КИТАЙСКАЯ КАМЧАТАЯ ТКАНЬ ИЗ ДРЕВНЕТЮРКСКОГО КУРГАНА В ТУВЕ

Е. И. Лубо-Лесниченко (Ленинград), Ю. И. Трифонов (Алма-Ата)

В 60—70-е гг. в Туве, сравнительно большом горно­степном регионе, расположенном в самом центре азиат­ского материка, проводила широкие археологические исследования Саяно-Тувинская экспедиция ЛОИА АН СССР.

Из этих курганов четыре (1, 3, 4, 5) оказались близ­кими типологически и хронологически ^[823], причем три пер­

вых представляли собой компактную группу объектов, очень схожих по основным элементам погребального обряда. Два из них (курганы 3, 4) содержали по одной могильной яме с погребением человека с конем в каж­дой (соответственно женщины и ребенка), третий (кур­ган 1) —две устроенные рядом могилы: в одной было совершено аналогичное. погребение в сопровождении коня (мужское) ^{[824][825][826]}, в другой — кенотаф в виде захороне­ния лошади без останков человека, но с набором вещей, ему принадлежавших.

Как и в соседней могиле, среди этих вещей находи­лись предметы вооружения, в том числе берестяной кол­чан ^[827], под которым были зафиксированы плотно спрес­совавшиеся куски шелковых тканей. При камеральной обработке тканей в ЛОНА выяснилось, что они являются частями одежды (скорее всего, кафтана или халата), от которой сохранились преимущественно безузорные мате­рии темно-зеленого, темно- и светло-коричневого тонов: бесформенный кусок, состоящий из нескольких сшитых обрывков (его средние размеры — 50?60 см); подквад­ратный фрагмент (15?14 см) с двумя противоположно загнутыми и прошитыми краями; небольшой треуголь­ный кусочек с пришитой к нему короткой тесемкой.

Данная камчатая ткань первоначально была окраше­на в фиолетовый цвет, но с течением времени выцвела и приобрела грязно-песочный оттенок (фиолетовый цвет сохранился на немногих местах). Общая длина камки, сшитой из пяти кусочков (два из них сравнительно круп­ные, три — мелкие)—29,6 см, ширина — 13,8 см. На швы между тремя узорными фрагментами наложены уз­кие безузорные полоски. На одном фрагменте уцелела кромка, что облегчает определение техники изготовления ткани. Ее фон выработан полотняным плетением, узор — основной четырехремизной саржей (3:1). Плотность ни­тей основы — 55 на 1 см, нитей утка — ЗО на 1 см.

Главные элементы орнамента ткани содержатся на трех узорных фрагментах (двух больших и одном ма­лом). На одном большом представлены часть медальона с изгибающимся внутри него драконом и цветочно-расти­тельный узор за медальоном. Медальон образован двумя рядами округлых перлов и двумя контурными линиями, между которыми расположен внутренний ряд, состоящий из сплошных кружков (перлы внешнего ряда выглядят как линейные кружки с точкой в центре).

На другом большом фрагменте имеются перлы двух таких же крупных медальонов, причем у одного из них — только внешнего ряда (едва различимые половинки че­тырех линейных кружков, обрезанных швом, соединяю­щим два крупных куска). Пространство между этими медальонами занято двумя фронтально переданными стилизованными цветками тождественной формы (каж­дый в виде трех помещенных один над другим бутонов с расходящимися в противоположные стороны листьями и «перевязанными» стеблями). Вершины цветков обра­щены одна к другой, основания почти соприкасаются с небольшими кругами, образованными также одинаково: одним рядом сплошных мелких перлов, заключенных в двойную контурную линию (сохранились незначительные отрезки каждого ряда с внешней линией).

О характере подобного ряда и круга в целом лучше судить по третьему (малому) фрагменту, на котором в наличии не только участки обрамления, но и централь­ная часть композиции, представляющая собой схемати­зированное изображение распустившегося шестилепест­кового цветка (уцелела большая его половина).

На оставшихся двух мелких фрагментах ткани видны уже знакомые по двум большим ее кускам детали орна­мента: край медальона и завиток на одном фрагменте, бутон с расходящимися от него листьями (стилизован­ный одночастный цветок)—на другом.

Ближайшее соответствие рассмотренной ткани нахо­дится в ткани, обнаруженной в 1865 г. В. В. Радловым в сопредельном с Тувой Горном Алтае (Малый курган 1 могильника Катанда И) ^[828]. Довольно большие размеры этой ткани (пять кусков от 10?9 до 35?15 см) дали

возможность Л. А. Евтюховой полностью восстановить ^[829]_j а И. Б. Бентович и А. А. Гавриловой уточнить ее орна­мент^[830]. При сравнении орнаментальных элементов арга- лыктынской камки с такими же элементами катандин- ской оказалось, что они детально совпадают.

Это позволяет надежно реконструировать узор нашей материи, который, как и на алтайской, состоял из распо­ложенных один над другим медальонов с помещенными в них драконами и заполняющих межмедальонное про­странство сложных четырехлопастных розеток расти­тельного происхождения^[831][832]. В центре розеток, лопасти и межлопастные соединения которых оформлены вышеопи­санными трех- и одночастными цветками, — также уже упоминавшийся шестилепестковый цветок в круге из мел­ких перлов. В медальонах катандинской ткани зеркально изображенные драконы разделены сильно стилизован­ным «древом жизни», которое, как и второй дракон, на­верняка присутствовало и на аргалыктынской ткани: об этом свидетельствует не только общая композиция ре­конструируемого узора последней, но и растительный завиток около передней лапы дракона на первом боль­шом фрагменте, совпадающий с аналогичным завитком «древа жизни» катандинской камки.

Близость обеих тканей прослеживается и в технике их изготовления, в частности, в плотности нитей (у алтай­ской она составляет 46 нитей основы и 28 нитей утка на 1 см). Близки у них и размеры раппорта, равные 26—27 по основе и 48—49 см — по утку.

Сходный с описанным нами узор можно видеть и на «красной шелковой материи», найденной в 1925 г. Г. И. Воровкой в Монголии (курган у Наинтэ-суме) ¹¹. Сохранилось два фрагмента, больший из которых имеет

размер 24?17,5 см. Несмотря на весьма схематичную реконструкцию «тканого рисунка», произведенную авто­ром «на основании комбинированных данных» обоих фрагментов ^[833], ясно, что композиция и содержание узора монгольской ткани аналогичны тувинской. Вместе с тем наблюдаются и некоторые различия: в деталях четырех­лопастной розетки, в передаче перлов наружного ряда ■медальонов и т. д. К сожалению, Г. И. Боровка не дает технического описания ткани.

Следующая параллель тувинской камке обнаружи- 'вается в одном из фрагментов камчатых тканей, проис­ходящих из крепости на горе Мут в Таджикистане^[834]. Ре­конструированный по этому небольшому (9,5?8 см) фрагменту «светло-табачного цвета» узор, во многом ос­нованный «на сохранившемся узоре катандинской ткани» («темно-табачного цвета») ^[835], очень близок аргалыктын- скому. Незначительные отличия выявляются главным образом в оформлении медальонных перлов, которые на мугской камке выполнены в виде шестигранников. Обе ткани изготовлены в одной и той же технике, с примерно одинаковой плотностью нитей (у мугской — 46—48 нитей основы и 37 нитей утка на 1 см).

По имеющимся сведениям, ткани с орнаментом, по­добным аргалыктынскому, содержатся и среди текстиль­ных материалов могильника Астана (Турфанский оазис, Китай), в частности фрагмент камки размером 23,5? ?21,2 см^[836]. Недавно появилось сообщение о находке в Астане аналогичной ткани с надписью: «Кусок тонкой камчатой ткани. Уезд Шуанмо (близ современного го­рода Чунцин, провинция Сычуань). Начальный год прав­ления Цзиньюань (710г.)»^[837].

Наше перечисление аналогий закончим упоминанием ткани из императорского хранилища Сёсоин (г.

наментом»^[839]и в сравнении с аргалыктынской менее ус­ложненная розетка, заполняющая пространство между медальонами, узор на ней в целом, несомненно, близок публикуемому. Судя по описанию, техника изготовления ткани из Сёсоина такая же, как ткани из Тувы.

Последние образцы дают важные точки опоры для датировки аргалыктынской камки. Одна из них (710 г., ткань из Астаны) уже приводилась. Ткань с горы Муг относится ко времени до первой четверти VIII в. — дата гибели Мугской крепости. Как известно, материалы сок­ровищницы Сёсоин состоят из двух основных частей: вкладов вдовствующей императрицы Конто, относящих­ся к 756—758 гг., и вещей, перенесенных из Конзана-ни в Хоргадзи, — также 50-е годы VIII в. Однако ткани этого собрания, по свидетельству письменных источни­ков, были привезены в Японию преимущественно в конце VII — первой трети VIII в. (до 739₁г.) ^[840].

Следовательно, 20—30-е годы VIII в. с полным осно­ванием можно считать terminus ante quem изготовления аргалыктынской камки, что не противоречит расширен­ной верхней границе (VIII в.), обычно устанавливаемой для тканей данного типа, в том числе катандинской и из Наинтэ-суме^[841], а также общепринятой их датировке в пределах VII—VIII вв.^[842]Впрочем, Г. И. Боровка, дати­ровавший погребение в Наинтэ-суме VI—VIII вв. с пред­почтительным отнесением его «к началу этого периода» и отметивший «более китаизированный» рисунок алтай­ской ткани при сопоставлении ее с монгольской, не исключал, что по отношению к первой вторая «окажется несколько более древней» ^[843].

Раньше VIII в. была, очевидно, выткана и аргалык- тынская камка, но в какой отрезок предшествующего столетия (VI в. маловероятен), точно сказать невозмож­но, так как пока нет узких дат для определения нижней границы производства шелков с подобным орнаментом.

Что касается верхнего рубежа бытования нашей ткани,, который должен превышать вышеупомянутый верхний¹ рубеж ее выделки, то здесь необходимо принять во вни­мание предполагаемый А.

Таким образом, максимально поздняя дата бытова­ния аргалыктынской ткани, даже при явно вторичном ее использовании (сшита из мелких кусков, с полной утра­той первоначального рисунка) ^[847], приходится на 70—80-е годы VIII в. Наиболее же реальные хронологические рамки, в том или ином диапазоне которых она существо­вала, — вторая половина VII — первая половина VIII вв., что вполне согласуется с датировкой кургана по другим категориям его инвентаря ²⁶.

Как уже говорилось, техника изготовления ткани сравнительно проста: четырехремизная основная саржа на полотняном фоне. В подобной технике, традиционной для дальневосточных узорных шелков, выделывались ханьские камчатые материи, известные по находкам А. Стейна, П. К. Козлова и Ф. Бергмана^[848]. Этот вид переплетения оставался доминирующим и в раннетан- ское время, о чем свидетельствуют материалы из Аста-

:ны, Дуньхуана и Сёсоина^[849]. Лишь в VIII в. в результа­те западного влияния появляются новые, прежде не встречавшиеся на танских камчатых тканях способы переплетения.

Перечисленные раннесредневековые ткани являются характерными образцами так называемого сасанидско- китайского смешанного стиля. В основе их узора — сасанидские «медальонные» композиции^[850]в виде кру­гов с животными, разделенными «древом жизни», и цве­точные розетки. Подобные композиции, появившиеся в Китае в конце VI в.^[851], в течение двух-трех столетий под­вергаются, как неоднократно отмечали исследователи, творческой переработке ^[852], наиболее интенсивной в VII — начале VIII в., на которые приходится здесь расцвет производства тканей «сасанидского» типа ^[853]. Ярким при­мером этого служит описываемая здесь камка.

В композицию декора ткани введены драконы — древний и хорошо знакомый китайцам символ. Напол­ненные беспокойным ритмом, со змеевидными телами и изогнутой шеей, эти мифологические существа воспроиз­водились и на так называемых «юнь лун цзин» — «зерка­лах с драконами в облаках». Изображение дракона, близкое к тканому, можно видеть, например, на зеркале, найденном в 1955 г. в восточном предместье Сиани (древней Чаньани) ^[854]. Имеющиеся на зеркале иероглифы «цянь цю» («тысяча осеней») означают, что оно было сделано по случаю «фестиваля тысячи осеней», праздно­вавшегося в 729—-743 гг. в честь дня рождения импера­

тора Сюань-цзюна ³⁴. Приведенная аналогия дополни­тельно подтверждает наиболее вероятную датировку ар- галыктынской камки (не позже первой половины VIII в.Ц а также указывает на то, что подобные ткани могли вы­делываться в одной из государственных мастерских Се­верного Китая ³⁵.

Сохранившемуся на тканях из Катанды и Сёсоина и реконструированному на ткани из Аргалыкты «древу жизни» трудно найти близкую аналогию в известном нам материале. На упомянутых экземплярах оно напо­минает колонну. Лотосовые завитки у основания послед­ней восходят, возможно, к стилизованным лотосам ин­дийских колонн (по композиции они перекликаются с лотосовыми завитками на ткани из Астаны с крылатыми конями в медальонах, датирующейся 653 г.), а стилизо­ванный цветок в середине колонны ■— вероятно, дериват западного «древа жизни». Стилизованный же гранат на вершине колонны и пятнышки на ее «стволе» можно связать с сасанидскими прототипами ³⁶.

Цветочная розетка, заполняющая пространство меж­ду медальонами, также носит некоторый характер ар­хаичности. Оформляющий ее центр шестилепестковый цветок в круге с перлами, существующий на катандин- ском и аргалыктынском образцах, находит соответствие в раннетапских тканях, а лопасти розетки в виде трех­частных цветков имеют близкие параллели в декоре зеркал — не только раннетанскпх, но и суйских ³⁷.

Как свидетельствуют письменные источники, ткани «сасанидского» типа становятся широко известными в Китае уже в начале VII в., распространившись, очевид­но, очень быстро (в течение 20—30 лет) ³⁸. Так, напри­мер, в «Записях о знаменитых художниках...» Чжан Яньюаня говорится, что «во времена Гао-цзу (618—• 626 гг.) и Тай-Цзуна (627—650 гг.) во дворцовом храни-

³⁴ Лубо-Лесниченко Е. И. Привозные зеркала Минусинской кот­ловины. М., 1975. С. 21.

³⁵ Сато Такэтоси. Потоку кодай кинуоримоно си кэккио (Изуче­ние истории древнекитайского шелкоткачества). Токио, 1978. Т 2. С. 376—378.

³⁶ Орбели И. А., Тревер К. В. Сасанидский металл. Художест­венные предметы из золота, серебра и бронзы. М.; Л., 1935. Табл. 19.

³⁷ Лян Шанчунь. Яньку цзан цзинь (Зеркала, хранящиеся в Яньку). Бэйпин, 1940. Т. 3. № 13, 14.

³⁸ Лубо-Лесниченко Е. И. «Сасанидские» перлы в Китае.

С. 87—89.

лище на благовещих полихромных тканях изображались противостоящие фазаны, борющиеся бараны, парящие фениксы, играющие единороги»^[855]. Особую популярность подобные ткани, называвшиеся китайцами танской эпохи «жуй цзинь» («ткани с благовещими животными»), при­обретают во время правления императрицы У хоу (684—705 гг.). По сведениям «Танхуйяо», У хоу ввела обычай дарить высшим чиновникам одежды с орнамен­том из противостоящих животных, в том числе — с изо­бражениями «изгибающихся драконов»^[856]. Вполне до­пустимо, что некоторые сюжетно тождественные ткани, привлекавшиеся выше при анализе аргалыктынской камки, как и сама ткань из Тувы, являлись более деше­выми, но тем не менее достаточно ценными репликами аналогичных императорских пожалований.

Самые различные причины определили столь широ­кий ареал тканей данного типа. Находки на горе Муг, включая другие зафиксированные здесь ткани китайско­го происхождения, говорят, с одной стороны, «об интен­сивных торговых связях между Согдом и Китаем» ^[857], а с другой — о деятельности Великого шелкового пути, по которому шло на запад громадное количество тайско­го текстиля^[858] и поддерживалась «тесная торговая связь Византии и Китая, посредницей в которой была согдий­ская Средняя Азия»^[859]. Ткань из Сёсоина, завезенная, как показал Е. Ота, одним из посольств танского импера­тора к японскому двору, отражает культурно-диплома­тические взаимоотношения Японии с Китаем.

Находки на Алтае, в Туве и Монголии свидетельст­вуют о тесных внешнеполитических контактах Танского Китая с его северными соседями — кочевыми тюркскими и телескими племенами, создавшими в VI—IX вв. ряд крупных государств — каганатов. Летописи пестрят со­общениями о поставках их предводителям больших партий китайского шелка ^[860], в том числе «вышитых

одеяний» ^[861], передававшихся чаще всего в виде даров, предметов откупа или торговли. Неоднократно упомина­ют о приобретении «в (китайском) государстве» таких атрибутов роскоши, как «золото, серебро, дорогие тка­ни»^[862], «хорошо тканые шелка»^[863], и письменные источ­ники самих этих племен — древнетюркские рунические тексты, в частности, происходящие с территории Тувы и содержащие, кстати, сведения о помещении «парчовых материй» в погребения ^[864]. Эти сведения подтверждаются не только описанной тканью, но и другими обнаружен­ными в Туве гладкими и узорными шелками ^[865], которые вместе с прочими импортными изделиями (зеркала, мо­неты и т. д.), нередко встречающимися в аналогичных погребениях, служат наглядным доказательством вклю­чения данной области в зону прямого взаимодействия кочевых культур и раннесредневековых цивилизаций.