Петербург Достоевского в романе М.А. Алданова «Ключ»

Обратимся к восприятию образа Петербурга Достоевского в творчестве Алданова. «Петербургская» тема находит наиболее яркое воплощение в романе «Ключ» из трилогии.

Недостаточно обоснованным представляется мнение Ж.

По наблюдению майора Клервилля, комфорта, по праву считавшегося «достоянием Англии», в Петербурге было больше, чем в Лондоне. А вот уюта и спокойствия не было вовсе, как не было их в «необыкновенной, мучительной книге» русского писателя [4, т. 3, с. 201]. Вспоминается, что в «Истоках» именно с отсутствием уюта ассоциируется все, что связано с Достоевским.

В описаниях улиц, интерьеров, внешности людей в «Ключе» одним из самых повторяющихся является желтый цвет, а точнее, его оттенки: золотой, лунный, электрический свет. Впервые желтый появляется во втором предложении «Ключа»: крестьянка выходит на крыльцо с «фонарем» и замечает, что «два окна квартиры № 4 ярко освещены» [4, т. 3, с. 5]. На первых страницах осеннее утро скрывается за светом электрических ламп, горевших «почти непрерывно целый день» в гостинице «Палас», не только в Петербурге, а «каждой гостиницы “Палас”, в любой европейской столице»; «желтыми огнями» светится аптека. Умерший банкир Карл Фишер - «господин в золотых очках» - занимал в бельэтаже большой номер из трех комнат, с «раззолоченной гостиной». Золотой цвет как символ богатства и изобилия вообще часто встречается в начале книги: перед подозреваемым Брауном открывает дверь «мальчик в курточке с золочеными пуговицами»; в ложе Таврического дворца люстры осветили «золотого орла» [4, т.

«Лунной» ночью читатель переносится в Петербург «Преступления и наказания», города, архитектурные очертания которого напоминают об эпохе Средневековья, знаменитой своими жестокими нравами. Таинственно светятся в окнах огни исторического дворца «с недоброй славой, вроде Worwick Castle или Holirood Palace», с пояснением автора: «Варвикский замок - средневековый замок в Англии, место преступлений; Холирудский дворец - в Шотландии, там был убит любовник Марии Стюарт». Вспомним, что перед взором опустошенного и сломленного убийством старухи-процентщицы Раскольникова возникает парадный Петербург: дворец на Неве - «пышная картина», но она полна «духом немым и глухим», и «от этой великолепной панорамы» «веяло на него всегда» «необъяснимым холодом» [9, т. 6, с. 90]. Холод и сырость, словно сошедшие со страниц петербургских романов Достоевского, постоянно возникают в «Ключе»: «Утро осеннего дня было темное и дождливое»; из-за двери «подуло сырым холодным ветром»; «Ночь была холодна и безветренна» [4, т. 3, с. 14; 24; 222].

Алданов, как и Достоевский, вводит в городской пейзаж в качестве сильнейшего тона черный цвет. Сравним: в «Униженных и оскорбленных»: «В комнате было сумрачно, надвигалась черная туча, и вновь послышался отдаленный раскат грома» [9, т. 3, с. 360] и в «Ключе»: «черные отверстия у труб» поезда; перрон, по которому «пробегали нервные пассажиры», лоснится «черной слякотью» [4, т. 3, с. 89]. Тем самым создается угрюмая, мрачная картина Петербурга.

Через антитезу «земное» - «небесное» Алданов словно подготавливает город и его жителей к предстоящей катастрофе: «Облака, шевеля щупальцами, ползли по тяжелому, бесцветному, горестному небу», напоминая гигантского осьминога- спрута, надвигающегося на Петербург и готового уничтожить все и вся.

Одной из тем, развитых Достоевским, стала тема «маленького человека».

шагах» от конца очереди, готовая отдать последние деньги, если бы они у нее были, Муся думает уже про себя: «Бедные, бедные люди.» [4, т. 3, с. 242-243]. Сочувственный взгляд девушки вдруг встречается с ненавистным, обжигающим взглядом бабы из очереди, и та, кого Муся только что пожалела, обзывает ее «шлюхой в шубе». «Маленький человек» у Алданова захлестнут потоком исторических событий XX века и потому озлоблен (вспомним свидетеля истории, петербургского чиновника Юлия Штааля).

Итак, мы увидели, что в канун Февральской революции Петербург в «Ключе» предстает как уникальный двухполюсный мир. С одной стороны, это город, наполненный элементами из произведений Достоевского, как внешне, так и внутренне. С другой, и в этом можно согласиться с Ж. Тассис, это блистательная европейская столица с дворцами, гостиницами, богатыми особняками, совершенно противоположная июльской жаре Петербурга, по которому ходит Раскольников (чего стоит описание роскошного интерьера гостиницы «Палас», ложи Таврического дворца). Но у города, изображенного Алдановым в романе, нет мощи Петербурга Достоевского. В образной структуре «Ключа» образ города играет существенную роль, а полноправным участником разворачивающихся на страницах романа действий становится пейзаж.

Но в финале романа перед читателем уже совсем иная, отнюдь не торжественная, картина города: на Невском проспекте «били пулеметы», впервые одна из героинь услышала применительно к происходившим событиям слово «революция». В последнем предложении «Ключа» изображен освещенный заревом пожара некогда монументальный в своем величии Таврический дворец, Февральская революция предстает как «невеселый праздник на развалинах погибающего государства» [4, т.

Итогом наших наблюдений могут быть следующие выводы.

В литературно-критических и творческих работах Марка Алданова очевидно присутствие традиций Ф.М. Достоевского, но личность и творчество классика воспринимаются им неоднозначно. Нередки случаи, когда авторская позиция

выражается через сознание персонажей. Критикуя не столько художника, сколько мыслителя, то есть те концепции, которые Достоевский развивает в своих романах, Алданов говорит устами Вермандуа: «не люблю этого человека, хоть восхищаюсь великим писателем» [5, кн. 4, с. 232].

Не меньше, чем о Достоевском, скажут об Алданове и о его литературных взглядах его комментарии к произведениям классика. В текстах Алданова иностранцы по большей части знакомы с творчеством Достоевского. Вследствие этого знания у многих из них создается предвзятое отношение к России и ее народу. Свидетельство тому - неоднократное, с долей иронии, обращение самого Алданова и его персонажей, как русских, так и иностранных, к метафоре из «Идиота» и чеховской «Степи» (сцена сжигания денег в знак протеста).

В восприятии Алдановым классических тем русской литературы, развитых Достоевским, мы можем наблюдать «сходство приемов»^[261] с классиком. Но в трактовке Алданова все они проникнуты ожиданием и предчувствием катастроф XX века и потому «переписаны» с поправкой на современные писателю-эмигранту события в широком историко- и социокультурном контексте. Убийство у Алданова, как и у Достоевского, становится «испытанием человеческого в человеке»^[262]. Таким образом, диалогические отношения со «словом» Достоевского в творчестве Алданова - это и продолжение традиций, и полемика с ним.

«В истории мировой литературы крайне редки примеры, когда влияние умершего писателя с годами не только не идет на убыль, а, наоборот - с течением времени все более возрастает. К числу таких феноменов принадлежит Федор Достоевский поистине радиоактивная мощь его гения год от года становится все более всепроникающей и беспредельной...»,^[263] - констатировал В.Е.

Действительно, анализ истории восприятия Ф.М. Достоевского как объекта литературно-критического и художественного творчества И.А. Бунина и М.А. Алданова показывает, что эти писатели в числе многих больших отечественных и европейских художников следовали за классиком. Сложное

отношение к Достоевскому, которое демонстрировали писатели, должно объясняться с учетом самого литературного процесса. Но они выражали общую, «поколенческую» точку зрения эмиграции на личность и творчество Достоевского: в первую очередь это писатель, после которого литература изменилась и не могла 271

уже игнорировать «точку поворота» .

Писатели по преимуществу «толстовской» ориентации, они очень многое в воззрениях и эстетике Достоевского оспаривали (особенно Бунин), темпераментно отвергали. Тем не менее, в их текстах нашли воплощение некоторые темы и мотивы, заявленные или развитые в русской литературе Достоевским.

Сюжет рассказа Бунина о преступлении без наказания «Петлистые уши» Алданов называет «точно созданным» для Достоевского, а сам рассказ ставит выше пушкинских «Повестей Белкина». Роман Алданова «Начало конца» тесно связан не только с «Преступлением и наказанием», но и с бунинскими произведениями, прежде всего, с «Петлистыми ушами». Алданов в своем тексте продолжает их сюжет с поправкой на исторические события первой трети двадцатого века.

Если в одержимости идеей убийства Адам Соколович и Гонзало Альвера оказались типологически родственны идеологу Раскольникову, то примириться с тем, что в романе Достоевского убийца - самый привлекательный персонаж, ни Бунин, ни Алданов не могли. Их преступники (не только Соколович и Альвера) неприятны, не вызывают сострадания: Соколович сам себя называет «выродком», в материалах следствия Альвера - тоже «дегенерат». Кроме того, уничижительное впечатление усиливается знанием его анамнеза («наследственный сифилитик», страдающий многочисленными недугами, в том числе эпилептическими конвульсиями [5, кн. 4, с. 233; 247]).

В «Начале конца» Гонзало Альвера, как и бунинский Адам Соколович, читал роман Достоевского и включил «Преступление и наказание» в свою небольшую библиотеку: «Томик Достоевского значился под номером 196» [5, кн. 4, с. 106]. Даже убить он решил «назло Достоевскому». Алдановский герой не признает в тексте русского классика человеческих ценностей, напротив, считает, что «^[264]

романы великого славянского моралиста только способствуют развитию преступности среди этих несчастных детей!»

Еще Соколович в «Петлистых ушах» заметил, что «людей вообще тянет» к убийству женщины «гораздо больше, чем к убийству мужчины.». В творчестве Бунина дореволюционного и эмигрантского периодов в произведениях о любви- катастрофе жертвой становится женщина - близкая или чуждая, предчувствие роковой гибели которой от руки любящего и любимого человека подготавливается постепенно эмоциональным фоном, создаваемым Буниным в ходе повествования (новелла «Сын», рассказ «Дело корнета Елагина», тексты сборника «Темные аллеи»). Автор, следуя за Достоевским, оставляет финалы открытыми, судьбы мужчин-преступников незавершенными, но делает это полемически, сознательно лишая читателя возможности проследить их путь к возрождению. Алданов, в отличие от Бунина, в произведениях, восходящих к роману Достоевского, проявляет интерес к антихристианской позиции преступников, замышляющих убийство мужчины. Но тексты писателей XX века, на новом историческом этапе, более горькие: бунинские и алдановские герои уже не ищут оправдания преступлениям, лишить человека жизни становится своеобразной «технической задачей»^[265]. Читателю Бунина и Алданова ничего не известно о влиянии совершенных злодеяний на души преступников, объединенных отсутствием жажды покаяния и искупления страшного греха.

В текстах Бунина и Алданова, полемически интерпретирующих сюжет «Преступления и наказания», просматривается определенное сближение с произведениями Пушкина на уровне реминисценций, цитат, сюжетных перекличек. В рассказе «Дело корнета Елагина» соотношение артистки Сосновской с Клеопатрой из «Египетских ночей» - героиней из русской (и шире - мировой) классики - необходимо Бунину, чтобы вызвать в читателе предчувствие неминуемой катастрофы, которая случится с любовниками в финале. В рассказе «Грибок» неточно приводимая в начале повествования цитата из стихотворения «Зимнее утро» контрастирует с неожиданным финалом произведения - убийством.

Алданов считал одними из самых важных и главных в жизни человека отмеченные Пушкиным в «Пиковой Даме» темы «торжества Случая», «трех карт» и подчеркивал их исключительную роль в диалогах «Ульмской ночи». Но в романе «Начало конца» случай, в «Преступлении и наказании» угодивший Родиону Раскольникову, воспрепятствует идеальному совершению задуманного преступления Гонзало Альвера. Видимо, в новых исторических условиях (канун Второй мировой войны) Алданов отводит случаю иную, карательную роль: преступник должен быть разоблачен и справедливо осужден.

Петербург Достоевского - один из образов, созданных в творчестве классика и существующих в сознании читателя наряду с пушкинским и гоголевским Петербургом. В «Петлистых ушах» и в «Ключе» - самых «достоевских» произведениях Бунина и Алданова - символическое значение имеет упоминаемый ими желтый цвет. «Нездоровая» символика желтого цвета, с которым в творчестве классика соотносятся безысходность, болезнь, убожество, нищета, в текстах писателей XX века оправдана даже временем их создания - кровавой эпохой войн и революций, когда грань между здоровьем, в том числе психическим, и аномалией в обществе почти стирается.

Отметим, что активными составляющими городского фона тех текстов Бунина и Алданова - спутников произведений Достоевского, - где они изображают Петербург, являются довольно распространенные (вместе с рядом других) в петербургских текстах русской литературы мотивы тумана, дождя, снега, ветра, холода, сырости^[266]. Выступая как элементы урбанистического пейзажа, они помогают писателям в создании трагических картин революционного Петербурга.

Бунину-художнику, предпочитавшему писать в южных странах и вдохновленному родиной Гоголя - Украиной, петербургские сырость и холод со страниц романов Достоевского были чужды, и их появление в бунинских текстах вызвано полемикой с ним. Алданов, восхищавшийся Украиной, но воспринявший созданные Достоевским петербургские образы более спокойно, многое перенимает не только у классика, но и у Бунина. Общие черты Петербурга, которые видны, с одной стороны, в рассказе «Петлистые уши», дневнике «Окаянные дни» и, с другой

стороны, - в романе «Ключ», позволяют соотнести бунинское восприятие революционной столицы с образом города у Алданова.

Итак, Федор Достоевский сыграл немалую роль в творческой судьбе Ивана Бунина и Марка Алданова.

Слово и личность Достоевского отразились в литературно-критическом (Алданов) и художественном творчестве писателей на уровне символов, перекличек образов, прямых заимствований целых сюжетных линий (тематика, стилистические особенности, композиционные приемы). В произведениях Бунина и Алданова (особенно в художественных) - реминисценции, аллюзии на тексты классика, усвоенные порой в виде скрытых цитат и включенные в поток сознания героев, без сомнения, приводимые авторами по памяти и при этом весьма близкие к тексту; атмосфера петербургских романов Достоевского, слова, метафоры и формулы из «Преступления и наказания», «Идиота», «Братьев Карамазовых», других текстов.

Можно отметить, что отношение Бунина к Достоевскому, представляющее лишь отчасти «яростное отрицание», и «сдерживаемое полупризнание- полуотталкивание»^[267] Алданова являются своеобразным симптомом настроения человека современности. Для Бунина и Алданова - представителей поколения русских, оказавшихся в изгнании, продолжавших и развивавших традиции русской классической литературы, Достоевский имел непреходящее значение. «Достоевский не всегда современен, но всегда вечен, - утверждал преподобный Иустин (Попович). - Он всегда вечен, когда говорит о человеке, когда мучается проблемой человека, ибо он страстно погружается в человеческие бездны »^[268]. Позиция писателей XX века лишь подчеркивает важность и масштаб духовного наследия художника и мыслителя XIX века - наследия, преодолевшего свой век.