ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОТНОШЕНИЯ ЭПОХИ ПОЗДНЕГО ПАЛЕОЛИТА. ПРОБЛЕМА МАТЕРИНСКОЙ РОДОВОЙ ОБЩИНЫ

Между древним и поздним палеолитом есть немало признаков тесной связи. Они заметны при изучении физического строения позднепалеолитических людей, а также при изучении их техники, хозяйства, жилищ и поселений.

и постепенного перехода через ряд промежуточных ступеней от неандертальца к современному физическому типу человека — у крайних экземпляров позднепалеолитических, мезолитических и неолитических групп черепов налицо все переходные формы, тогда как последняя группа в целом довольно резко отличается от неандертальской. А с предшественниками — Homo erectus и Homo habilis — неандертальца связывает множество переходных форм, о которых не всегда можно сказать, к кому они ближе — к Homo erectus или к неандертальцу.

Чем же объясняется такое сравнительно резкое различие между древним палеолитом и поздним, между неандертальцем и поздне­палеолитическим человеком?

Для современной археологической и антропологической науки является бесспорным, вытекающим из всего ставшего известным к нашим дням огромного археологического и антропологического материала, что поздний палеолит был закономерной ступенью в развитии человеческой культуры, сменившей ступень древнего палеолита.

Переход от древнего палеолита к позднему, от первобытного стада к материнской родовой общине явился скачком в философ­ском смысле слова. Скачок был подготовлен длительнейшим посте­пенным развитием и занял у различных групп неандертальцев, вероятно, не одно тысячелетие. Процесс был очень сложным. Его

нельзя трактовать упрощенно, схематически. Предпосылки пере­хода к новому состоянию вызревали медленно и постепенно еще в среднем и позднем ашеле, а особенно в мустьерскую эпоху. Такие факты, отмеченные в некоторых мустьерских и даже ашельских пещерах и стоянках, как широкое развитие леваллуазской техники обработки камня, начало обработки кости, подъем продуктивности охотничьего и собирательского хозяйства, появление жилых соору­жений (см.

Материнский род — основа всей первобытной истории — опи­сан, правда в довольно развитом, а часто и деформированном виде, у многих племен и народов. Классическая характеристика материнского рода дается в книге Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Материнский род представлял собой группу людей, связанных узами родства и об­щим происхождением. При групповом браке, существовавшем в эпоху возникновения материнского рода, отец был неизвестен, родство и происхождение считались только по женской линии. Важнейшими признаками рода являлись экзогамия, т. е. запрет браков внутри рода, а также общее хозяйство, которое вели члены рода, сообща трудившиеся и сообща жившие в больших общинных домах или в группах маленьких жилищ. Брак был обычно матри- локальным: мужья переходили в род к своим женам. Наиболее характерная для материнского рода форма семьи — парная семья, — легко расторжимый брачный союз, развившийся из груп­пового брака и нередко сочетавшийся с его пережитками. Домаш­нее хозяйство велось коллективно, основные орудия производства, охотничьи и рыболовческие угодья находились в общей собствен­ности всего рода или чаще каких-то его более мелких подразделе­ний, род наследовал имущество своих сородичей, и поэтому хозяйственные функции парной семьи могли иметь только второсте­пенное значение; домашний труд женщин носил в значительной мере общественный характер.

Уже отмечалось (с. 171 — 173), что проблемы первобытного стада и начальных форм семейных отношений оживленно обсужда­ются в современной советской литературе по истории первобытного общества и далеки от окончательного решения.

в ходе научных дискуссий выясняется, утверждается или, напро­тив, отбрасывается как устаревшее, чтобы больше к нему не возвращаться. Наиболее обоснованной, с нашей точки зрения, является трактовка данных вопросов, развиваемая в работах А. И. Першица, Ю. В. Бромлея, Ю. И. Семенова и Л. А. Файн- берга [Бромлей, Першиц, 1972; Перший, Монгайт, Алексеев, 1974; Семенов, 1974; Файнберг, 1975]; при этом следует иметь в виду, что между названными исследователями в свою очередь имеются порой существенные разногласия.

За последние годы в специальной литературе высказывалась мысль, что отцовский род возникает одновременно с материнским, а иногда и раньше его и что ошибочно рассматривать материнский и отцовский род как два последовательных этапа развития первобытных общественных отношений. С этой мыслью трудно согласиться. Правы, по нашему мнению, те исследователи, которые утверждают, что современный этнографический материал ни в коей мере не поколебал тезиса Ф. Энгельса об историческом приоритете материнской родовой организации. Первичность счета родства по женской линии и первичность материнского рода связаны с тем, что отец при групповом браке был неизвестен. О первичности материнского рода свидетельствуют пережитки его, сохранив­шиеся у ряда народов и племен в рамках отцовского рода, а также то, что этнография знает много фактов перехода именно от мате­ринского рода к отцовскому, а не наоборот [Бромлей, Першиц, 1972]. Вместе с тем было бы неправильным противопоставлять материнский род общине. Род представлял собой материнскую родовую общину и являлся хозяйственной единицей (или целиком, или чаще в виде более мелких групп сородичей), ведшей общее хозяйство.

Первобытно? стадо было очень примитивной и застойной общественной организацией.

Но внутри первобытного стада развивался труд, менялись общественные отношения. Развивались и брачные запреты; перво­бытное стадо обуздывало зоологический индивидуализм. В резуль­тате дальнейшего развития запретов браков между родствен­

никами эндогамное первобытное стадо распалось на несколько экзогамных родов, браки внутри которых были запрещены. Так возникла первая устойчивая, оформленная общественная органи­зация — материнская родовая община; появилась форма социаль­ных отношений, наиболее характерная для первобытнообщин­ного строя в целом.

Проблема происхождения экзогамии очень сложна. Хотя ей по­священа обширная литература, нельзя все же считать ее разрешен­ной. Интересна гипотеза С. П. Толстова, сводящаяся к тому, что общественно нерегулируемые половые отношения в первобытном стаде должны были сопровождаться беспрерывными конфликтами, тормозившими хозяйственную деятельность коллектива. Посте­пенно вводя экзогамию, примитивное человеческое общество стре­милось вообще запретить половое общение в рамках своего хозяйственного коллектива. Этим обуздывались тормозившие первобытное общественное и хозяйственное развитие зоологиче­ские инстинкты человека, в частности инстинкты ревности [Толстов, 1935].

Можно предполагать, что древнейшей· формой материнского родового строя являлась дуальная организация, в которой два экзогамных рода были связаны друг с другом и представляли собой зародыш племени. Здесь господствовал экзогамный дуально-родовой групповой брак, из которого, вероятно, в резуль­тате дальнейшего развития брачных запретов возникла парная семья.

Но каковы доказательства существования материнской родо­вой общины именно в позднем палеолите? Вопрос этот следует рассматривать не изолированно, а на общем фоне последователь­ного развития древнейшего человечества. Материнская родовая община представляла собой определенный закономерный этап истории первобытного общества, этап, которому предшествовала эпоха первобытного стада и который сменился в свою очередь эпохой отцовского рода. Поздний палеолит — это тоже определен­ный этап развития культуры, техники, хозяйства древнейших лю­дей; ему предшествовал древний палеолит, а на смену ему пришли мезолит и неолит. Попытки превратить каменный век в пеструю бессистемную мозаику разных племен и культур, разных форм хозяйства и семейных отношений, по нашему мнению, ошибочны.

«Как Дарвин положил конец воззрению на виды животных и растений, как на ничем не связанные, случайные, „богом создан­ные” и неизменяемые, и впервые поставил биологию на вполне научную почву, установив изменяемость видов и преемственность между ними, — так и Маркс положил конец воззрению на обще­ство, как на механический агрегат индивидов, допускающий всякие изменения по воле начальства (или, все равно, по воле общества и правительства), возникающий и изменяющийся случайно, и впервые поставил социологию на научную почву, установив поня­

тие общественно-экономической формации, как совокупности данных производственных отношений, устновйв, что развитие таких формаций есть естественно-исторический процесс».^[47] Эта че­канная ленинская формулировка имеет самое прямое отношение к истории древнейшего человечества.

Сложную, многообразную культуру позднего палеолита невозможно синхронизировать с начальным этапом первобытного общества, с эпохой первобытного стада, которую характеризуют многочисленные пережитки животного состояния. Невозможно ее синхронизировать и с эпохой патриархального рода, когда начи­нает развиваться общественное разделение труда и появляются первые формы эксплуатации человека человеком. Если исходить из представлений о закономерном, последовательном развитии первобытнообщинного строя, то единственным этапом, с которым можно сопоставить, синхронизировать поздний палеолит, окажется этап материнской родовой общины.

Но есть и прямые свидетельства существования материнской родовой общины в позднем палеолите. Это большие долговремен­ные позднепалеолитические жилища, обитатели которых вели об­щее хозяйство, столь характерное для эпохи материнской родовой общины. Домашний труд женщин носил в таких жилых сооруже­ниях в известной мере общественный характер, интересовал всю общину или скорее ее часть, поселившуюся совместно. Мы уже указывали (с. 192), что было бы неправильно противопоставлять этим домам маленькие хижины позднего палеолита. Группа маленьких хижин, слившихся в одно длинное многоочажное жи­лище, как и поселок из нескольких неслившихся, расположенных поблизости одна от другой маленьких хижин, представляли, надо думать, однородное явление, единое хозяйственное целое. Едва ли форма и планировка позднепалеолитических жилищ могут дать ответ на вопрос, какая форма семьи — групповая или пар­ная — этим жилищам соответствовала, были ли они местом обита­ния целой общины или группы парных семей. Бесспорно лишь, что если в маленьких хижинах и жили парные семьи, то они резко, принципиально отличались от моногамной семьи классового обще­ства. Их хозяйственные функции были незначительными на фоне общего хозяйства, которое вели родовая община и ее подразде­ления.

В настоящее время доказано существование искусственных жилых сооружений, обнаруживающих некоторые черты сходства с позднепалеолитическими, уже в древнем палеолите. Это позво­ляет некоторым исследователям высказывать мысль о возникнове­нии материнской родовой общины в мустьерскую эпоху (но не отрицать существование последней в позднем палеолите). Мы уже

останавливались на этом вопросе (с. 173). Подчеркнем, что мусть- ерские жилища гораздо примитивнее позднепалеолитических и встречаются очень редко. Они являются, по нашему мнению, од­ним из многочисленных, ставших в настоящее время известными свидетельств постепенного вызревания в рамках древнего палео­лита предпосылок перехода к следующей эпохе. Но на протяжении палеолита археологические и антропологические материалы позволяют констатировать лишь один резкий, крутой перелом: между древним и поздним палеолитом. Только этот перелом под­дается синхронизации с таким крупным историческим скачком, как переход от первобытного стада к родовой общине. В развитии палеолита нет другого переломного момента подобного выдающе­гося значения.

О существовании в позднем палеолите материнской родовой общины свидетельствуют также находки в позднепалеолитических поселениях реалистических и в то же время очень своеобразных изображений обнаженных женщин с подчеркнутыми признаками женщины-матери. Чаще всего это статуэтки, иногда гравюра на камне или кости. Изображения, как показали исследования Π. П. Ефименко и С. Н. Замятнина, были связаны с культом женщины-прародительницы и с охотничьими магическими обря­дами [Ефименко, 1953; Замятнин, 1961а; Абрамова, 1966]. Эти формы религиозных верований и обрядов возникают и развиваются в эпоху маітеринской родовой общины. Тотемистические религиоз­ные верования и обряды, распространяющиеся в позднем палео­лите, также характерны для родового строя.

Материнская родовая община, сменившая первобытное стадо, являлась гораздо более прогрессивной и развитой общественной организацией. Дело заключалось не только в запрете кровосмеше­ния. Вероятно, здесь дальше развилось естественное разделение труда между полами, а затем и между возрастами. Возникшие междуродовые связи делали возможным объединение нескольких родов (хотя бы при больших облавных охотах) и обмен техниче­скими достижениями. В связи с этим развитие техники в позднем палеолите шло гораздо быстрее, чем раньше. Важнейшей произво­дительной силой являлся сам человек. Его физическое строение в позднем палеолите (в отличие от примитивного физического строения неандертальца) не было препятствием для дальнейшего развития техники.

В антропологической литературе оживленно обсуждаются вопросы, на какой территории совершилось превращение неандер­тальцев в людей современного физического типа и все ли неандер­тальцы или же только некоторые их группы явились предками позднепалеолитических людей. Ряд советских и зарубежных антро­пологов предполагает, что различные группы неандертальцев при­нимали неодинаковое участие в формировании людей современ­ного физического типа. Согласно их предположениям, поздние неандертальцы западноевропейской группы Шапель либо вовсе не

приняли участия в процессе формирования современного человека, либо, не будучи исходным предковым типом для Homo sapiens, служили дополнительным материалом при происходившем смеше­нии человеческих групп. Аргументы в пользу такой постановки вопроса являются весьма серьезными, но не бесспорными и не об­щепризнанными. Некоторые советские и зарубежные антропологи допускают возможность трансформации в людей современного физического типа и неандертальцев группы Шапель.^[48] В любом случае следует учитывать всю сложность перехода от палеоан­тропа к неоантропу. Находка в пещере Староселье в Крыму, как и ряд других аналогичных находок, сделанных в других местах, свидетельствует о том, что в отдельных случаях представители неоантропов возникли из неандертальцев еще в конце мустьерской эпохи.

* * *

При переходе к позднему палеолиту произошли крупные изменения не только в технике, хозяйстве и общественных отноше­ниях первобытных людей, но и в их идеологических представле­ниях. Наиболее ярко это выразилось в появлении и развитии изо­бразительного искусства.

При раскопках некоторых мустьерских стоянок найдены куски красной и черной минеральной краски, служившей для расцвечива­ния тела, орудий и оружия; некоторые из них стерты в процессе употребления. Обнаружены и куски камня, на которых такая краска растиралась. Известна также находка в мустьерской стоян­ке Ла Ферраси во Франции плиты камня с располагающимися на ее поверхности несколькими небольшими.круглыми ямками (правда, ознакомление с этим камнем на месте показывает, что ямки очень неглубокие, невыразительные, почти сливающиеся с неровной естественной поверхностью плиты; в противовес их описаниям и публикациям во многих работах следует подчеркнуть, что ямки не образуют устойчивых пар). В той же Ла Ферраси отмечена находка обломка кости с параллельными нарезками и куска камня, имеющего следы полос, нанесенных краской [Bourdier, 1967]. На мустьерской стоянке Тата в Венгрии [Vertes, 1964] открыты овальный, тщательно обрезанный и отполированный до зеркаль­ного блеска предмет из пластины, отделенной от зуба мамонта, сохранивший следы окраски красной охрой («чуринга»), а также слегка отшлифованный округлый нуммулит с вырезанным на его поверхности крестообразным знаком (возможно, амулет). Все эти находки могут рассматриваться как свидетельства крайне медленного зарождения искусства у неандертальцев.

Вполне вероятно, что зачатки изобразительного искусства в мустьерскую эпоху не сводятся к перечисленным выше предме­там. С. Н. Замятнин высказал очень интересную мысль, что группы из двух-трех шаровидных камней, раскрытые на ряде мустьерских стоянок, в действительности представляют собой не остатки охотничьего оружия типа бола, а выложенные на земле какие-то зачаточные формы изображений [1961а]. Такая интерпретация, возможно, применима не ко всем мустьерским каменным шарам, а лишь к некоторым, в частности к шарам из глины, которые из-за своей мягкости и хрупкости не могли служить охотничьим ору­жием. Развивая эту мысль, А. Д. Столяр создал обобщающую концепцию происхождения позднепалеолитического искусства из мустьерских, а быть может, и несколько более древних выкладок камней, а также костей и черепов убитых на охоте животных. Эти выкладки являлись своеобразными памятниками натурально­анималистического символизма [Столяр, 1972].

Но настоящие памятники искусства, настоящие изображения появились только в позднем палеолите. Они очень многочисленны и разнообразны [Окладников, 1967; Абрамова, 1966, 1972]. К ним относятся вырезанные из бивня мамонта, кости и камня, а в от­дельных случаях вылепленные из глины статуэтки животных и женщин и изображения животных и людей, гравированные на кусках камня, на обломках кости и рога, а чаще всего на орудиях и подвесках. В позднем палеолите костяные изделия нередко покрывались орнаментом в виде зигзагов, треугольников, ромбов и даже меандра. Известны единичные находки черепов и крупных костей мамонта с нанесенным на них красной краской геометриче­ским орнаментом. Наконец, к произведениям позднепалеолитиче­ского изобразительного искусства принадлежат изображения животных и, гораздо реже, людей, сделанные минеральной краской (иногда они многокрасочные) в глубине пещер, на стенах и на потолке. Нередко такие изображения выполнены с поразительным реализмом.