«О сознании речи нет - пусть сознается кретин Достоевского».

Роман «Преступление и наказание»

На фоне общего неприятия Алдановым Достоевского-писателя (идеи очищения страданием, стилевых решений, негативного влияния на западную публику) заслуживает особого внимания тот факт, что одной из лучших у классика Алданов считал сцену двойного убийства в «Преступлении и наказании».

Алданов никогда не скупился на похвалы в своих отзывах на гениальный эпизод, вот некоторые из них: «Он [Достоевский] рассказал убийство Алены Ивановны так, что самый благонравный читатель не в состоянии мысленно отделить себя от убийцы. Раскольников другого ничего не мог сделать: должен был взять топор и зарубить старуху-процентщицу»^[241]; «Ни одно из бесчисленных убийств в мировой литературе не может сравниться со сценой убийства в “Преступлении и наказании”»^[242][243]; «Достоевский достиг [предельной вершины искусства] только в самых изумительных своих сценах, как в сцене убийства

250

ростовщицы» .

Поэтому неудивительно, что «прототипом» некоторых произведений Алданова стал роман Достоевского «Преступление и наказание».

В самом «достоевском» романе Алданова «Ключ» сюжетные и характерологические переклички, ориентация на роман прослеживаются в основной сюжетно-детективной линии.

Убит крупный банкир Карл Фишер, подозреваемый - химик с мировым именем Александр Браун, мотивы преступления не совсем понятны. Громким делом занимаются следователь по важнейшим делам Николай Яценко и ведающий политической полицией империи Сергей Федосьев. Алданов во многих местах дает точные описания стиля работы следователей.

треугольник «Фишер - Браун - Федосьев» отчасти дублирует другой, «классический»: «Алена Ивановна - Родион Раскольников - Порфирий Петрович»^[244]. Три разговора химика Александра Брауна и шефа политической полиции Сергея Федосьева повторяют три беседы Порфирия Петровича с Раскольниковым (главы III-5, IV-5, VI-2 в «Преступлении и наказании», I-24, I-31, II-13, 15 в «Ключе»). Все беседы в обоих романах происходят в разных местах.

В «Ключе» восхищение «Преступлением и наказанием», высказанное Алдановым в статьях, сменяется неодобрением майора Клервилля, вынужденно увлеченного Достоевским. До Первой мировой войны русский писатель и его книги оставались для англичанина непонятыми, а «кое-что казалось ему невозможным и неприличным» [4, т. 3, с. 202]. Майор осуждал Достоевского за Раскольникова и Соню Мармеладову, их появление в его стране казалось ему невозможным. По его словам, «национальный английский писатель не избрал бы героем убийцу, героиней проститутку; студент Оксфордского университета не мог бы убить старуху-процентщицу, да еще ради нескольких фунтов стерлингов».

По пути из ресторана Федосьев как бы невзначай устраивает Брауну провокационный допрос. Для него самого, даже в отставке, убийство Фишера - дело «символическое», трагическое предзнаменование. Он предчувствует, как «в ближайшее время в России хлынет настоящее море самых ужасных преступлений, из которых почти все останутся совершенно безнаказанными» [4, т. 3, с. 223]. Время сомневающихся и раскаивающихся Раскольниковых прошло. В художественном претворении мотива преступления без покаяния Алданов вступает в полемику с Достоевским.

Ш. Ледре находит в «Ключе» страницы, которые «неотразимо напоминают» у Достоевского «Порфирия Петровича в “Преступлении и наказании”»^[245]. В романе Федосьев также проводит параллель с литературными образами Достоевского (и Конан Дойля): « в каждом из нас сидят Шерлок Холмс и Порфирий Петрович... Кстати, по поводу Порфирия Петровича, не думаете ли вы, что Достоевский очень упростил задачу своего следователя? Он взвалил убийство вместе с большой философской проблемой на плечи мальчишки-неврастеника.

Немудрено, что преступление очень быстро кончилось наказанием.

253 мужчина» .

У Николая Яценко противоположное мнение: он убежден в неэффективности метода пристава следственных дел в романе Достоевского («совершенно неправильный»): «Никакой теории допроса обвиняемого у него не было. Читая “Преступление и наказание”, он находил, что в Порфирии Петровиче все выдумано: и следствие так, по-домашнему, никогда не ведется, и следователя такого не могло быть даже в дореформенное время». Следователю «случалось при допросах сбиваться на тон Порфирия Петровича». Но он видел в этом лишь доказательство того, как «прочно засели книги великих писателей в душе образованных людей» [4, т. 3, с. 55].

Алданов в романе пытается вывести формулу, объясняющую природу человеческого преступления. В философском трактате «Ключ» подозреваемого Брауна развивается теория двух миров, существующих в каждом человеке: явленного (А) и скрытого (В). Идею о внутренней раздвоенности человека Алданов мог, как нам представляется, позаимствовать в творчестве Достоевского. Речь идет,

254 в первую очередь, об оригинальной идее психологического двойничества , впервые открытой Достоевским в повести «Двойник»: « Серьезнее этой идеи я никогда ничего в литературе не проводил» [9, т. 26, с. 65].

Рассуждая о двоемирии, Браун непроизвольно приводит в качестве примера именно героя Достоевского: «Есть люди без мира В, как есть люди без мира А, какой-нибудь Федор Карамазов, что ли...» [4, т. 3, с. 134]. Очевидна и параллель с теорией Раскольникова, всячески акцентируемая Алдановым: «Федосьев смотрел на него задумчиво. “А как же ты мог Фишера отравить, в мире А или в мире В?..”».

Парадоксалист в «Записках из подполья» преспокойно, даже с удовольствием констатирует наличие «двух бездн» в себе.

сознание внутренней раздвоенности становится для человека роковым: оно и проявляет в нем личность, и в то же время разрушает ее: человек, запутавшийся в представлениях о своей идентичности, теряет себя - сходит с ума. И Голядкин улавливает распад личности в себе^[248]: «Тут человек пропадает, тут сам от себя человек исчезает и самого себя не может сдержать, какая тут свадьба!» [9, т. 1, с. 213].

С помощью теории Брауна Алданов пытается дать рациональное объяснение поведению Раскольникова и других персонажей Достоевского.

В ходе следствия система доказательств постоянно рушится, а логические предположения в поисках ответа на вопрос «Кто преступник?» оказываются несостоятельными. События революции отодвигают его на второй план, и герои вынуждены бежать за границу. Поэтому роман «Бегство» - вторая часть трилогии Алданова - постепенно отклоняется от классической схемы: в нем нет ни преступления, ни наказания.

В «Пещере» взглядам подозреваемого Брауна и его оценкам мировой истории, человеческого сознания и психики присущ безусловный пессимизм: «Земля вращается вокруг Солнца, это важно. Но еще гораздо важнее то, что вращается она очень скверно. Как бы в конце концов ни вращалась вокруг Солнца одна грязная кровавая лужа!» [4, т. 4, с. 384]. Браун добровольно уходит из жизни, тем самым еще более очевидным становится различие между персонажем Алданова и героями «Преступления и наказания».

Собственно преступление изображается Алдановым в романе «Начало конца». По наблюдению В.В. Шадурского, в этом произведении «цитат из Достоевского едва ли не больше, чем во всей трилогии “Ключ - Бегство - Пещера”», историю же преступления Альвера следует воспринимать «как составную часть присутствующего здесь текста Достоевского»^[249]. Ю.А. Васильев отмечает, что в романе Алданова «горечь замысла контрастирует с острой уголовной интригой, пародирующей “Преступление и наказание” Ф.М. Достоевского»^[250].

Алданов сознательно прибегает к «полемике эпох»^[251], перенося ситуацию «Преступления и наказания» в XX век: работа над «Началом конца» была завершена им накануне Второй мировой войны. Временем создания произведения объясняется то, что в романе к смерти неотвратимо движутся все главные герои, наблюдающие упадок нравов в тридцатые годы XX столетия - эпохе «начала конца» - и напряженно размышляющие о его причинах.

В «Начале конца» внимание писателя сосредоточено на образе Родиона Раскольникова: история преступления француза Гонзало Альвера и его наказания предстает как «роман в романе», «ориентированный (сложно) на старый классический роман Достоевского»^[252]. Но Альвера, задумавший убийство своего работодателя месье Шартье ради денег, уверен, что не повторит ошибок терзаемого нравственными проблемами Раскольникова и не явится с повинной.

У убийц Достоевского и Алданова есть нечто общее. Оба они еще молоды, образованны (один - студент, другой - бакалавр), живут в столице и ведут похожий образ жизни: оба одиноки и бедны. Но нуждающимся алдановского персонажа можно назвать весьма условно: комната, в которой живет Альвера, предназначена для прислуги, «без проточной воды», однако она «прилично» [5, кн. 4, с. 106] обставлена и не имеет ничего общего с душной, похожей на гроб, комнатой Раскольникова. Столь обстоятельно рассказывая об условиях жизни Альвера, Алданов тем самым делает акцент на низменности его поступка: причина преступления у него была «самая отталкивающая: грабеж» [5, кн. 4, с. 234].

При этом герои абсолютно не похожи как внешне, так и по впечатлению, производимому ими на окружающих. Альвера, в отличие от Раскольникова, безобразен и мерзок, его облик вызывает отвращение у всех, с кем он встречается: «Проходивший по перрону пассажир с любопытством посмотрел на невысокого, худого, безобразного юношу » [5, кн. 4, с. 103]. Алданов, создавая образ преступника, постарался придать Альвера как можно более антиэстетичный вид:

ему казалось, что Достоевский зря щадит своего героя, поэтому его убийца - это «злая карикатура Раскольникова, в которой утрированы все черты характера»^[253].

Позже, в 1953 году, в книге «Ульмская ночь. Философия случая» Алданов вновь будет восхищаться талантом Достоевского: « в его гениальном романе убийца неизмеримо симпатичнее и жертвы, и следователя». Кроме того, по его мнению, Раскольников «целиком дан» в Германне из пушкинской «Пиковой Дамы», у него «та же» идея: оба идут на преступление ради денег, но сами по себе деньги им и не нужны, это самообман, если «не обман просто».

К совершению убийства герои готовятся по-разному. У Раскольникова приготовления свелись к предварительному визиту к процентщице. Альвера же воздерживается от подобного посещения, предпочитая ему упражнения в стрельбе в лесу. И хотя сцена убийства у Алданова от начала до конца вызвана Достоевским, в тексте писателя XX века наличествует расхождение с произведением классика: случай, который так угодил Раскольникову, «спутал карты»^[254] герою «Начала конца». Для Алданова, отводившего исключительную роль случаю в истории, эта сюжетная коллизия более чем удивительна. По-видимому, здесь писатель едва ли не произвольно выстраивает сцену, противореча Достоевскому. Шесть злополучных случайностей оказываются губительными для тщательно разработанного по минутам плана Альвера.

Создавая образ преступника, Алданов лишил Альвера трагических черт. Так, герой «Начала конца» убежден, что «не повторит ошибок Раскольникова»^[255] и, нарушив все «человеческие» и «так называемые божеские законы», не покается: «О сознании речи нет - пусть сознается кретин Достоевского» [5, кн. 4, с. 146; 148]. Отношение Альвера к Раскольникову перекликается с монологами Адама Соколовича из «Петлистых ушей», который самоуверенно-снисходительно порицает Достоевского и его героя, мучившегося «только по собственному малокровию и по воле своего злобного автора, совавшего Христа во все свои

бульварные романы» [7, т. 4, с. 125]. Невозмутимость, свойственная Соколовичу до и после преступления, словно передается Альвера: «Экзамен был выдержан превосходно. Альвера не чувствовал ни раскаяния, ни ужаса. Как и думал, все оказалось вздором: особенно эти ими выдуманные угрызения совести (курсив М. А.). Только дышать ему как будто было немного труднее, чем всегда» [5, кн. 4, с. 170].

Ужасает его поведение после убийства: «Страдал он в тюрьме преимущественно от дурных условий жизни, от скуки и от безделья.

Он очень изменился. Перемена произошла в нем не столько от преступления и от ожидания казни, сколько от страшного удара бутылкой, полученного им при аресте» [5, кн. 4, с. 235]. Мечущемуся, заболевающему физически от нравственных страданий Раскольникову Алданов противопоставил собственную версию убийцы - примитивного Альвера.

Несмотря на то, что персонаж Алданова читал «Преступление и наказание», у Альвера нет ни малейшего желания сознаваться в преступлении и никаких угрызений совести, в отличие от покаявшегося и возрожденного для новой жизни Раскольникова: «“Да, совершенный кретин!” - подумал он, разумея и русского автора, и кающегося студента» [5, кн. 4, с. 97]. Альвера чужда рефлексия Раскольникова, не овладевают им и «книжные» мысли: «Убить человека очень просто: при некоторой привычке убивать можно так, как мясник убивает вола, без дешевеньких рассуждений, без Наполеона ». Опуская подробности казни Альвера, Алданов «озвучивает» ее с помощью антитезы: «гул», «рев» зрителей (до того, как нож гильотины упадет на шею преступника) и «тишина» [5, кн. 4, с. 406]. Потом - голоса расходящейся толпы.

Преступник Алданова принадлежит обществу, в котором христианская нравственность подменена антигуманными ценностями. По мнению Н.Д. Старосельской, наказание для человека в мире мыслится Алдановым в масштабе историческом, а не психологическом - в этом писатель полемизирует с Достоевским^[256]. Поэтому и наказание, постигшее Альвера, кажется оправданным жестокостью эпохи: убийца застигнут на месте преступления, его вина не вызывает

сомнений, он осужден французским правосудием и казнен на гильотине. Если учитывать контекст «Начала конца», «ощущение состояния на краю пропасти, наполненность атмосферы ненавистью», предлагает В.В. Шадурский, то становится понятно, что двойник Раскольникова мог понадобиться Алданову для того, чтобы «признать тупиковость развития европейской цивилизации, которая выращивает убийц, подобных Соколовичу и Альвера»^[257].

Следует отметить, что линия Альвера в «Начале конца» второстепенная, главная же касается русской и европейской истории конца 1930-х годов. Алданов выбирает местом действия Париж. Вступая в полемику с Достоевским, он, вероятно, хотел создать современного Раскольникова, отказываясь отличать преступников по национальному признаку. Европейская цивилизация переживала один из мрачных периодов истории, и писателю казался близким конец мира, когда следовало ожидать появления гнусных убийц, подобных Альвера: «по улицам с наступлением ночи, уже бродят всякие темные, таинственные, страшные люди и замышляют ужасные преступления» [5, кн. 4, с. 143].

На примере романа «Начало конца» можно убедиться, насколько очевидную параллель с творчеством Достоевского проводит Алданов. Обращение к классику здесь осознано диалогично^[258]. Рассказанная Алдановым история теснейшим образом - как на сюжетном и идейном уровнях, так и в продуманной стилистической конструкции, в психологических мелочах - связана с романом «Преступление и наказание». По словам В.А. Туниманова, это дает основание видеть в ней «вдохновенную импровизацию на темы гениального романа» - перед нами «миф» Достоевского, перенесенный в другое историческое время (когда уже начали сбываться апокалипсические видения Раскольникова) и на другую этносоциальную почву. В «Начале конца» Алданов стремится не к соперничеству с Достоевским, а к тому, чтобы «чуть-чуть подтолкнуть» и обновить искусство философско-политического романа^[259].

2.4.