ЯЗЫКОВЫЕ И РЕЧЕВЫЕ СТИЛИ В ИХ ОТНОШЕНИИ К КУЛЬТУРЕ РЕЧИ

§ 1. Проблема, вынесенная в заголовок этой главы, уже была поставлена в книге, и предварительно было намечено ее приемлемое решение. Теперь, после того как сведения о главных коммуникативных качествах речи изложены, возникает необходимость вновь вер­нуться к этой проблеме и обсудить ее более основа­тельно, на базе предшествующих знаний о речевой культуре и на базе знаний об известных науке вариан­тах понимания стилей языка и стилей речи.

В отечественной филологии учение о стилях восхо­дит прежде всего к идеям М. В. Ломоносова. В извест­ной работе «Предисловие о пользе книг церковных в российском языке» Ломоносов изложил свой взгляд на «штили» — впоследствии ставшую знаменитой тео­рию трех штилей. Эта теория опиралась на отчетливо увиденные ученым особенности русского литературно­го языка XVIII столетия; она окрасила в свой цвет развитие учения о стилях на протяжении почти двух столетий.

Обратимся к первоисточнику, т. е. к словам Ломо­носова:

«Как материи, которые словом человеческим изображаются, различествуют по мере разной своей важности, так и российский язык через употребление книг церковных по приличности имеет разные степени, высокой, посредственной и низкой. Сие происходит от трех родов речений российского языка. К первому причитаются, которые у древних славян и ныне у россиян общеупотребительны, например: бог, слава, рука, ныне, почитаю. Ко второму принадле­жат, кои хотя обще употребляются мало, а особливо в разговорах, однако всем грамотным людям вразумительны, например: отвер­заю, господень, насажденный, взываю. Неупотребительные и весьма обветшалые отсюда выключаются, как: обаваю, рясны, овогда, свене и сим подобные. (Обаваю — заклинаю, заговариваю, овогда — иногда, рясны — ресницы, свене — предлог кроме, исключая, из, вне.— Б. Г.). К третьему роду относятся, которых нет в остатках славенского языка, то есть в церковных книгах, например: говорю, ручей, которой, пока, лишь.

От рассудительного употребления и разбору сих трех родов речений рождаются три штиля: высокий, посредственный и низкий. Первый составляется из речений славенороссийских, то есть упо­требительных в обоих наречиях, и из славенских, россиянам вразу­мительных и не весьма обветшалых.

Средний штиль состоять должен из речений, больше в рос­сийском языке употребительных, куда можно принять некоторые речения славенские, в высоком штиле употребительные, однако с великою осторожностью, чтобы слог не казался надутым. Равным образом употребить в нем можно низкие слова; однако остерегаться, чтобы не опуститься в подлость. И словом, в сем штиле должно наблюдать всевозможную равность, которая особ­ливо тем теряется, когда речение славенское положено будет подле российского простонародного.

Низкий штиль принимает речения третьего рода, то есть ко­торых нет в славенском диалекте, смешивая со средними, а от сла­венских обще неупотребительных вовсе удаляться, по пристойности материй, каковы суть комедии, увеселительные эпиграммы, песни; в прозе дружеские письма, описание обыкновенных дел. Простона­родные низкие слова могут иметь в них место по рассмотрению. Но всего сего подробное показание надлежит до нарочного наста­вления о чистоте российского шгиля» [55, 271 — 272].

Выделенные в языке роды речений и стили М. В. Ломоносов связал с жанрами русской литера­туры XVIII в. и тем самым дал авторитетные реко­мендации по применению словарного состава языка в литературе.

Вдумаемся в сказанное Ломоносовым о стилях. Что удалось установить ученому? Он увидел в рус­ском языке, обслуживающем литературу, три типа слов (три «рода речений»): общеславянская лексика; церковнославянская, понятная всем грамотным лю­дям; лексика восточнославянская, или собственно рус­ская. Ломоносов заметил и еще два типа слов, но не включил их в число «родов речений». Это, во-первых, «неупотребительные и весьма обветшалые слова», а во-вторых, «презренные слова, которых ни в каком штиле употребить непристойно, как только в подлых комедиях».

Таким образом, теория трех штилей построена на признании разнотипности русской лексики XVIII сто­летия, вызванной исторической причиной — встречей двух родственных языков (южнославянского, письмен­ного, и восточнославянского, преимущественно устно­го) в пределах русской литературы. Эта встреча языка восточных славян с языком южных славян — древне- болгарским литературным, воплощенным в текстах церковных книг и — шире — в текстах христианской литературы, позже перешла во взаимодействие двух языковых систем — восточнославянской, живой, еще не «олитературенной», и церковнославянской, книжной, представляющей собой несколько видоизмененный под влиянием русских переписчиков вариант древне­болгарского языка. Вот почему Ломоносов говорит о двух диалектах — российском и славенском. Вот откуда замеченные не только Ломоносовым «роды речений», положенные ученым в основу теории трех штилей.

Говоря о теории трех штилей Ломоносова, мы не­редко упускаем из виду одну из ее примечательных сто­рон, а именно то, что ученый не только устанавливает границы языковых стилей — он видит эти стили в их применении (мы бы теперь сказали — в речи), он сове­тует, из каких речений и в каких соотношениях можно и нужно строить речевые структуры (пользуюсь терми­ном нашего времени). Ломоносовская теория трех штилей по сути своей охватывает не только членение словарного состава языка, но и речевое применение лексики. Вместе с тем эта теория содержит элементы нормативно-рекомендательного взгляда на речевое по­ведение писателя.

Конечно, едва ли теория трех штилей достаточно полно охватила явления языка и речи, которые во­площались и поддерживались русской литературой XVIII в. Едва ли эта теория была адекватна реаль­ному положению вещей в языке. Язык был и остается богаче и шире отражающих его гипотез и теорий. На­пример, теория трех штилей прошла мимо довольно сильного потока иноземной лексики, уже влившегося в XVIII столетии в русскую литературу и породив­шего немало вопросов: что с ним делать, как приспо­собить к потребностям времени, историческим свой­ствам русского языка и русской литературы? Какое место эта чужеземная лексика могла занять или должна была занять в еще не окрепшей системе язы­ковых и речевых стилей?

§ 2.

Ведь если мы назовем стилями языка те или иные его пласты, слои, группы, выделенные в самом словар­ном составе языка по тому или иному основанию (пусть и далекому от принятого М. В. Ломоносо­вым), мы останемся в русле намеченной великим ученым теоретической традиции: для нас, как и для него, стиль — это «часть» словарного состава (или — шире — «участок» языковой структуры). Несомненно, что и в наше время такой или подобный взгляд па стили языка разделяется многими учеными и препода­вателями.

Так, Л. В. Щерба склонялся, видимо, к такому по­ниманию стилей, которое было своеобразным про­должением идей М. В. Ломоносова. Конечно, новые условия языкового развития и достижения лингвисти­ческой науки за прошедшее после Ломоносова время не могли не сказаться на взглядах Щербы. И тем не менее они сохраняют видимую преемственную связь с теорией трех штилей М. В. Ломоносова. Вот два отрывка из работ Щербы.

«Русским филологам предстоит еще большая ра­бота по созданию настоящей полной стилистики рус­ского литературного языка. В этой стилистике русский литературный язык должен быть представлен в виде концентрических кругов — основного и целого ряда дополнительных, каждый из которых должен заклю­чать в себе обозначения (поскольку они имеются) тех же понятий, что и в основном круге, но с тем или дру­гим дополнительным оттенком, а также обозначения таких понятий, которых нет в основном круге, но которые имеют данный дополнительный оттенок» [84, 121].

И еще: «Стилистическая структура языка состоит, как известно, в том, что слова его образуют группы по какому-либо сопровождающему их оттенку: либо это возвышенные слова — вкушать, возвещать и т. д., либо это обыденные слова (их можно бы назвать с не­которым основанием «внестилевыми») — есть, сооб­щать, либо фамильярные — уплетать, выкладывать (он в пять минут выложил нам все новости), либо офи­циальные — потреблять (в смысле есть), доводить до сведения и т.

Можно заметить, что Л. В. Щерба не дает прямого определения стиля. Можно все же не предполагать, что стили, в его понимании, — это соотнесенные на базе синонимии круги (или пласты) слов и фразеоло­гизмов, сопровождаемых в каждом круге «дополни­тельным оттенком».

В концепции Щербы стили оказываются очень по­хожими на стили в концепции Ломоносова — правда, с той существенной разницей, что у Ломоносова три стиля рождаются «от рассудительного употребления» трех родов речений (трех исторических пластов сло­варного состава), у Щербы же стилями оказываются сами группы, пласты («концентрические круги») сло­варного состава, выделяемые по «дополнительному оттенку». Можно увидеть кое-что общее во взглядах на стили, высказанных Щербой, и взглядах, выска­занных проф. Г. О. Винокуром, но о них несколько позже.

Идейно-теоретическая общность концепций Ломо­носова и Щербы в том, что и тот, и другой стилями называют группы, пласты лексики, хотя и выделяют эти пласты по разным основаниям. Такой подход к стилям известен и в настоящее время.

§ 3. Один из наиболее глубоких стилистов-теорети­ков первой половины XX в. — Г. О. Винокур. Его взгляды, так же как и взгляды В. В. Виноградова, про­должают оказывать влияние на вновь и вновь выпол­няемые исследования в области учения о стилях.

Как же видел и понимал стили Г. О. Винокур? Он писал (в статье «О задачах истории языка»): «Наряду с проблемой языкового строя существует еще проб­лема языкового употребления, а так как язык вообще есть только тогда, когда он употребляется, то в реальной действительности строй языка обнаружи­вается только в тех или иных формах его употребле­ния. То, что здесь названо употреблением, представ­ляет собой совокупность установившихся в данном обществе языковых привычек и норм, в силу которых из наличного запаса средств языка производится из­вестный отбор, не одинаковый для разных условий языкового общения.

ного, торжественного и делового, официального и фа­мильярного, поэтического и обиходного и т. п. Все такого рода «языки» представляют собой не что иное, как разные манеры пользоваться языком» [36, 221]. Далее Г. О. Винокур говорит как будто о роли экс­прессии в формировании стилей, причем различает экспрессию субъективную и экспрессию объективную. Ученый пишет: «Необходимо тщательно отличать экс­прессивные качества речи, имеющие своим источником личные свойства и состояния говорящего или пишу­щего, от таких фактов языковой экспрессии, которые коренятся в общественной психологии и представляют собой проявления именно общественной реакции на принадлежащий данному обществу язык Мы

имеем право утверждать, что действительно в самом языке, а вовсе не в психологии говорящих и пишу­щих, которая лингвиста непосредственно не интере­сует, кроме звуков, форм и знаков, есть еще нечто, именно экспрессия, принадлежащая звукам, фор­мам и знакам. Из всего этого следует, что одно дело стиль языка, а другое дело стиль тех, кто пишет и говорит» [36, 222].

Как можно видеть, Винокур не дает определения стиля в связи с размышлениями об экспрессии, но ста­вит в связь именно с ней понимание стиля. Можно лишь предположить, что стили языка, определенные ранее как разные манеры пользования языком, отли­чаются друг от друга различиями экспрессии.

Принципиальное значение во взглядах ученого на стили приобретает его понимание «состава» науки, изучающей историю языка: в нее входят дисциплины, исследующие строй языка (фонетика и орфография, грамматика, семасиология), и дисциплина об упо­треблении языка — стилистика. Но если стилистика изучает употребление языка, «стили», о которых гово­рит Винокур, хочется назвать не стилями языка, а сти­лями речи; но никакого сколько-нибудь последова­тельного применения этих терминов у Винокура не было. Концепция стилей, изложенная Винокуром в 1941 г., не совпадает с концепцией Ломоносова. Но она лишена и той четкости, которую придал своим взглядам Ломоносов.

В 1947 г. Винокур публикует статью «Понятие по­этического языка», в которой как будто намечено, однако не развернуто обновленное понимание стилей.

«Под поэтическим языком можно понимать прежде всего язык, употребляемый в поэтиче­ских произведениях.

В этом случае имеется в виду не какое-нибудь внутреннее качество языка, не какая-нибудь особая его функция, в сравнении с его функцией как средства обычного социального общения, а только особая традиция языкового употребления. По­этический язык в этом смысле представляет собой особый стиль речи в ряду других: языка офи­циального, научного, дипломатического, военного и т. д. Точно так же, как есть формы, слова, обороты речи, которые принято или не принято употреблять в языке науки или дипломатии, есть формы, слова, обороты речи, которые принято или не принято упо­треблять в поэтических произведениях. История того, как и почему изменялся состав языковых средств, принятых в употреблении в этой традиции, и есть, с этой точки зрения, история поэтического языка» [36, 388].

Здесь уже нет экспрессии как условия формирова­ния стилей. На первый план выдвинута традиция упо­требления тех или иных средств языка, т. е. то, что обозначено словами «принято» и «не принято». Как будто получается, что стиль языка (речи?) — это сово­купность средств языка, принятых к употреблению в произведениях, обслуживающих ту или иную область жизни и деятельности людей. Однако сам ученый определения стиля не дал, и нельзя по его вы­сказываниям судить, как менялась и менялась ли его концепция стилей языка или речи.

§ 4. В 50 —60-е годы нашего столетия изучение сти­лей языка и стилей речи, в особенности в сфере худо­жественной литературы, интенсивно продолжается. Формируется достаточно цельная концепция стилей, связанная прежде всего с работами В. В. Виноградова, а также Б. А. Ларина, М. Н. Кожиной, О. Б. Сиротини- ной, А. Н. Гвоздева, А. И. Ефимова, Ю. С. Сорокина, В. И. Перебийнос, В. Г. Костомарова и других ученых. Их взгляды на стили во многом противоречат друг другу, но есть в них и общий теоретический стер­жень — признание функциональной природы языковых стилей, их связи с различиями социальных функций самого языка, как и различиями ситуаций общения и видов человеческой деятельности.

Наше внимание должно быть привлечено прежде всего к взглядам на стили В. В. Виноградова, круп­нейшего стилиста, теоретика и практика середины XX столетия. Эти взгляды эволюционировали, и можно (целесообразно) взять для обдумывания их наиболее поздний этап, их наиболее завершенное вы­ражение. Ученый пришел к построению сложной си­стемы понимания стилей и стилистики как науки. Об этом можно судить по книге «Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика» (1963).

В. В. Виноградов говорит, что в кругу стилистики «следовало бы различать по крайней мере три разных круга исследований, тесно соприкасающихся, часто взаимно пересекающихся и всегда соотносительных, однако наделенных своей проблематикой, своими за­дачами, своими критериями и категориями. Это, во- первых, стилистика языка как «системы систем», или структурная стилистика; во-вторых, стилистика речи, т. е. разных видов и актов общественного употребле­ния языка; в-третьих, стилистика художественной ли­тературы» [34, 5].

Первая стилистика, т. е. стилистика языка, изучает стили, которые «обычно называются функциональ­ными, например разговорный, противопоставленный книжному вообще и отграниченный от других стилей языка коммуникативно-бытовой функцией, поэтому в этой сфере иногда выделяются обиходно-бытовой и обиходно-деловой стили; научно-деловой, специаль­ный, определяющийся своеобразными свойствами и принадлежностями научно-коммуникативной функ­ции; газетно- или журнально-публицистический, вы­деляющийся по характерным качествам и приметам агитационно-коммуникативной функции; официально- канцелярский или официально-документальный и не­которые другие (например, парадно-риторический, художественно-изобразительный). Можно — в связи с различиями понимания основных функций языка — представить и иное соотношение стилей. При выделе­нии таких важнейших общественных функций языка, как общение, сообщение и воздействие, могли бы быть в общем плане структуры языка раз­граничены такие стили: обиходно-бытовой стиль (функция общения); обиходно-деловой, официально­документальный и научный (функция сообщения); пуб­лицистический и художественно-беллетристический

(функция воздействия). Эти стили соотносительны. Они отчасти противопоставлены, но в значительно большей степени сопоставлены. Иногда они находятся в глубоком взаимодействии и даже в смешении. Раз­ные и притом очень далекие, несоотносительные стили могут найти применение в одной и той же сфере обще­ственной деятельности» [34, 5 — 6].

Вторая стилистика, т. е. стилистика речи, бази­руется, по словам ученого, на стилистике языка. В этой стилистике «...на первый план исследования высту­пают способы употребления языка и его стилей в раз­ных видах монологической и диалогической речи и в разных композиционных системах, вызванных или кодифицированных общественной практикой — со­циально-групповой, производственно-профессиональ­ной и т. д. Только такой подход и создает возмож­ность построить стилистику речи на основе анализа форм общественной языковой практики. Именно в ней и проявляется подлинная творческая природа языка, как ее определил Гумбольдт. При этом следует ориен­тироваться на две основных (по крайней мере, в на­стоящее время) сферы общественной языковой прак­тики — на сферу ограниченной коммуникации и сферу массовой коммуникации. К такому пониманию отча­сти тяготеют концепции американских лингвистов, изучающих язык в аспекте речевого «поведения» и взгляды японских языковедов, говорящих о «языковом существовании». Однако, перенося все эти проблемы в область стилистики, следует подчеркнуть, что стили речи — это прежде всего некие композиционные си­стемы в кругу основных жанров или конструктивных разновидностей общественной речи» [34, 14].

Теория стилей языка, стилей речи и стилей художе­ственной литературы, широко задуманная и осу­ществленная В. В. Виноградовым, конечно же, не сво­дится к только что процитированным высказываниям. Но и эти немногие высказывания дают возможность увидеть и попять, по крайней мере, следующее: а) уче­ный пришел к твердому убеждению в необходимости различения и разграничения стилей языка и стилей речи, а также в соотнесении с ними стиля художествен­ной литературы; б) ученый прочно связывает в своей теории стили языка и стили речи с социальными функ­циями языка и с социальной языковой практикой лю­дей во всем ее многообразии; в) В. В. Виноградов от­четливо понимает и утверждает многопризнаковость стилей, невозможность свести различия между ними к какому-то одному, например «окраске», «экспрессии» и т. д.; г) В. В. Виноградов отмечает сложность и внутреннюю противоречивость системы языковых и речевых стилей, наличие переходов между ними и взаимных «заимствований» из одного в другой, что наносит чувствительный удар по ложным убеждениям в какой-то «чистоте» того или иного стиля; д) ученый видит сложные отношения между языковыми и рече­выми стилями, а также структурно-художественными свойствами и особенностями произведений и жанров литературы, свойствами и особенностями построения и содержания личностной и массовой коммуникации, монологических и диалогических речевых структур. В результате наука о стилях обогатилась новой кон­цепцией системы языковых и речевых стилей совре­менного русского литературного языка, оказавшей и продолжающей оказывать сильное влияние на раз­витие отечественной теории стилей и на практику их изучения.

§ 5. В современной советской лингвистике стили языка понимаются обычно как стили функциональные. Правда, сам термин допускает двоякое понимание: он может говорить о том, что стили осуществляют опре­деленные коммуникативные функции, он же может го­ворить и о том, что стили формируются в результате функционирования языка в разных условиях.

Последнюю по времени попытку более строго очертить логические границы термина «функцио­нальный стиль» предприняла М. Н. Кожина в книге «Стилистика русского языка»: «...тот или иной функ­циональный стиль формируется на основе употребле­ния определенных языковых средств, обладающих или способных потенциально обладать известными функ­ционально-стилистическими окрасками и значениями. Образование в языке этих окрасок и значений и вместе с тем превращение стилистических потенций языковых единиц в реальность происходит в результате функ­ционирования языка в тех или иных типичных и доста­точно традиционных сферах и условиях общения» [49, 37]. Впрочем, возможно, что М. Н. Кожина выра­зила свое определение стиля и в следующих словах: «...понятие «функциональный стиль» — языка и ре­чи — определяется с единых лингвистических позиций, причем стиль характеризуется с опорой на основные признаки и назначения языка. Структурная и функцио­нальная стороны языка рассматриваются как диалек­тическое двуединство. Согласно этой точке зрения, функциональные стили языка представляют со­бой слои языковых средств, обладающих общим функ­циональным значением и функционально-стилистиче­ской окраской, большой (потенциально) частотностью употребления в определенных сферах общения, соот­носимых с формами сознания и соответствующими видами деятельности. Стили речи представляют собой реализацию этих средств языка по зако­нам его функционирования в соответствующих тем же сферам общения речевых разновидно­стях» [49, 39].

Можно легко заметить, что и в первом, и во вто­ром случае речь идет о зависимости стиля от функцио­нально-стилистических окрасок и стилистических зна­чений языковых средств. Стили — это слои, пласты, группы средств языка, имеющих определенную функ­ционально-стилистическую окраску — вот так, грубо, можно перевести на общедоступный язык принятое в пособии М. Н. Кожиной определение. В этом нет ничего удивительного: ведь это все та же концепция Ломоносова, все та же теория трех стилей, но пре­образованная, трансформированная длительным раз­витием науки.

§ 6. Идея функциональности языковых и речевых стилей, видимо, правильна, поэтому она и привлекает в наше время внимание ученых. Однако эта идея должна быть освобождена от связывающих ее пред­ставлений о стилях как частях, слоях, пластах языко­вой структуры. Сам термин «функциональные стили языка» толкает к тому, чтобы увидеть их в ином осве­щении. Глубоко прав был Г. О. Винокур, напомнив, что «язык вообще есть только тогда, когда он употребляется» и что «в реальной действительности строй языка обнаруживается только в тех или иных формах его употребления» [36, 221].

Применительно к пониманию стилей языка и сти­лей речи это означает только то, что в разных усло­виях общения язык употребляется по-разному, и это различие в употреблении языка может «окрасить» в соответствующий цвет некоторые его средства; «окраска» — результат, а не причина формирования стилей: не стили формируются потому, что есть «окраска», а «окраска» есть потому, что формируются и действуют стили.

Многочисленные опыты вероятностно-статистиче­ского изучения языка и речи, осуществленные как у нас, так и за границей, убеждают в том, что от «ка­чественной» гипотезы стилей пора перейти к гипотезе качественно-количественной. Об этом, в частности, го­ворят многочисленные теперь эксперименты по при­менению статистики, осуществленные в Киеве, Риге, Ленинграде, Саратове, Горьком. Эти эксперименты, их результаты позволяют видеть в функциональных сти­лях языка типовые варианты его функционирования в типовых условиях его применения.

Обратимся еще раз к помощи мысленного экспери­мента.

Представим себе, что в распоряжении экспериментатора нахо­дится небольшой набор печатей и штампов круглой, треугольной, ромбовидной, квадратной и овальной формы и небольшой набор красок — белой, красной, коричневой, фиолетовой и зеленой. И пусть каждый отпечаток воспринимается как некоторый знак, имеющий значение. Условимся, что отпечаток красного цвета квад­ратный будет нести информацию о какой-то конкретной вещи. От­печаток зеленого цвета квадратный будет фиксировать информа­цию о действии предмета, отпечаток желтого цвета квадратный — качество, признак предмета. Условимся, что отпечатки круглые бу­дут информировать об отвлеченных понятиях, а отпечатки тре­угольные — об образных, конкретно-чувственных представлениях.

Мы получили некоторый механизм, готовый выдавать инфор­мацию,— получили своего рода модель языка. Представим себе теперь эту модель работающей в трех типовых условиях: а) когда нужно выражать и получать информацию о конкретных предметах, их действиях и признаках (потребности быта, например); когда надо получать и выражать информацию по преимуществу об от­влеченных понятиях (наука, например); когда надо выражать и по­лучать информацию об образных представлениях по преимуществу (художественное творчество, например). Наш механизм готов к ра­боте в этих трех типовых условиях. Но будет ли он работать одинаково или в одних условиях будут работать по преимуществу одни его участки и элементы, в других — другие, а в третьих — третьи? Вот тот вопрос, на который нам надо ответить, а потом перенести свой ответ на работу естественного механизма человече­ского общения, т. е. языка.

Если иметь в виду нашу модель, то ответ на поставленный во­прос может быть только один: отвечая на разные требования жиз­ни (быт, наука, художественное творчество), наша модель будет работать в разных режимах, т. е. в одном случае будет активизи­ровано применение печатей и штампов , имеющих квадратную форму; в другом — печатей и штампов, имеющих круглую.форму; в третьем — печатей и штампов, имеющих треугольную форму. Го­воря иначе, в ответ на одни потребности общения будет увеличи­ваться частотность применения квадратных печатей, в ответ на

другие — круглых, в ответ на третьи — треугольных. Можно увели­чить число типовых коммуникативных потребностей и ввести раз­личие типовой информации не только в зависимости от формы пе­чати или штампа, но и от окраски получаемого отпечатка. Мы таким образом приблизимся в своей модели к функционированию естественного языка людей, однако существо дела при этом ни­сколько не изменится.

А это существо дела состоит в том, что язык в про­цессе его функционирования (значит, и наша модель) переходит с одного режима работы на другой (вернее, его переводят с одного режима на другой меняющиеся типовые коммуникативные потребности). Вот эти ре­жимы, или типы работы, языка в процессе его со­циального функционирования мы и называем, по-ви­димому, стилями языка, но, завороженные тради­ционными представлениями о стилях как пластах или слоях, «стилистически» окрашенных, не находим адек­ватного языковой действительности определения.

Нужно заменить привычную точку зрения другой, качественно-количественной, — это тем более нужно сделать, что в науке о языке количественные пред­ставления признаны не только современными моло­дыми лингвистами, но и выдающимися учеными про­шлого — такими, как Бодуэн де Куртенэ, Поливанов, Винокур, Щерба, Виноградов.

Итак, что же такое стили языка? На этот вопрос уже был дан ответ в первой главе. Но вернемся к нему еще раз; при этом несколько изменим, чуть осложним предложенное ранее определение. Стили языка — это типы его функционирования, его структурно-функцио­нальные варианты, соотнесенные с типами социальной деятельности и отличающиеся друг от друга совокуп­ностями и системами различий в степени активности средств языка, достаточными для их интуитивного опознавания в процессе общения.

Что языковые стили интуитивно опознаются участ­никами коммуникативного процесса, в этом легко убе­диться, предложив лицам, имеющим среднее образо­вание, выбрать из большого количества текстовых отрывков те, которые взяты из художественных про­изведений, из деловых документов, из научных книг и статей, из газет или воспроизводят разговорную речь. В чем же здесь дело? В средствах языка, имею­щих экспрессивную или «стилевую» окрашенность? Нет, не в них.

Дело в том, что самые обыкновенные средства языка — имена и глаголы, наречия и причастия, про­стые предложения и предложения сложные — это все печати и штампы, оставляющие в сознании отображе­ния разных семантических цветов и оттенков. Вспом­ним ранее примененную нами модель, показавшую, как с увеличением разнообразия в наборе эксперимен­тальных предметов увеличивается возможность полу­чить все новые и новые (по общему, совокупному воз­действию на сознание) цепочки этих предметов.

В одном языковом стиле глаголы заметно («суще­ственно», как скажет статистик) активнее, чем в дру­гом. В одном стиле соотношение употребительности имен с конкретной семантикой и имен с семантикой отвлеченной существенно иное, чем В ДруГОхМ. В одном стиле простые неполные предложения существенно ак­тивнее, чем в другом. Это теперь все хорошо известно. Совокупное воздействие на читателя или слушателя речевых структур художественного стиля будет за­метно отличаться от совокупного воздействия речевых структур стиля научного — хотя бы потому, что в ху­дожественной речи окажется больше слов с конкрет­ной и «образной» семантикой, чем в речи научной, окажется больше глаголов, чем в речи деловой, ока­жется больше простых предложений, чем в речи публицистической, и т. д.

Но больше и меньше — это не просто количе­ственные, а качественно-количественные показатели: количества самого по себе, освобожденного от каче­ственных признаков, например семантических, язык не имеет.

Так что «окрашенность» стилей языка действи­тельно существует, но природа этой окрашенности со­всем не та, которая предполагается гипотезой экспрес­сивной или какой-то иной окраски стилистических средств языка. Обычные, нейтральные, применяемые в разных языковых стилях и обеспечивающие целост­ность и структурное единство языка, несмотря на сти­левое его варьирование, — именно эти средства, а не «стилистически окрашенные» оказываются стилеобра­зующими, меняя свою активность от одного стиля к другому. Стили языка не могут быть поняты и опи­саны, если оставаться со старым теоретическим бага­жом, как бы он ни был для своего времени значителен.

Если мы принимаем различение языка и речи, мы неизбежно должны будем принять различение стилей языка и стилей речи. Конечно, правы те лингвисты и литературоведы, которые говорят о сложности этой проблемы. Но проблема все же не столь сложна, чтобы отказываться от ее осмысления и хотя бы пред­варительного решения.

Стили речи (как и стили языка) замечаются читате­лями и слушателями. Едва ли найдется хоть один вни­мательный и мало-мальски чуткий к языку читатель, который не уловил бы каких-то различий в построе­нии и «составе» речи Пушкина и Некрасова, Чехова и Л. Толстого, Леонова и Паустовского (причем такой читатель может и не знать самого термина «стиль речи»). Совокупность таких различий, устойчиво про­ходящая через все произведение, цикл произведений, может быть, через все творчество, очевидно, и назы­вается стилем речи (если не давать пока более сложно­го определения).

Подобно тому, как различия между стилями языка обладают устойчивостью, т. е. своеобразной возоб­новляемостью работы механизма общения в том или ином режиме, подобно этому и стили речи наделены устойчивостью: особенности ее состава и построения в начале романа «Тихий Дон» воспроизводятся (ко­нечно, в каком-то варианте) и в середине и в конце этого произведения. Паустовский во всех своих расска­зах и повестях сохраняет (значит, «воспроизводит») свойственные ему особенности состава и построения речи, хотя это не исключает ее вариантного разно­образия на протяжении творчества писателя или даже в пределах одного произведения.

Количество стилей языка невелико, количество сти­лей речи очень велико и никем не сосчитано. Можно все же указать на то, что существует несколько осно­ваний разграничения и различения стилей речи.

Одно из них — стили самого языка. Каждый из них реализуется в речевых стилях, поэтому читатели сво­бодно различают художественные, публицистические, научные речевые стили. Второе основание — задачи и цели общения: информация о чем-либо; воздействие на настроение и поведение людей; обсуждение, сло­весно выраженное обдумывание чего-либо; объяснение каких-то сложных вопросов; убеждение кого-то в чем- то и т. д. Можно и нужно (и наука это со временем сделает) описать соответствующие речевые стили. Третье основание различения и разграничения стилей речи — жанры художественной и нехудожественной ли­тературы: роман, юмористический рассказ, лирическое стихотворение, стихотворение в прозе, фельетон, пере­довая статья в газете, информационная заметка, до­кладная записка, выступление на политическом митин­ге, научный доклад, учебная лекция и т. д. Каждый из этих жанров может получить в процессе развития сти­левой системы языка свою разновидность стиля речи. Четвертое основание — ситуация общения: разговор между продавцом и покупателем, беседа учителя с уче­ником, обсуждение какого-то вопроса на заседании в министерстве, разговор влюбленных в городском парке, беседа гостей за обеденным столом, письмо другу, создание поэтом торжественной оды и т. д. Си­туативные речевые стили, как и стили жанровые, многочисленны и еще ждут убедительного и достаточ­но полного описания. Пятое основание выделения сти­лей речи — личность автора речи, уровень его разви­тия, его темперамент, отношение к людям и природе и другие стороны его «я». Личностные стили речи мо­гут быть очень яркими и еле намеченными. Мы при­выкли не задумываясь повторять крылатые слова Бюффона: «Стиль — это человек». В них заключен глу­бокий смысл, нужный для понимания связи между сти­лем речи и личностью (хотя эти слова были сказаны скорее о стиле поведения, чем о стиле речи). Чем коло­ритнее личность, тем выраженнее ее стиль. Многие внутренние свойства личности, скрытые от посторон­него глаза, выступают наружу, выявляя себя в стиле. От писателя, поэта, драматурга читатель ждет выявленного, личностного стиля. Известны слова А. П. Чехова: «...прежде всего о начинающем писателе можно судить по языку. Если у автора нет «слога», он никогда не будет писателем. Если же есть слог, свой язык, он как писатель не безнадежен. Тогда можно рассуждать о других сторонах его писаний» [65, 666]. Личностные речевые стили свойственны людям и за пределами художественной литературы.

Если видеть, что названные только что основания различения и разграничения стилей воздействуют на нашу речь не порознь, а как бы накладываясь один на другой, становится понятно, что общая система ре­чевых стилей велика количественно и многомерна качественно. Научный доклад, прочитанный разными лицами, совместит в своей речевой форме черты жан­рового и личностного стиля. В речевом стиле лири­ческого стихотворения проявятся жанровые, личност­ные, ситуативные и целевые особенности.

Но что же такое стиль речи? Как будто получается, что это некая неуловимая величина, постоянно меняю­щая свой облик. Видимо, стили речи — это устойчивые («воспроизводимые») совокупности и системы особен­ностей ее языкового состава и построения, соотне­сенные со стилями языка, целями и задачами общения, жанрами литературы, ситуациями общения и лично­стями авторов.

§ 7. Понимание стилей языка и стилей речи позво­ляет уловить и понять тесные и многие связи между ними и речевой культурой общества и отдельного че­ловека. Культуры речи нет без умения пользоваться стилями языка и создавать и пересоздавать стили речи. На связь между речевой культурой и учением о стилях указывали многие ученые, в их числе Г. О. Винокур, Б. А. Ларин, А. Н. Гвоздев, В. В. Вино­градов и др.

Коммуникативные качества речи неодинаково отве­чают на свойства и особенности различных стилей языка и индивидуальные качества стилей речи. Од­ними стилями языка и стилями речи определенное коммуникативное качество (скажем, точность или вы­разительность) поддерживается и усиливается, дру­гими — ослабляется и размывается. Одной из задач науки о речевой культуре становится понимание и описание воздействий стилей языка и стилей речи на коммуникативные ее качества. Пока еще очень далеко до такого понимания и описания, и поэтому можно высказать лишь отдельные предварительные сообра­жения; с некоторыми из них читатель уже знаком по предшествующим главам книги.

Так, художественный языковой стиль поощряет и развивает такие коммуникативные качества, как пра­вильность, точность, логичность, выразительность и богатство. Правда, точность и логичность в художе­ственных произведениях нередко бывают очень свое­образны, непереводимы на язык логики. Вспомним в связи с этим поэтическое творчество Блока: в его речи немало алогизмов, если судить о связях слов с точки зрения обыденного смысла. Логичность худо­жественных образов не всегда строго соответствует логичности понятийной.

Научный стиль языка поощряет и поддерживает прежде всего такие коммуникативные качества речи, как логичность и точность, а также чистота, умест­ность, в меньшей мере — выразительность и богатство. Ученые не склонны прибегать к помощи изобрази­тельно-выразительных средств языка, обсуждая свои профессиональные проблемы. И выразительность на­учной речи поддерживается не этими средствами, а четкостью, строгостью, ясностью синтаксических структур, точностью и логичностью применения лек­сики.

Стиль разговорно-бытовой менее других требова­телен к такому необходимому качеству речи, как пра­вильность. Может быть, именно об этом полушут­ливые слова А. С. Пушкина: «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю»? Сами условия производства разговорной речи (необходимость сиюминутного, сиюсекундного выбора слова, словосочетания, конструкции предложе­ния) способствуют тому, что в ней возникают много­численные искажения формы, в особенности синтакси­ческой: структурные перебои, возвраты к началу конструкции, лишние вставные элементы и многое другое, что некоторыми учеными рассматривается как «норма разговорной речи». Но ведь норма, если не придавать этому термину слишком широкого и не­определенного смысла, предписывает выбор нужного варианта по принципу «так можно, а так нельзя», и в разговорной речи мы допускаем типовые отступле­ния от нормы, типичные искажения нормы, а вовсе не ее соблюдение.

Разговорно-бытовой стиль под влиянием тех же самых условий заметно колеблет такие качества речи, как логичность и точность, — в особенности в таких случаях, когда нужно в процессе бытового общения называть непривычные для быта предметы, явления, когда нужно выразить понятия науки, государственно­политической жизни — одним словом, когда прихо­дится говорить о том, что не входит в повседневный бытовой и трудовой опыт людей.

Разговорно-бытовая речь (под влиянием тех же условий, а также бестактности, невоспитанности, не­достаточной культуры взаимного общения) может ослаблять и даже сводить на нет, превращать в проти­воположное такое качество речи, как уместность. В со­ответствующей главе уже были названы ситуации общения, в которых очень часто люди сталкиваются с речевой неуместностью, порождающей большие и малые психологические конфликты.

Разговорно-бытовой стиль пока, к сожалению, очень нетребователен к чистоте речи как одному из главных ее коммуникативных качеств. Эта нетребова­тельность коренится не в свойствах самого стиля, а в людях, которые его используют, в уровне их внут­ренней культуры; как правило, обогащение этой куль­туры ведет к усилению чистоты речи человека.

Пожалуй, только два связанных друг с другом ком­муникативных качества — выразительность и богат­ство — разговорно-бытовой стиль поддерживает (ко­нечно, если иметь в виду не речь отдельных людей — она может оказаться и очень бедной, а функциониро­вание разговорного стиля в целом). И это объясняется свободой, нерегламентированностью бытового обще­ния, широким диапазоном эмоциональных, нрав­ственных, логических, тематических, психологических колебаний и различий, которым подчиняется разговор­ное речевое поведение людей.

Книги и статьи пишут немногие, разговаривают все. Поэтому разговорная речь оказывается многомил­лионной, по числу участников, лабораторией, в кото­рой проверяется прочность одних средств языка, порождается неустойчивость других, видоизменяется облик третьих. Связь разговорного стиля с повседнев­ным психологическим миром людей, богатым и посто­янно меняющимся, постоянно же рождает эмоцио­нально-выразительные свойства живой речи.

Понимание связей между коммуникативными ка­чествами речи и языковыми стилями позволяет не только углубить понимание каких-то сторон речевой культуры, но и дает возможность яснее увидеть те участки речи, которые требуют улучшения, а следова­тельно, и внимания ученых и литераторов и их практи­ческих рекомендаций.

Можно попытаться представить наиболее очевид­ные связи между коммуникативными качествами речи и стилями языка в виде матричной таблицы, в клетках которой будут три ответа «Да», «Нет», «Не очень» на вопросы: «Поддерживает ли стиль коммуникативное качество?» и «Нуждается ли коммуникативное каче­ство в стиле?»