РЕЧЕВАЯ КУЛЬТУРА В НАУЧНОМ И УЧЕБНОМ ОБЩЕНИИ

§ 1. В век научно-технической революции возра­стает роль учебного общения преподавателя и учаще­гося (в средней и высшей школе) и научного общения лиц, занятых в «производстве» знаний о мире.

Не будем сейчас делать обзор взглядов на термин и терминологию. Примем один из них — для того, чтобы эта область словарного состава могла осмысли­ваться под углом зрения речевой культуры.

Термин — это отдельное слово или образованное на базе имени существительного подчинительное сло­восочетание, обозначающее профессиональное понятие и предназначенное для удовлетворения специфиче­ских нужд общения в сфере определенной профессии (научной, технической, производственной, управленче­ской). Термин — необходимое орудие профессиональ­ного мышления и профессионального освоения пред­метной действительности.

В идеале термин должен быть однозначным, лишенным каких-либо эмоциональных наслоений, ли­шенным также синонимических связей. Реально тер­мины оказываются несколько иными, и все же силь­ная тенденция к однозначности и строгой логической очерченности семантических границ у терминов 270

есть — ее-то и надо бы поддерживать в процессе тер­миноупотребления. Вместе с тем надо считаться с ре­альной неоднозначностью многих терминов и необхо­димостью как-то преодолевать ее, обеспечивая нуж­ную в научном и учебном общении однозначность терминоупотребления. К глубокому сожалению, это далеко не всегда наблюдается в действительности.

Вот только один пример того, как связи терминов внутри текста оказываются запутанными и неясными:

«Для современной биологии характерно интенсивное развитие теоретических разделов ее областей (например, разработка теорети­ческих представлений о наследовании признаков, о видообразова­нии, о целостности организмов и др.), встречающее значительное сопротивление со стороны многих биологов, стремящихся к сохра­нению преодолеваемого этапа ее развития. Поэтому до сих пор широко распространено отрицательное отношение к наиболее об­щим теоретическим выводам биологических наук, основывающееся обычно на их примитивном понимании.

С теми же особенностями современного этапа развития тех из этих наук, которые занимаются разработкой наиболее общих проблем биологии, связано еще более отрицательное отношение к методам их теоретической разработки и еще более примитивное их понимание. Этим объясняется обычное для биологов отрицание значения уточнения общих понятий биологических наук и путей их теоретической разработки, особенно заметно сказывающееся в их отношении к возможности аксиоматического построения биологи­ческих теорий».

Видимо, сказано было вот что: В современной био­логии интенсивно развиваются ее теоретические обла­сти и проблемы (теории наследования признаков, видо­образования, целостности организмов и др.). Такое развитие биологии встречается со значительным со­противлением части биологов, стремящихся сохранить старую, традиционную проблематику. Отрицательное отношение части биологов к современной теоретиче­ской проблематике связано с их еще более отрица­тельным отношением к методам ее решения и осмыс­ления.

Как видим, восемь с половиной строк вместо во­семнадцати — при достаточно ясных смысловых связях между терминами и их окружением!

Известно, для того, чтобы читатель или слушатель могли понять автора, необходимо, по крайней мере, однозначное применение и понимание слов и их соеди­нений автором и слушателем (или читателем). Поли­семия слова снимается в речи хорошо продуманным его окружением, его связями с другими словами. Если такого окружения нет, нет и одинакового понимания слова автором и слушателем (или читателем). Все только что сказанное вполне остается в силе и приме­нительно к терминам. Однако в речевой действитель­ности далеко не всегда получается так. Нередко автор (по-видимому, из-за не очень четкого «видения» поня­тийного смысла термина) ставит термин в такое сло­весное окружение, в такие связи с другими терминами и словами-нетерминами, что читатель (или слушатель) лишается возможности понять автора: полисемия термина остается не снятой, расплывчатость смысла не устраненной.

По-видимому, в терминоупотреблении должны быть замечены главные ошибки и недостатки, в устра­нении которых прямо заинтересованы и наука, и пре­подавание научных дисциплин, и учение о речевой культуре — в той мере, в которой и термин оу потребле­ние регулируется нормой и целесообразностью и под­чиняется общим требованиям речевой культуры. Эти главные ошибки и недостатки следующие: а) неснятая полисемия термина; б) выдвижение на первый план в структуре речи одного, притом неглавного значе­ния — при оттеснении второго или остальных; в) нело­гичные семантико-синтаксические связи термина со словесным окружением и внутри этого окружения; г) соотнесение с термином такого определения, кото­рое не соответствует практике научного использования этого термина; д) противоречия, смысловые и логиче­ские, между применениями одного и того же термина в разных «участках» текста; е) фактическая нетермини- рованность слов, реально функционирующих в роли терминов; неточность терминоупотребления; ж) утаен­ная от читателей (слушателей) подмена одного зна­чения термина совершенно другим.

Есть ошибки и недостатки в функционировании со­временной филологической терминологии.

§ 2. Термины значение, семантика, если они не уточнены определителями, оказываются полисемич­ными. И если автор речи — лингвист — говорит или пишет: «Семантика слова соотносит его с действи­тельностью и сознанием», — он говорит правильно, но очень неопределенно: о какой семантике должен думать читатель или слушатель — лексической, грам­матической, словообразовательной, стилистической? Если в учебном пособии написано: «Значения языко­вых единиц отражают мир вещей и предметов» — тот же самый недостаток; правильно, отражают, но какие именно значения языковых единиц имелись в виду автором?

Конечно, в таких случаях выход очень простой: нужно однословный термин превратить в двусловный, прибавив определение лексический, грамматический и т. д. Таким образом один освоенный наукой термин превращается в другой, тоже науке хорошо известный. Родовой термин заменяется видовым и достигается необходимая конкретизация понятия.

От неснятой полисемии термина нужно отличать его теоретическую неопределенность — как результат колебания теоретической мысли, результат неуверен­ности и нечеткости понимания сути какого-то языко­вого явления. Такую неопределенность изменением контекста не снимешь — нужна перестройка понима­ния и определения стоящей за термином языковой реалии.

Очень часто в современных книгах и статьях несня­тая полисемия термина сопровождается выдвижением на первый план одного значения, которое в общей по­нятийной структуре слова занимает вовсе не первое место.

Так, в книге «Русский язык» (учебное пособие для 7 —8-х классов) в определениях терминов фонетика, фразеология, словообразование, морфология синтаксис, грамматика на первое место выдвинуты значения, го­ворящие о соответствующих разделах науки о языке, и ничего не говорится о сторонах самого языка. В ре­зультате ученик толком ничего и не узнаёт о сторонах самого языка — они заслонены сведениями о науке, изучающей язык, и о ее строении.

В Академической грамматике-70 при определении, например, терминов морфология, синтаксис, грамма­тика выветривается их онтологический смысл, остает­ся — гносеологический. Именно так слово грамматика применено в кратком введении к книге, которое имеет название «От авторов». Так слово морфология исполь­зовано в соответствующем разделе книги, во «Вступи­тельных замечаниях» к которому сказано: «Пред­мет морфологии — грамматические классы и разряды слов, принадлежащие им грамматические категории и те системы форм (парадигмы), в которых эти категории существуют и выявляются» [43, 302].

В современных лингвистических и литературоведче­ских работах читатель натыкается (причем нередко) и на нелогичные семантико-синтаксические связи тер­мина со словесным окружением и внутри него, что приводит к размыванию, неопределенности смыс­ловых понятийных границ термина или невозможно­сти уловить его предметную и понятийную отнесен­ность.

В одной книге автор, сославшись на Ф. де Соссюра, говорит: «Под «речью» понималась в широком смыс­ле слова — совокупность всех и всяческих человеческих высказываний, которые служат для людей сред­ством общения. «Язык» же рассматривался как особенность речи, постепенно возникавшая и развивав­шаяся в ней. Когда в речи образуется определенная и устойчивая фонетико-лексико-грамматическая си­стема, такую систему называют языком. Речь, истори­чески развиваясь, образует различные виды и обладает свойством, которое называют «стилем». Язык, в силу своей необходимой устойчивости и крайне медленной изменяемости, стиля не имеет, поэтому выражение «стиль языка» — абсурд.

Таким образом, язык представлялся в виде статиче­ской системы, не имеющей стилей, а речь — подвиж­ной системы, обладающей ими. Отсюда делался вывод: тот, кто изучает язык, исследует формы, тот, кто изучает речь, исследует функции этих форм.

Само по себе расчленение на «язык» и «речь» не вызывает возражений. Действительно, языковые сред­ства человеческого общения исторически расчленяются на более или менее устойчивые и подвижные, изме­няющиеся в различных социально-исторических усло­виях. Но при этом нельзя забывать, что и те и другие диалектически связаны между собой, а значит, было бы неверным отрывать одно от другого, разделять формы и функции. Язык как система и ее функциони­рование — это диалектическое единство, на что указы­вал и Ф. де Соссюр, которому принадлежит первая за­слуга в расчленении «речи» и «языка».

Этой серии крайне неопределенных по смыслу вы­сказываний предшествуют следующие два: «В совре­менном литературоведении уже были попытки ото­рвать формы языка от их функций; первые предоста­вить для изучения лингвистов, а вторые — литературо­ведов. Такой взгляд основывался на расчленении понятий «язык» и «речь», произведенном еще Ферди­нандом де Соссюром».

Не будем упрекать автора в фактической неточно­сти: впервые различение языка и речи было осуще­ствлено вовсе не Ф. де Соссюром, а задолго до него. Но суть наших попыток понять, что к чему в двух ци­татах, — совсем в другом. В этих цитатах, в центре присущего им смысла, оказались термины язык, речь, форма, функция, стиль. И семантико-синтаксические связи, в которые поставлены эти термины, таковы, что не позволяют уловить их понятийное содержание, по­этому смысл этих терминов оказывается неопреде­ленным.

В самом деле, какой смысл вкладывает автор в слова язык и речь и что делать бедному читателю, если он пойдет вслед за автором? Автор не ограни­чился размыванием логических смысловых границ в терминах язык и речь, он то же самое сделал и с терминами форма и функция.

Как же понимает автор и как должен, вслед за ав­тором, понимать читатель смысл терминов формы и функции? Формы — это то, что свойственно языку, а функции — то, что свойственно речи? Но разве это что-нибудь дает читателю, кроме полнейшей логиче­ской неопределенности? Может быть, формы — это «более или менее устойчивые» языковые средства, а функции — более или менее подвижные? Но ведь диалектически более или менее устойчивые могут ока-

заться тем же самым, что и более или менее по­движные?

Конечно, сами по себе размышления, вложенные в подвергнутые критическому осмыслению цитаты, не так интересны, чтобы на них задерживать внимание читателя. Но дело сейчас не в содержании размышле­ний, а в той речевой форме, которую они получили, в тех контекстных семантико-синтаксических свя­зях, которыми наделены занимающие заметное место в науке термины.

В таких случаях, как только что показанный чита­телю, невольно хочется спросить: какими причинами вызывается неудача или ошибка в формировании ав­тором речи семантико-смысловых связей, в которые ставятся те или иные термины? Думается, что причин может быть несколько.

Первая (и самая очевидная) состоит в том, что ав­тор речи сам неотчетливо видит логические границы применяемого термина, поэтому и возникают логиче­ски неоднотипные связи термина с другими словами, расшатывающие его значение.

Вторая причина — слабый авторский самоконтроль. Элементарная авторская обязанность — внимательно и как бы «со стороны» вдуматься в написанное или сказанное — не выполняется.

Третья причина — недостаточно свободное владе­ние языком, его синтаксическими и семантическими средствами и возможностями. Когда «чувство языка и стиля» не очень развито или в каких-то условиях временно ослаблено, автор речи может принять такие семантико-синтаксические связи, такие синтаксические структуры, от которых нужно было отказаться.

Еще одна речевая ошибка, возникающая в приме­нении терминов, вызывается. частой необходимостью строить их логические определения. Всякое опреде­ление имеет языковую форму и представляет собой словесную формулу, соотносимую с логическим содер­жанием термина и так или иначе это содержание объективирующую. Каждый термин имеет известную традицию его применения, закрепляющую вполне определенную предметную и логическую его отнесен­ность. Задача автора речи, создающего логическое определение термина, состоит, очевидно, в том, чтобы эту соотнесенность видеть и знать; только в этом слу­чае ее можно словесно объективировать в определе- 276

нии. Словесная формула определения должна быть логично построена.

Вдумаемся в некоторые определения, соотносимые их авторами с сущностью термина термин.

«Термин — слово или словосочетание, выражающее какое-либо одно научное понятие и в силу этого имеющее точные семантические границы, определяе­мые природой данного понятия».

Это определение, если его применять строго, не бу­дет соотнесено ни с одним многозначным термином (а таких достаточно много) и ни с одним термином, се­мантические границы которого (значит, и логические) нестроги, расплывчаты, размыты (таких терминов тоже достаточно много). Это определение не «нало­жится» на термины грамматика, морфология, синтак­сис, значение, фразеология и т. д., так как эти термины имеют не по одному значению: не «наложится» опре­деление и на такие термины, как смысл, семантика, значение, информация, стиль, метод и т. д., потому что семантические границы этих терминов не имеют точ­ности, о которой говорит определение.

Можно было бы сказать, что обсуждаемое здесь несоответствие между определением и сущностью определяемого касается только логики. Но это не со­всем так: одним из главных требований, предъяв­ляемых к речи в общении, было и остается требование точности. Точность предполагает соответствие между значением слова и обозначенным этим словом пред­метом ; точность предполагает, далее, соответствие ме­жду семантикой предложений и обозначенными этими предложениями связями и отношениями предметов и их признаков. Если это соотношение нарушается, на­рушается и точность речи. В нашем примере это как раз и произошло.

Возьмем еще одно определение: термин — «слово или словосочетание, обозначающее (выражающее) мысль, являющуюся результатом обобщения предме­тов или явлений некоторого класса по существенным, общим и специфическим признакам, рассматриваемым с точки зрения их научной значимости».

Осуществим опыт: попытаемся соотнести это опре­деление с теми словами и словосочетаниями, которые безусловно признаются терминами. Возникает две трудности. Одна связана с тем, что участники опыта привыкли различать мысль и понятие как элемент мысли, хотя и являющийся результатом предшествую­щей мыслительной работы. Вторая связана со словами определения, «рассматриваемыми с точки зрения их научной значимости».

Пожалуй, большинство участников опыта вообще не найдет терминов, если будет искать такие единицы языка, которые выражают мысль. Но даже и преодо­лев эту трудность, многие, если буквально, точно бу­дут понимать и применять определение, не обнаружат многих терминов потому, что не будут уверены, имеют ли признаки предметов и явлений, обозна­ченных терминами, научную значимость.

И дело опять-таки не только в промахах научной мысли, но и в нарушении требования точности науч­ной речи, предписывающего строго соотносить значе­ние слова или предложения с предметом и понятием, связью предметов и связью понятий.

Получается, что определение термина не соответ­ствует практике применения термина. Подобное не­соответствие возникает и во многих других случаях, когда словесная формула определения не «наклады­вается» на существенные признаки определяемого предмета, замеченные в практике его использования и практического опознавания. Так было в недалеком прошлом в школе, когда предложение определялось как сочетание слов или отдельное слово, выражающее законченную мысль. В этом определении был просчет не только логический — что такое законченная мысль? В нем был чисто речевой недостаток — оно не могло быть строго соотнесено с теми реальными единицами языка, которые давно выделялись при обучении и на­зывались предложениями. В самом деле, разве могут быть подведены под такое определение предложения Л я как беспокоилась!, Вот так штука!, Это признак вашего терпения, Пошел вон, тебе говорят и им подобные?

Если определение предложения построить по- иному: «Предложение — это наименьшая коммуника­тивная единица языка» — уже не возникнет ни логиче­ских, ни тем более речевых претензий, хотя с точки зрения полноты, богатства охваченных определением признаков это определение и можно оценить крити­чески.

Еще один речевой недостаток, связанный с приме­нением терминов, может быть назван колебаниями его семантики на протяжении текста, что не может не по­рождать и тех или иных логических несоответствий и противоречий.

В одной из филологических работ термин семан­тика применялся в разных значениях: а) лексическое значение слова, б) значение любого знака языка, в) смысл, конкретная информация, выражаемая пред­ложением, г) смысл целого текста, д) семантика как синоним учения о семантике. В работе лишь послед­нее значение отчетливо противопоставлялось первым четырем. Первые же четыре налагались одно на дру­гое, смешивались, образовывали в сознании какую-то безликую массу непереваренной информации о значе­нии и смысле. Что можно понять, если в одном месте текста сказано: «Семантика слова соотносит его с от­дельным предметом и отражающим его понятием», в другом месте, без какого-либо предупреждения чита­теля, говорится: «Глагол как часть речи имеет развет­вленную и богатую семантику» — о чем речь, о какой семантике? Вопрос возникает неизбежно и потому, что говорилось о семантике отдельного слова, соотно­сящей его с предметом и понятием (надо думать, о лексической семантике), и потому, что читатель знает (или может знать) о том, что семантика язы­ковых знаков разнотипна. В третьем месте текста ска­зано: «Семантика этого предложения вводит нас в мир сознания автора». Так, может быть, говорится вовсе не о значении предложения как феномене языко­вом, а о смысле высказывания? И опять — никакого предупреждения, никакого выявления смены значений одного и того же термина семантика. Есть и такое место в тексте, где говорится о семантике литератур­ного произведения.

Уровень терминологической речевой культуры от­четливо опознается и по тому, как автор относится к уже освоенной научной терминологии. Его право — отвергнуть ее вместе с выражаемыми ею концепциями. Но это осуществимо в двух случаях — либо при усло­вии создания новой системы гипотез, новой теории и, естественно, новой терминологии (что, видимо, невоз­можно); либо при условии перехода с позиций одного направления или школы в науке на позиции другого направления или школы, что, разумеется, возможно, однако требует от автора хотя бы элементарного такта научного общения, который выразился бы в том, что автор предупредит своих читателей о своем переходе в другой научный лагерь.

В истории нашей лингвистической науки послед­него десятилетия есть немало случаев такого перехода. Один из лингвистов высказал желание уточнить тер­минологию — ради более строгого и более точного описания языка. Но в действительности произошло вот что.

Якобы ради уточнения терминологии были перене­сены на почву нашей отечественной лингвистики тер­мины и понятия, совершенно иной семантики, возник­шие на базе совершенно иных научных концепций и школ.

Было принято применение терминов лексика, грам­матика, синтаксис, семантика в не свойственном со­ветским лингвистическим школам значении. В резуль­тате понятийная и предметная отнесенность терминов была резко изменена, а читателя уверяли, что проис­ходит уточнение терминологии.

Утверждалось, что лексика (не лексикология, чита­тель!) изучает выражение внеязыковых факторов, син­таксис — выражение всевозможных отношений между языковыми элементами, грамматика изучает и лекси­ческие, и синтаксические значения, но только те, выра­жение которых обязательно в данном языке; лексиче­ское значение имеет своим означаемым внеязыковые факты, синтаксическое значение — отношения между языковыми элементами.

Сопоставим этот набор с другим, традиционным для отечественной науки: лексика — совокупность и си­стема слов языка, его словарный состав; лексиколо­гия — учение о лексике; синтаксис — учение о пред­ложении, его составе, его категориях; грамматика изучает классы слов и их форм (морфология) и типы предложений, (синтаксис), т. е. грамматика включает в себя морфологию и синтаксис; лексическое значение связано с отдельным словом и своим означаемым имеет как внеязыковые, так и языковые факты; синтак­сическое значение — один из двух соотнесенных типов грамматического значения, связано с предложением и его членами и своим означаемым имеет прежде всего отношения между фактами и явлениями действитель­ности и отражающего их мышления и сознания.

Если последовательно сопоставить принятые совет­ской наукой значения ряда перечисленных лингвисти­ческих терминов и те значения, которые были пред­ложены «ради уточнения терминологии», бросается в глаза полное несходство тех и других. Конечно, слу­чай этот исключительный, но тем не менее вполне достоверный, действительный. Что же касается менее резких замен и смещений принятых тем или иным на­правлением науки терминологических значений, таких фактов много. И требуются очень большая осторож­ность в применении терминов, большое внимание к тому, как их использует тот или иной автор, для того, чтобы по возможности предупредить расшаты­вание терминологических систем и связанных с ними систем научных понятий.

Таковы, думается, основные ошибки и недостатки в речевом применении научной терминологии.

В чем нужно видеть их причины? Их может быть несколько: а) неотчетливое видение автором речи по­лисемии термина и объективной необходимости так или иначе ее преодолеть в структуре речи; б) ослабле­ние контроля за соотнесением примененного термина и обозначенного им факта; в) неотчетливость понима­ния автором значения термина, принятого в науке, а вместе с этим и неотчетливость осознания соотне­сенности термина и реалии, термина и понятия; г) не­верное включение термина в цепь связей с полнозна­менательными словами текста, в результате чего значение термина не уточняется, как того требуют ин­тересы научного общения и потребности читателя; д) неосведомленность автора в существовании и идей­но-теоретических схождениях и расхождениях разных научных направлений и школ; е) сознательный пере­ход автора речи на иные теоретические позиции — по сравнению с теми, которые были приняты ранее или принимаются большинством ученых — при нежелании или неумении переменить привычную и общеприня­тую терминологию на иную, соответствующую вновь усваиваемым концепциям; ж) осознанное намерение осуществить разрушающее вторжение в традиционную систему терминоиспользован ия — ради тщеславного желания сказать «новое слово» в науке.

Каждый из этих недочетов в речевом применении термина обнаруживает некую двуликость: одним ли­цом он обращен к научным идеям, концепциям, тео­риям и гипотезам, к глубине и степени истинности понимания каких-то фактов и явлений, а другим — к речи, ее качествам, условиям и требованиям ее культуры.

В научных статьях и книгах, посвященных термино­логии, немало сказано о требованиях к термину, к его внешней форме и его значению. В этих требованиях есть и бесспорное, и очень спорное. Так, едва ли можно требовать от термина, чтобы он был кратким и однозначным. Потребности научного, технического, производственного, делового и учебного общения по­буждают язык создавать термины не только краткие, но и очень длинные, каждый из которых может со­стоять из пяти, семи и большего числа отдельных полнознаменательных слов: грамматическое значение, категория времени русского глагола, категория падежа имени существительного в немецком языке, значение винительного падежа имени существительного в совре­менном русском литературном языке. Требование однозначности также оказывается нереалистическим, противоречащим возможностям языка и потребностям развивающегося научного мышления.

Становится понятным, что говорить о культуре по­строения терминов (пусть они будут краткими, одно­значными и т. д.) можно, но, как показывает изучение фактов, такие разговоры остаются, как правило, разго­ворами, а термины живут своей языковой жизнью, не снимая специфики, налагаемой научным мышлением, которое и осуществляется при условии, что есть соз­данная и развивающаяся терминология.

Говорить о культуре создания терминов можно, но не очень нужно. Говорить о культуре терминоисполь- зования, т. е. о культуре применения терминов в речи, и можно и очень нужно. Почему? Об этом кое-что уже было сказано. Попытаемся сказанное привести в ка­кой-то логический порядок и подключить некоторые новые для читателя соображения и доводы.

Ошибки и недостатки в речевом применении тер­минов больно задевают науку, прежде всего — обще­ние ученых, мешают коллегам в одной и той же обла­сти знания, специалистам по одному и тому же вопросу понимать друг друга.

Вспомним более тридцати лет идущие споры между представителями московской и ленинградской фонологических школ по вопросу: что же такое фо­нема? Спорящие стороны прочно занимают исходные рубежи и не проявляют никакого желания капитулиро­вать, признавая, видимо, равенство сил. На первый взгляд, создалось очень странное положение: правы сторонники концепции Л. В. Щербы, и, видимо, правы по-своему сторонники концепции Р. И. Аванесова и В. Н. Сидорова. Но ведь истина должна быть одна!

Одно из объяснений затянувшегося и безрезуль­татного спора можно видеть в коварстве терминов. У каждого термина есть своя предметная и понятий­ная отнесенность, т. е. каждый термин обозначает ка­кой-то предмет (класс предметов) и выражает понятие, отражающее существенные признаки этого предмета (класса предметов). Если по каким-то причинам один и тот же термин соотносится с разными предметами, результативный спор исключается, потому что одна спорящая сторона может иметь в виду один предмет, а вторая спорящая сторона — другой (ведь один и тот же термин имеет, по условию, различную предметную отнесенность).

Представители московской и ленинградской фоно­логических школ как раз и находятся в положении двух спорящих сторон, применяющих один и тот же термин, но с разной предметной отнесенностью.

Ленинградские фонологи видят, что язык распола­гает определенным набором звуковых элементов, спо­собных различать слова и их формы и участвовать в создании их звуковых оболочек; каждый из таких звуковых элементов выступает в речи в совокупности большего или меньшего числа физически различных вариантов. Спрашивается: есть ли такие физические, звуковые элементы в языке? Да, есть, и с этим утвер­дительным ответом едва ли будут спорить московские фонологи. Но если такие элементы есть, почему их нельзя назвать фонемами? Термин для такого приме­нения очень подходит, он так и применяется.

Но есть и другая сторона дела, которую видят московские фонологи: звуковые единицы языка привя­заны к морфемам, и в пределах одной и той же мор­фемы, в процессе речевого функционирования, воз­никают чередования физически различных звуков, объединенных одной и той же функцией различения смысла морфем и целых слов. Почему бы не назвать такие комплексы чередующихся в составе одной и той же морфемы звуков фонемой? Можно назвать. И назвали. (Я прошу прощения у моих товарищей по науке — фонологов за некоторое упрощение их более сложных взглядов на фонему.)

Так что же получилось в результате: ленинградские и московские фонологи применяют один и тот же тер­мин фонема, соотнося его с близкими, частично пере­секающимися, но все же разными языковыми реалиями. И, естественно, последователи Л. В. Щербы и последо­ватели Р. И. Аванесова и В. Н. Сидорова не смогут до­говориться до тех пор, пока не устранят мешающее им препятствие — неодинаковую предметную отнесен­ность одного и того же термина.

Еще сложнее обстоит дело с речевым применением термина стиль. Этот термин имеет не две, а большее число предметных «отнесенностей». Литературоведы соотносят его с какими-то явлениями литературы (не ограничиваясь, во всяком случае, соотнесенностью лишь с языковой формой произведения литературы). Лингвисты соотносят этот термин с какими-то явле­ниями языка и речи (если принимают это различение). Кроме того, в пределах лингвистики одни соотносят термин стиль с пластами средств языка, каждый из ко­торых ориентирован на тот или иной жанр литера­туры; другие соотносят этот термин с пластами язы­ковых средств, имеющих «стилистическую окраску» или «экспрессию»; третьи соотносят стили с пластами средств языка, приуроченных к различным ситуациям общения; четвертые — с вариантами функционирую­щего языка, обслуживающими разные стороны жизни общества, разные типы его деятельности.

Какие широкие возможности для споров и какая их бесперспективность — до тех пор, пока спорящие не договорятся, о чем же они спорят, т. е. пока они не до­говорятся об одинаковой предметной отнесенности одного термина — стиль \

По-видимому, ситуации, аналогичные в чем-то только что приведенным, возникают в науке довольно часто. Такие ситуации и дают основание говорить, что люди спорят не о вещах, а о словах. Если же быть точным, нужно сказать, что люди в таких случаях спо­рят о разных вещах, обозначенных одним и тем же словом (одним и тем же термином).

Ошибки и недостатки в применении терминов больно задевают и учебное общение учителей со своими учениками (преподавателей со студентами, авторов учебников с их читателями). Ведь если препо­даватель не объяснит толково, в каком значении при­меняется тот или иной термин, не даст обучаемым информации, нужной для того, чтобы предметная от­несенность термина в речи преподавателя и в ее вос­приятии учеником была одна и та же, — трудно рас­считывать на хорошее усвоение обучаемыми знаний, которые дает им обучающий. Возникает своего рода конфликт познания между учителем и учеником. Уче­ник видит не то, о чем говорит учитель.

Такой (или подобный) конфликт возникает не толь­ко тогда, когда учитель неудачно направил сознание ученика не на тот предмет, который видит сам, но и тогда (и это, по-видимому, бывает чаще), когда, из­ложив разные точки зрения и дав, следовательно, базу для различий в предметной отнесенности термина уче­никами, преподаватель оставляет их один на один с необходимостью выбора из нескольких неизвестных им величин одной. Но ученик, как правило, не справ­ляется с такой задачей.

Обязанность каждого преподавателя договари­ваться со слушателями или читателями о принятом в лекции (статье, книге) понимании наиболее необхо­димых терминов, устанавливать их предметную и понятийную отнесенность. Нельзя, по-видимому, на­чинать лекцию о стилях языка и стилях речи, не дого­ворившись со слушателями о различии терминов язык и речь, о разнице и сходстве их предметной и понятий­ной отнесенности. Едва ли можно надеяться на усвое­ние слушателями общих сведений о синтаксике и его задачах, если не будет достигнуто с ними соглашения об одинаковом понимании всеми участниками обще­ния (т. е. лектором и слушателями) таких необхо­димых в этой теме терминов как язык в отличие от речи, грамматика языка и грамматика как наука, со­ответственно морфология и синтаксис, грамматиче­ское значение и смысл высказываний и, возможно, не­которые другие.

Опытные преподаватели постоянно чувствуют опасность непонимания или искаженного и неполного понимания слушателями того, что сказано в лекции, беседе или на уроке. Главное средство предупреждения и устранения этой опасности — хорошее, доступное слушателям или читателям, логичное и точное объяс­нение терминологических значений. Пушкин цитиро­вал одно из высказываний Р. Декарта: «Объясняйте

значения слов, и вы избавите человечество от поло­вины его заблуждений».

Видимо, человечество от половины его заблужде­ний таким способом избавить нельзя. Что же касается той части человечества, которую составляют ученые, учащие и учащиеся, — по отношению к ней слова Де­карта сохраняют и поныне всю свою силу. А объяс­нять значения слов в науке и преподавании — это зна­чит обеспечить высокий уровень речевой культуры в применении терминов.

Проблема терминологической культуры — это, пре­жде всего, проблема речевого применения терминов, и было бы полезно для развития науки и улучшения школьного и вузовского преподавания эту проблему видеть и действовать в соответствии с требованиями, которые вытекают из ее правильного осмысления. Это касается не только филологов, но всех гуманитариев и негуманитариев.

Та же самая проблема стоит и перед нашей про­пагандой и различными ситуациями общения в сфере управления.