлое в ряде районов сократилось в ре­зультате вторжения кочевников, которых в Согде назы­вали хунами. Пройдя через Согд, новые кочевники затем оказались на границах Сасанидского Ирана и в бывших кушанских землях. Пришельцы со своими стадами не могли занять местные степи, не отняв пастбища у ско­товодов. Это, в свою очередь, должно было вызвать их уход на поля земледельцев, что привело бы к общему голоду или вызвало эмиграцию.

Памятники вторгшихся племен не известны. В про­анализированном К. Эноки^[881]китайском сообщении на­род, уже в IV в. захвативший Согд, назван сюнну, но само сообщение в V в. было получено от согдийского

информатора, а для названия сюнИу в согдийском языке был эквивалент хун («Старые согдийские письма»), что, в свою очередь, соответствует индийскому назва­нию эфталитов и хионитов. Не длительное соседство с кочевниками, а массовое переселение кочевого народа нарушило жизнь оседлой страны. Археологи прослежи­вают не движение самих хунов, а след этого движения в виде кратковременного запустения и резкого наруше­ния преемственности в керамике. В долине Кашкадарьи и в Бухарском оазисе распространилась примерно в IV в.

Если снова прибегнуть к ретроспективному методу, то надо вспомнить страшный кризис XVIII в., когда в долину Зеравшана хлынули массы оттесненных джун­гарами казахов со своими стадами ^[883]. Пастбища были переполнены, скот казахов и сдвинутых ими со своих мест обитания полукочевых узбеков пасся на засеянных полях. Урожай погиб, многие поля годами не засевались, начался падеж скота, голод, эпидемии. Население резко уменьшилось. В Самарканд, запустевший на две трети, переселились пенджикентцы и жители других мест, тад­жикское земледельческое население Зеравшанской до­лины в значительной степени сменили осевшие на землю после потери скота узбеки. Однако лепной керамики на этот раз на равнине не появилось, по-видимому, это объясняется тем, что не было переселения с гор, где ее тогда только и производили.

Новый тип отношений между кочевниками и согдий- цами сложился в начале VI в. после эфталитского завое­вания. Кочевой статус эфталитов в их отношениях с Сог- дом имел значение чисто военного фактора: сравнитель­

но малочисленные кочевники могли выделить для войны большую часть мужчин, чем земледельцы, что обеспечи­вало их превосходство. Но в Согд с юга пришли не пле­мена со стадами, а занявшие города военные отряды эфталитского государства, установившие эфталитскую «справедливость», т. е. впервые после Ахеменидов госу­дарственную власть, не связанную с местными общими традициями. Об этой «справедливости» «городского пле­мени» эфталитов, якобы подобной государственной прак­тике самих византийцев и персов, в Византии узнали из Средней Азии, тогда как Индию те же эфталиты жестоко разоряли ^[884]. К эфталитскому времени в Пенджикенте от­носится трехэтажная казарма для постоянного гарни­зона в толще восточной крепостной стены VI в. Ко вре­мени прихода эфталитов относится частичное разруше­ние городской стены и храма II, но вскоре они были вос­становлены.

В 560-х гг. эфталитов сменили тюрки. Их отношения с согдийцами также приняли характер государственного верховного сюзеренитета. Восстановление тюрками «по­рядка» в Бухаре после тирании Абруя (Наршахи), по­сольство согдийца Маниаха, посланное каганом в Визан­тию, согдийские надписи с тюркскими титулами в надчеканах на монетах — все это разнообразные свиде­тельства государственного характера контактов. Новым было то, что тюркские каганы господствовали в степях, и им было выгодно покровительствовать согдийской тор­говле и колонизации в своем государственном строи­тельстве (согдийская канцелярия, советники и т. д.).

Согдийская знать вошла в тюркскую иерархию, а предводители селившихся рядом с оазисами групп тю­рок включились в местную политическую систему и соб­людали согдийские законы. Так, по согдийскому закону в Самарканде оформил свой брак с согдианкой Чатой тюрок из ханского рода Ут-тегин^[885]. Отдельные тюрки легко вливались в согдийское общество, построенное не по клановому (как кочевники), а по территориальному признаку. Предшественником Деваштича, известного го­сударя Пенджикента, был тюрок Чакин Чур Бильге

(около 690—704 гг.). Этот человек титуловался по-сог­дийски «Царь Бахта, государь Панча», т. е. Пенджикен- та ^[886]. Деваштич, претендуя на власть над Согдом, име­новал себя «Согдийским царем, самаркандским господи­ном». В. А. Лившиц определил, что владение, царем которого был Чакин Чур Бильге, это не целая страна (как Согд), а всего лишь округ за Зеравшаном к северу от Пенджикента. В XIX в. там обитали полукочевые уз­беки. Соответственно в VII в. в этих пологих предгорьях могли жить тюрки-скотоводы ^[887]. Отряд соплеменников, которым располагал Чакин Чур Бильге, делал его зна­чительной фигурой среди местных властителей. Могу­щественная пенджикентская знать могла принять его в виде своего рода кондотьера. Так, много позднее, в XVIII в., самоуправляющийся город Ташкент приглашал в ханы одного из степных казахских султанов, нуждаясь в его соплеменниках как в воинской силе для охраны оазиса и дорог ^[888], т. е. тюркский воинский элемент имел большое значение не только в общесогдийских, но и в местных делах.

В Согде (около обсерватории Улугбека в Самаркан­де) найдено только одно погребение по тюркскому обря­ду ^[889]. Среди тюрок Согда и земель к северу от Сырдарьи распространились согдийские культы ^[890]. Стремясь спло­тить свои многоэтнические государства, владыки кочев­ников в VI—VIII вв. часто принимали не исконные верования Согда, а одну из мировых религий, имевших много адептов среди согдийской диаспоры: буддизм, христианство, манихейство. Археология фиксирует тюр­ко-согдийское сближение во всем том, что связано с бы­том и деятельностью войска и аристократии. При этом в VI—VIII вв. в Согде и в степях получили широкое рас­пространение тюркские формы вещей и согдийские моти­

вы узоров^[891] — явления, имевшие место и после падения тюркской власти в середине VII в. Согдийские серебря­ные и подражающие им керамические кружки являются репликами металлических тюркских кружек^[892]. Поясные наборы тюрок и согдийцев похожи иной раз до неразли­чимости.

Кочевники-тюрки сами по себе без оседлых поддан­ных не слишком нуждались в государственности, о чем свидетельствует история ряда поздних безгосударствен- ных кочевых обществ. В то же время в маленьких горо­дах-государствах Согда развитие государственных инсти­тутов тормозили общинные традиции, и появление неза­висимых от местных общин эфталитских и тюркских на­местников, опиравшихся на чуждые местному народу воинские контингенты из кочевников, способствовало укреплению независимой от народа власти. Парадок­сально, что до того не имевшие своей государственности тюрки с их родоплеменным бытом и согдийцы с их сель­скими и городскими общинами влияли друг на друга в направлении не торможения, а ускорения государствен­ного строительства — минус на минус дал плюс.

Таким образом, характер связей Согда с кочевниками неоднократно радикально менялся в зависимости от то­го, выступали ли кочевники как его долговременные со­седи, как вторгшийся издалека целый народ или как войско государства, включившего в себя кочевые и осед­лые регионы.

Наблюдается три разных типа взаимодействия, при­чем только один из них — массовое переселение — имел тяжелые последствия для земледельческой цивилизации. Поэтому едва ли всегда справедливо мнение о тормозя­щей роли многовекового соседства оседлых и кочевых сообществ. Многие сведения о I тыс. н. э. становятся по­нятнее при сопоставлении с событиями и явлениями XVIII—XIX вв., но, конечно, аналогия остается лишь приблизительной, поскольку несмотря на медленные из­менения в производственной сфере, в социальной жизни есть существенные различия между периодами до и пос­ле арабского завоевания. Однако нельзя из осторожности

совсем отказаться от такого рода сопоставления, так как тогда имеющиеся данные покажутся слишком случайны­ми и отрывочными даже для самого предположительного обобщения.