Достоевский в художественных произведениях Алданова

Обратимся к художественным текстам М.А. Алданова. Г. Адамович указывает на наследование Алдановым Достоевского вопреки и полагает, что он

парадоксальным образом ближе к Достоевскому, чем к Толстому, «которого считает своим учителем», - самой структурой своих произведений, типами

239

характеров .

Наибольший интерес для нашего исследования представляет роман «Ключ» из трилогии «Ключ» - «Бегство» - «Пещера». Н. Ли, автор монографии о творчестве Алданова, полагал, что над этим романом витает тень Достоевского («The shadow of Dostoevskij looms large as a negative example over all of THE KEY»^[233][234]). О том, что, возможно, именно с «Ключом» связана попытка Алданова написать «Жизнь Достоевского», узнаем из писем И.А. и В.Н. Буниным. 28 августа 1929 года Алданов сообщает Бунину, что на днях «кончит» «Ключ», а через месяц пишет: «.“Ключ” (т.е. первый том) кончил. Теперь займусь, вероятно, “Жизнью Достоевского”, хоть очень утомителен.» Эту вещь он бросил, о чем 4 ноября того же года известил Бунина: «.От “Достоевского” я, потратив много труда, времени и даже денег (на книги), окончательно отказался: не лежит у меня душа к Достоевскому и не могу ничего путного о нем сказать.»^[235].

По поводу отношения Алданова к классику в романе французский критик Ш. Ледре замечает: «.он почти не любит Достоевского»^[236].

В романе устами одного из героев, добродушного семидесятилетнего доктора Кротова, Алданов признает в Достоевском «настоящего» писателя, не идущего ни в какое сравнение с современными авторами-романистами («Как их, теперешних, не ругать: какие-то пошли Андреевы, Горькие, Сладкие» [4, т. 3, с. 246]). В книге Достоевский - любимый автор известного адвоката Семена Исидоровича Кременецкого и его двадцатилетней дочери Марии - Муси. Про адвоката с уважением говорят, что тот «Достоевского знает, как сенатские решения» [4, т.

Достоевскому и пошлыми эпитетами, - личность, «ни в каком отношении не

243

замечательная», человек он «вполне средний» . На суде упоминание писателя - «гениального правдолюбца и правдоискателя» в страстной речи адвоката призвано убедить судей оправдать женщину, неповинную «в инкриминируемом ей преступлении». Преследующие обвиняемую «фатум, мойру [выделено М. А.] древних греков, рок» «чутко понял и бессмертным пером так вдохновенно описал» именно Достоевский. Через восприятие творчества классика Алданов характеризует самого Кременецкого: постоянно возникающая у него необходимость обращения к текстам классика как источнику ответов на важные вопросы, избыточное цитирование Достоевского изобличают в нем обыкновенного человека, не могущего предугадать ни ход истории, ни событие собственной жизни.

Достоевским в романе увлечены не только русские, но и член британской миссии в Петербурге майор Клервилль, влюбленный в Мусю. Он проводит вечер за чтением «Братьев Карамазовых», более того, до Первой мировой войны в том кругу, в котором он жил, читать Достоевского «с некоторых пор было обязательно». В юности Клервилль сочувствовал защите дела «униженных и оскорбленных» [4, т. 3, с. 201], восторгался «Легендой о Великом инквизиторе». Но тогда чтение это доставалось англичанину «нелегко», и он с искренней радостью и «со спокойной совестью отложил в сторону обязательные книги Достоевского».

В современном мире изменившийся майор «по-настоящему понял Достоевского» через Мусю. Он искал и находил в ней сходство с самыми необыкновенными героинями «Братьев Карамазовых», «Идиота», «Бесов» и лишь изредка понимал, что «в Мусе так же не было Грушеньки или Настасьи Филипповны, как не было ничего от Достоевского в ее среде, в ее родителях». Даже мысль о женитьбе на Мусе Клервилль теперь соотносил с действиями героев Достоевского, расценивая ее как «дикий поступок» [4, т. 3, с. 203]. А во время поездки с Мусей и ее компанией в «рабочий квартал» «старый, низенький, грязноватый трактир» показался Клервиллю «точно вышедшим прямо из “Братьев Карамазовых”».

²⁴³ Адамович Г. Алданов. С. 54.

Позднее, по его собственному признанию, книги русского писателя «и сами по себе его захватили». Пережитое в годы войны, долгое пребывание в Петербурге были «как бы подготовительной школой к Достоевскому». Клервилль чувствовал, что его «понемногу, со страшной силой, затягивают в новый, чужой, искусственный мир». Со временем майор успокоится и вернется к прежней налаженной жизни английского аристократа, произойдет это в последней части трилогии - романе «Пещера». Благодаря восторженному прочтению романа Голсуорси любовь к русской инфернальнице, притяжение к миру Достоевского исчезнут, появятся мысли о разводе, а вместе с ними возникнет памятная сцена из романа русского классика: « здесь никто не сжигал в печке ста тысяч». Для майора «экзотика» оказалась окончена «навсегда», «наваждение рассеялось» и Клервилль «вернулся на родину» [4, т. 4, с. 308-309], - иронически заключает Алданов.

Во второй части трилогии, романе «Бегство» (1930-1931 гг.), в круговорот грандиозных событий 1917-1918 годов вовлечен каждый персонаж. В эпоху, когда даже в далеких от политики людях пробуждаются черты общественных деятелей, служащие английского консульства в революционном Петербурге заводят разговор о войне и вспоминают русскую классику:

- В душе каждого славянина есть мистическое начало, которое и сказалось теперь с такой силой у большевиков. В них есть много общего с героями Толстого.

- Скорее Достоевского. Вспомните Грушеньку из этих “Братьев”. Я забыл их фамилию, проклятые русские имена! Она сожгла в печке десять тысяч фунтов.

- Неужели сожгла в печке? Собственно зачем?

- Мистическое начало [4, т. 3, с. 477].

Англичане ошибаются: деньги сжигает Настасья Филипповна в «Идиоте». Тем самым Алданов в «Бегстве», как и в других романах трилогии, иронизирует по поводу предрассудков иностранных читателей относительно ложного представления о России.

В романе «Начало конца» профессиональный революционер Вислиценус, за чтением «Мертвых душ» вступивший в мысленную полемику с Гоголем, проводит литературную параллель: «Да, конечно, [Гоголь] был великий, гениальный писатель, и у него было божественное право, и он мог пользоваться любыми выражениями, - вот как Достоевский писал “текущий момент”, хоть этого выражения теперь себе не позволяют и провинциальные журналисты» [5, кн. 4, с. 310]. Алданов вновь, как в статье «Черный бриллиант», упрекает Достоевского в следовании шаблонам языка.

Собственное мнение о классике Алданов выскажет в романе «Истоки», где Достоевский изображен как литературный персонаж. В связи с 75-летней годовщиной смерти писателя, которая должна была отмечаться в Советском Союзе, от Института изучения истории и культуры СССР (Париж) Алданов получил предложение участвовать в передаче радиостанции «Освобождение» на тему «Как я понимаю значение Достоевского»^[237]. Но Марк Александрович не совсем одобрил форму заявления и отказался, посоветовав выбрать для передачи «очень небольшой отрывок» из «Истоков»: « например, первые страницы, начиная с 253-ей, с описанием кабинета Достоевского и его наружности. “Истоки” по-русски изданы в двух томах парижским изд-вом “Эдитер Реюни, YMCA-Пресс”»^[238]. Любопытно, что он не стал говорить как литературный критик, а предложил только художественную форму.

Алданов, не принимавший в философии Достоевского идею духовного очищения страданием и заявивший об этом в статье о нем, в романе показывает классика как человека, чей жизненный опыт противоречит его же творческим принципам. Раздражительность, несдержанность писателя в общении с Анной Григорьевной объясняются страданиями, связанными со смертельной болезнью младшего ребенка.

Лейтмотивом тех глав романа «Истоки», где фигурирует Достоевский, является исходящее от писателя чувство дискомфорта и беспокойства. Неуютности квартиры соответствует и неприятный в общении хозяин, человек несимпатичный, вспыльчивый, с кем каждый чувствует себя неловко. Все это передано в романе повторением слова «неуютный»^[239]: «Впечатление от знакомства у него было не то, чтобы неприятное, а, как он и говорил, неуютное (курсив М. А.). Впрочем, такое же впечатление от Достоевского выносили почти все» [4, т. 5, с. 38].

Кабинет Достоевского в «Истоках» производит на профессора Чернякова гнетущее впечатление: «Ему редко случалось видеть столь неуютную, мрачную комнату. Черняков сначала постоял в ожидании хозяина, затем сел рядом с письменным столом, у высоких свечей. “Точно они над гробом горят... Вообще дом, и кабинет такие, как будто здесь было когда-то совершено убийство” Почему-то в этом кабинете он чувствовал себя смущенным и даже как будто виноватым. “Да, что-то и порядок такой, какой бывает на кладбище”».

Метод изображения Алдановым Достоевского в «Истоках» можно сравнить с техникой «пэчворк»: «Это не карикатура, а, скорее, пэчворк, пестрая мешанина цитат, взятых из писем Достоевского, “Дневника писателя”, воспоминаний жены и современников. Портрет точен и по-своему привлекателен»^[240]. Алданов предоставляет слово писателю, давая ему самому высказаться по поводу идей, которыми он особенно дорожит. Вопреки своей антипатии к Достоевскому, Алданов нарисовал человека больного, измученного, страждущего, и в этом портрете просвечивает понимание, если не сострадание автора к герою.

В романе «Живи как хочешь» для Николая Дюммлера Достоевский, «изумительно» смешавший «ложь с правдой», - «гениальный писатель», как и Гоголь для Вислиценуса в «Начале конца». Перед пустившим корни на Западе престарелым русским эмигрантом встает дилемма: если «гениален» Достоевский, то как же тогда называть Пушкина или Толстого? Дюммлер принимает непростое решение: «Верно, надо то же слово, да произносить по-другому» [5, т. 5, с. 216]. Постоянное в произведениях Алданова «приглашение» русских классиков к разговору - свидетельство ностальгии, его самого и персонажей-эмигрантов.

2.3.