ЧИСТОТА РЕЧИ

§ 1. Коммуникативное качество речи — ее чисто­та— получает истолкование и может быть описано на базе соотношения речи с литературным языком и нравственной стороной нашего сознания.

Чистота речи давно беспокоит больших писателей, ученых-филологов, педагогов, пропагандистов социа­листической культуры.

Советское общество заинтересовано в осуществле­нии широкой системы образовательных и воспита­тельных мер, целью которых является развитие общей и речевой культуры человека, в частности искоренение из речи людей языковых средств, которые разрушают ее чистоту.

Какие же это средства? Это диалектизмы, т. е. слова и другие знаки языка, свойственные не общему языку народа (в наши дни — языку литературному), а местным говорам, или диалектам. Это, далее, варва­ризмы, т. е. включаемые в речь безо всякой надобно­сти иноязычные слова и словосочетания. Это жарго­низмы, т. е. слова и словесные обороты, возникающие и применяемые в жаргонах — узкогрупповых «ответв­лениях» от языка народа, обслуживающих замкнутые в пределах группы потребности общения. К числу средств, чуждых литературному языку и требованиям нравственности, принадлежат вульгаризмы, т. е. слова и выражения, грубо, вульгарно обозначающие какой- то круг предметов и явлений жизни и унижающие достоинство и честь человека. К числу этих средств относятся бранные слова и обороты речи, прямо и не­двусмысленно оскорбляющие людей. Наконец, пере­числяя средства языка, засоряющие речь, нужно на­звать и слова-паразиты, каждое из которых само по себе не вызывает никакого осуждения, однако навязчи­вое, частое повторение таких слов в речи делает их чуждыми задачам общения.

Особого обдумывания, в связи с вопросом о чи­стоте речи, требует применение в ней канцеляризмов, т. е. слов и оборотов, типичных для делового стиля, но лишних, ненужных в других языковых стилях, в осо­бенности в стиле художественном и разговорно-бы­товом.

§ 2. Защитники диалектного своеволия в литера­турной речи находятся и в наши дни. Им кажется, что местные, областные слова, введенные в литературную речь, делают ее «народной». Такие защитники «народ­ности», к сожалению, не понимают того, что велико­лепно выразил М. Горький в известных словах: «Деле­ние языка на литературный и народный значит только то, что мы имеем, так сказать, «сырой» язык и обрабо­танный мастерами. Первым, кто прекрасно понял это, был Пушкин, он же первый и показал, как следует пользоваться речевым материалом народа, как надо обрабатывать его» [67, 330].

Народный язык нельзя противопоставлять литера­турному, особенно в наше время. В условиях социа­лизма, в условиях бурного роста культуры всех слоев советского общества и стирания граней между ум­ственным и физическим трудом литературный язык безраздельно становится единственной, высшей фор­мой языка народа. Ослаблено и былое, достаточно резкое противоположение языка «книжного» и языка «разговорного». Литературный язык имеет ныне две формы — книжно-письменную и разговорно-устную. И речевое творчество народа все шире протекает в пределах самого литературного языка, не нарушая его норм, а поддерживая и с течением времени видо­изменяя их.

Одна из самых сильных тенденций развития лите­ратурных языков нового времени — это тенденция к строгому единству, а значит, к укреплению норм. Действием этой тенденции и стоящих за ней потребно­стей общества объясняется борьба передовых литера­торов и общественных деятелей за чистоту языка, за устранение из речи областных словечек и оборотов. Здесь уместно вспомнить предложенные ранее чита­телю раздумья о языковой норме и о том, что она, видимо, не столь решительно командует в области лексики и лексической семантики, как в области произ­ношения, ударения, словообразования, морфологии и синтаксиса.

Конечно, вопрос о диалектизмах и возможности их применения в литературной речи непрост. И дело не только в том, что художнику слова областные эле­менты языка могут понадобиться для создания опре­деленного речевого колорита, связанного с местом жительства людей и определенным временем переда­ваемых событий. Тургенев, изображая среднерусскую деревню, прибегал к орловско-курским словечкам. Л. Толстой, рисуя жизнь донских казаков, применял свойственную им лексику, хотя и очень осмотри­тельно. Шолохов не смог бы создать реалистические образы деда Щукаря или Григория Мелехова, не при­бегая к речи донских казаков.

Во-первых, местные слова допустимы, если того требует художественная целесообразность, прежде все­го в речи персонажей, а не в речи авторской. (Вспом­ним более жесткую позицию Чехова, по мнению кото­рого даже лакеи должны говорить в произведениях литературы без «пущай» и «теперича»). Во-вторых, вне пределов художественного стиля диалектизмы оказы­ваются нежелательными кроме случаев, когда именно они становятся предметом наблюдения и описания в научной статье или корреспонденции журналиста.

«Непростота» вопроса о применении диалектизмов в литературной речи объясняется еще и тем, что за счет диалектизмов удовлетворяются некоторые по­требности языка в новых словах. Идет непрерывный, хотя и неширокий и несильный процесс пополнения словарного состава литературного языка словами из местных диалектов. А это означает, что применитель­но к таким словам перестают действовать жесткие ограничительные нормы; если же слово еще не утвер­дилось в литературном языке и не утратило печати своего диалекта, оно неизбежно будет вызывать раз­личные мнения о допустимости его применения в ли­тературной речи.

§ 3. Об отношении к употреблению в литератур­ной русской речи иноязычных слов говорилось не раз — и очень авторитетными представителями науки, литературы и общественной жизни.

Интересен взгляд на иностранное слово в русской речи молодого Л. Толстого: «Как ни говори, а родной язык всегда останется родным. Когда хочешь гово­рить по душе, ни одного французского слова в голову нейдет, а ежели хочешь блеснуть, тогда другое дело» [67, 289].

По-видимому, вот это «ежели хочешь блеснуть» и побуждает многих пишущих и говорящих, особенно на темы газетно-публицистические и научные, встав­лять в речь без всякой необходимости иноязычную лексику, несмотря на то что она мешает общению, в особенности если применяется в неотчетливом зна­чении.

Вот авторитетное мнение М. Горького: «Было бы, пожалуй, гораздо полезней, если б все мы писали проще, экономнее, так, «чтобы словам было тесно, мыслям — просторно», а не так, например:

«...мы должны отвергнуть тенденцию к аполитации дискуссии».

Ведь можно сказать менее премудро: мы отвергаем намерение устранять политику из наших споров. Нет ничего такого, что нельзя было бы уложить в простые и ясные слова. В. И. Ленин неопровержимо доказывал это» [67, 355].

В. И. Ленин придавал большое значение доступ­ности, действенности речи и осуждал неумеренное стремление пестрить русскую речь иноязычными сло­вами. В статье «Об очистке русского языка» Ленин пи­сал: «Русский язык мы портим. Иностранные слова употребляем без надобности. Употребляем их непра­вильно. К чему говорить «дефекты», когда можно ска­зать недочеты или недостатки или пробелы?

Конечно, когда человек, недавно научившийся чи­тать вообще и особенно читать газеты, принимается усердно читать их, он невольно усваивает газетные обороты речи.

Сознаюсь, что если меня употребление иностран­ных слов без надобности озлобляет (ибо это затруд­няет наше влияние на массу), то некоторые ошибки пишущих в газетах совсем уже могут вывести из себя. Например, употребляют слово «будировать» в смысле возбуждать, тормошить, будить. Но французское слово «bouder» (будэ) значит сердиться, дуться. По­этому будировать значит на самом деле «сердиться», «дуться». Перенимать французски-нижегородское сло­воупотребление значит перенимать худшее от худших представителей русского помещичьего класса, который по-французски учился, но во-первых, не доучился, а во- вторых, коверкал русский язык.

Не пора ли объявить войну коверканью русского языка?» [9, 49].

Можно усмотреть нечто общее в отношении к иноязычным словам представителей русской класси­ческой литературы и критики — и в отношении к тем же словам В. И. Ленина. Но Ленин строже, отчетли­вее, категоричнее формулирует социальную задачу — объявить войну употреблению иностранных слов без надобности, объявить войну коверканью русского языка.

30 января 1974 г. «Литературная газета» опублико­вала статью члена-корреспондента АН СССР Н. Федо­ренко «Не перевести ли на русский?» В статье речь идет о проникновении в русскую научную прозу на­ших дней не вызываемых никакой необходимостью иноземных слов-терминов. Правда, Н. Федоренко взял лишь одну область научного знания — литературо­ведение; но и в других областях науки положение едва ли лучше.

Н. Федоренко пишет: «В ряде статей широко ис­пользуются такие слова, как «тренд», «секуляризация», «дискретность», «детант», «интерперсонализация», «до­минанта», «конформизм», «нонконформизм», «анти­конформизм», «масс медиа», «истеблишмент», «хеппе­нинг», «бестселлер» и т. д.

Тут количество явно на грани перехода в качество, имя которому — потеря чувства меры. Не может не возникнуть вопрос: неужто русский язык действитель­но оскудел, обеднел литературоведческими терминами, а потому заставляет вновь и вновь обращаться к спа­сительным иноязычным заимствованиям?

Указывая на «потенциальную тенденцию к со­циальному отказу», автор одной «ученой» статьи гово­рит об «антиинституционной и антитрадиционной позиции интеллектуалов». Им поднимается также про­блема «вторичной традиции интеллектуалов: сентизм, популизм, национализм и прочее, которые зародились в среде «неинституционализированных интеллектуа­лов», и поясняется, что «современный интеллектуал институционализируется ускоренными темпами».

А затем целый каскад: «аморфность категории «ин­теллектуал» в современной буржуазной социологии... признак элигизма... атрибут любой концепции «интел­лектуала» может по конъюнктурным соображениям раствориться в массе интерпретирующих»... Или: «ко­лоритнейшая парадигма предвизантийского западно­восточного синтеза»...

Разве не напрашивается здесь перевод на русский язык? Только прискорбной невнимательностью к род­ной речи объясняется порой недостаточная разбор­чивость в подборе и взвешивании каждого слова или термина иноязычного происхождения, готовность обрести в иностранной терминологии панацею и «фи­лософский камень».

Можно не согласиться с Н. Федоренко в оценке от­дельных терминов, но нельзя не видеть его большой правоты в оценке явления в целом.

Для осуществления поставленной Лениным задачи многое сделано, но многое требует дальнейшего уси­ления ответственности за состояние нашей речи, за меру ее воздействия на читателя и слушателя — это тем более справедливо, что любители «блеснуть» ино­земным словечком, вставить его в речь, когда в этом нет никакой необходимости, не перевелись еще в на­шем обществе.

§ 4. Еще один источник, из которого проникают в литературную речь словесные сорняки, это жар­гоны — своего рода социальные мини-варианты языка, имеющие замкнутую сферу применения и специфиче­ский набор не выходящих, как правило, за ее пределы слов и выражений. Жаргоны нужны в качестве сред­ства общения внутри небольшой социальной группы, и вместе с тем они служат этой группе в качестве средства обособления внутри большого социального коллектива — общества. Давно известно «воровское арго» — жаргон преступников. В старой России был свой жаргон в духовных семинариях — бурсах; был в России свой жаргон у разъездных мелких торгов­цев — офеней. Есть свой жаргон у учащихся старших классов и студентов и т. д.

§ 5. Еще большую нравственную настороженность и неприятие в среде людей с достаточно развитой культурой самосознания вызывает бранная лексика и фразеология. Такая культура предполагает взаимное уважение людей, понимание того, что в этом нуж­даешься не только ты сам, но и все, кто тебя окру­жает, кто с тобой работает и живет. В современных условиях проблема нравственного облика людей при­обретает все большее значение.

«Партия будет делать все необходимое для того, чтобы в полной мере использовать преобразующую силу марксистско-ленинской идеологии для ускорения социально-экономического развития страны, вести це­леустремленную работу по идейно-политическому, трудовому и нравственному воспитанию советских людей, формированию гармонично развитой, обще­ственно активной личности, сочетающей в себе ду­ховное богатство, моральную чистоту и физическое совершенство» [20, 162 — 163]. Воспитание высокой нравственности — одна из главных задач строитель­ства нового общества. Это, в частности, означает, что брань, сквернословие несовместимы с нашими убежде­ниями и с нашими обязанностями по отношению к об­ществу и друг другу. В словесной брани всегда присут­ствует отзвук если не хулиганства, то во всяком случае равнодушия к другому. А между тем брань, скверно­словие — явление не столь редкое.

В Конституции СССР говорится: «Уважение лич­ности, охрана прав и свобод граждан — обязанность всех государственных органов, общественных органи­заций и должностных лиц.

Граждане СССР имеют право на судебную защиту от посягательств на честь и достоинство, жизнь и здо­ровье, на личную свободу и имущество» (Ст. 57).

«Осуществление прав и свобод неотделимо от ис­полнения гражданином своих обязанностей.

Гражданин СССР обязан соблюдать Конституцию СССР и советские законы, уважать правила социали­стического общежития, с достоинством нести высокое звание гражданина СССР» (Ст. 59).

Ни у кого не должно быть сомнения в том, что сквернословие — это тяжелый проступок, граничащий с преступлением. В свое время, еще в 1952 г., писатель Ф. Гладков со страниц «Литературной газеты» бросил призыв объявить войну «позорному пережитку» — сквернословию. Ф. Гладков писал: «В нашем быту есть еще заразительные пережитки, которые держатся упорно, как трудно излечимый порок К таким пережиткам... я отношу сквернословие и всякую по­хабщину, вошедшую в язык некоторых людей... Это блудословие придает речи таких людей особый па­костный стиль, который бытовал когда-то в ночлеж­ках, в кабаках, притонах и на постоялых дворах. На фоне огромного роста духовной культуры народа этот позорный пережиток особенно заметен Я убеж­ден, что наша здоровая, передовая советская моло­дежь, для которой дорого достоинство нашего совет­ского человека, со всей решительностью поднимется на борьбу с отвратительным пережитком — со сквер­нословием и на предприятиях, и в общественных ме­стах, и в частных разговорах. Нельзя оставлять без внушения и взыскания хулиганские слова, нельзя отно­ситься снисходительно к этой словесной мерзости, оправдывая людей тем, что они употребляют руга­тельства не злонамеренно...» [«ЛГ». 1952. 22 мая].

Даже в тех случаях, когда ругательства изрыгаются только по привычке,— кому от этого легче? Бранные слова и высказывания — всегда оказываются проявле­нием неуважения к человеку, товарищу по труду, к женщине и всегда остаются одним из признаков обывательского хамства.

§ 6. По-особому нужно осмысливать, говоря о чи­стоте речи, применение так называемых канцеля­ризмов.

Что такое канцеляризм? Это слово, словосочета­ние, целое высказывание, употребляемое в деловых («канцелярских») документах как устойчивый шаблон, как трафарет, требующий не особых усилий мысли, а лишь речевого автоматизма.

Канцеляризмы не только не опасны, но и необхо­димы (если их не чересчур много) в деловых бумагах, потому что деловая, управленческая работа имеет дело с повторяющимися ситуациями, требует соблю­дения устойчивой «формы». Однако когда словесные шаблоны выходят за пределы делового стиля и попа­дают в стиль художественный, или разговорный, или публицистический, они могут стать сорняками в речи, если к их применению ослаблено внимание того, кто говорит или пишет. Такие же сорняки не редкость в наших выступлениях на собраниях и заседаниях, в наших газетах, особенно районных, да и областных. Вот два-три примера.

Из устного выступления на собрании:

«Товарищи! На данном собрании мне хочется осветить вопрос о главных задачах нашей работы на сегодняшний день. Я оста­навливаюсь на этом вопросе потому, что считаю необходимым подчеркнуть проблему подготовки кадров. И прежде всего я хочу поставить вопрос о том, что выступившие до меня товарищи не уделили должного внимания вопросу о качественных показателях нашей работы в области подготовки кадров. Они не остановились на вопросе о мероприятиях по организации помощи отстающим, о наведении должного порядка в деле налаживания обучения не­обученных кадров. А это на данный момент одна из наших неот­ложных задач. Поэтому мне и хочется заострить этот вопрос и остановиться на нем поподробнее».

Такая (или подобная) речь пестрит канцеляризмами, деловыми шаблонами; тут и «данное собрание» вместо это собрание, тут и «осветить вопрос» вместо простого и понятного сказать, тут «на сегодняшний день» (совершенно лишние слова!); «остановлюсь на этом вопросе» вместо скажу, «подчеркнуть проблему подготовки кадров» — неясно, что это означает; «хочу поставить вопрос» — опять же «хочу сказать»; вместо длинного сочетания слов «не уде­лило должного внимания вопросу о качественных показателях нашей работы в области подготовки кадров» следовало сказать что-то вроде не говорили о качестве подготовки кадров; следующее предложение занимает в выступлении 21 слово, а нужны были всего 10—11: они не сказали о помощи отстающим, о недостатках в обучении рабочих; последние два предложения из-за их «пустоты», по-видимому, вообще не нужны.

Что же получается? Вместо неясного, засоренного канцелярскими штампами, громоздкого по объему (102 слова) отрывка из выступления слушатели могли услышать: Товарищи! Мне хочется сказать о подго­товке кадров; выступившие до меня об этом не гово­рили, они ничего не сказали о помощи отстающим, о недостатках в обучении рабочих. 27 слов вместо ста с лишним! И более ясная мысль, более точное ее выражение!

Дорогой читатель, давайте посчитаем однажды (хотя бы не вслух, а про себя), сколько времени и сил уходит у людей ка преодоление канцелярского штампа и связанного с ним пустословия. И не слу­чайно, конечно, столь решительно и резко высказали в свое время осуждение канцеляризмов и Салтыков- Щедрин, и Горький, и А. Толстой, и К. Чуковский, и К. Паустовский.

Вот сравнительно недавно высказанные мысли К. И. Чуковского (смотрите его интересную и поучи­тельную книгу «Живой как жизнь»):

«...Канцелярский жаргон просочился даже в интимную речь. На таком жаргоне — мы видели — пишутся даже любовные письма. И это печальнее в тысячу раз — он усиленно прививается детям чуть ли не с младенческих лет.

В газете «Известия» приводилось письмо, которое одна вось­милетняя школьница написала родному отцу: «Дорогой папа! Поздравляю тебя с днем рождения, желаю новых достижений в труде, успехов в работе и личной жизни. Твоя дочь Оля».

Отец был огорчен и раздосадован:

— Как будто телеграмму от месткома получил, честное слово.

И обрушил свой гнев на учительницу:

— Учите, учите, а потом и вырастет этакий бюрократ: слова человеческого не вымолвит!..»

Письмо, действительно, бюрократически черствое, глубоко равнодушное, без единой живой интонации.

«Горе бедного отца мне понятно, я ему глубоко сочувствую, тем более что и я получаю такие же письма. Мне, как и всякому ав­тору книг для детей, часто пишут школьники, главным образом маленькие, первого класса. Письма добросердечные, но. увы, раз-

рывая конверты, я заранее могу предсказать, что почти в каждом письме непременно встретятся недетские фразы:

«Желаем вам новых достижений в труде», «желаем вам творче­ских удач и успехов...»

«Новые достижения», «творческие успехи» — горько видеть эти стертые трафаретные фразы, выведенные под руководством учите­лей и учительниц трогательно-неумелыми детскими пальцами. Горько сознавать, что в наших школах, если не во всех, то во мно­гих, педагоги уже с первого класса начинают стремиться к тому, чтобы «канцеляризировать» речь детей.

И продолжают это недоброе дело до самой последней минуты их пребывания в школе» [53, 130—131].

«Канцелярский жаргон» мешает думать и пони­мать высказанное, лишает речь ее естественной живо­сти и выразительности, обезличивает ее (а вместе с нею — и мысль, и чувства говорящих и пишущих). Разве нужно думать, чтобы употреблять совершенно пустые соединения слова вопрос со словами, подска­занными канцелярским жаргоном: «поставить во­прос», «осветить вопрос», «обсудить вопрос», «увязать вопрос», «продумать вопрос», «продвинуть вопрос», «подчеркнуть вопрос», «поднять вопрос» (да еще «на должный уровень» и «на должную высоту»!)? А ведь слово вопрос само по себе хорошее и нужное слово.

Возьмем пример из газеты.

«Форм трудового соперничества на заводе... применяется много. Это и работа наставников под девизом «Ни одного отстаю­щего рядом!», и профессиональное соперничество за титул лучшей бригады завода. Суть же соревнования не в количестве поддер­жанных починов, а в умении слить эти родники в единый поток. К чести заводчан такой поток у них, несомненно, получился. И председатель комитета профсоюза В. И. Иванушков не без гор­дости сообщает, что сегодня в различных формах соревнования на заводе участвуют 98 процентов рабочих, инженеров и служащих.

Ну, а конкретно? Какой вклад в выполнение планов настоя­щих, а в еще большей степени грядущих внес отдел механизации и автоматизации производства? Отдел давал слово досрочно раз­работать проект плана повышения технического уровня производ­ства и внедрения новой техники на будущий год. Пункт этот вы­полнен досрочно. Быстрее намеченного модернизирован конвейер для сборки магнитофонов... на три месяца раньше изготовлен пресс. Выполнены и другие важные пункты».

Думаю, что читатели согласятся, если им скажут, что предложенный их вниманию отрывок газетного текста не так уж и плох. Речь достаточно грамотна, и никаких резко очерченных ляпсусов не заметно.

Однако общее впечатление — серости и шаблона; да, так пишут, но едва ли такая манера построения 174

речи хороша для газеты, хотя она, вполне возможно, подошла бы для делового документа.

И все дело в том, что в наблюдаемом нами от­рывке текста почти нет словосочетаний, построенных, найденных автором речи; они, как правило, стан­дартны, шаблонны, известны читателю: «формы тру­дового соперничества» (кстати, почему газеты стали хорошее слово соревнование заменять не вполне надежным — соперничество?), «работа наставников», «под девизом», «титул лучшей бригады завода», «слить родники в единый поток», «к чести заводчан», «различные формы соревнования», «вклад в выполне­ние планов», «досрочно разработать проект плана по­вышения технического уровня производства и внедре­ния новой техники», «пункт выполнен быстрее наме­ченного».

Как видим, почти весь отрывок газетного текста пронизан словесными стереотипами, за которыми стоят и стереотипы мышления. И те, и другие могут быть соединены во вполне приемлемые для общества тексты, выражающие верный взгляд на жизнь людей; такие тексты будут приняты и редакторами газет, и руководителями ведомств и общественных организа­ций, потому что по своему логическому содержанию эти тексты отвечают «духу времени» и не искажают заметно общественных интересов.

Однако воспринимаются такие тексты без инте­реса: они создают впечатление, что все сказанное или написанное уже известно, т. е. они убивают живой ин­терес читателя или слушателя. И в этом их вредонос­ное влияние. Для того, чтобы такого влияния не было, для того, чтобы его преодолеть, нужна борьба со сло­весным стереотипом, а она должна поддерживаться не только изучением языка, его выразительных, живых возможностей, но и активной работой мысли и чувств авторов речи: очень часто словесные стереотипы остаются непреодоленными из-за свойственной нема­лому числу людей лености мысли и душевного равно­душия: не все ли равно, как сказать, лишь бы было, как полагается...

И если словесные стереотипы допустимы (и в из­вестном смысле неизбежны) в деловой речи — они не­желательны в речи публицистической, в разговоре журналиста с читателем; конечно, полностью избе­жать их невозможно, но поубавить их число на га­зетных полосах, в радиовещании и телевидении и тем самым усилить действенность агитации и пропаганды можно и нужно.

Есть ли какие-то способы, применив которые можно было бы уменьшить агрессивное вторжение канцеляризмов в сферу публицистики, науки, художе­ственной литературы и повседневного разговорного общения людей? Мы уверенно отвечаем на этот во­прос «Да, есть», и ответ наш обоснован речевой прак­тикой хороших писателей и журналистов, юристов и педагогов, ученых и политиков. Если им удается пре­одолеть агрессию канцелярского речевого стереотипа, значит, сделать это можно. Но как?

Для этого прежде всего нужно развивать чувство живого, незаштампованного слова: оно, это чувство, будет постоянно тревожить душу, бить в набат всякий раз, когда будет срабатывать привычка к канцеляр­ским словесным стереотипам; помогут развивать это чувство книги и статьи, написанные живо и интерес­но,— в их числе русские народные сказки, произведе­ния писателей-классиков и лучших поэтов, публици­стика Белинского и Писарева, великолепные речи и статьи Ленина, живое слово Калинина, научно- популярные сочинения В. Обручева, К. Тимирязева, А. Ферсмана и др.

§ 7. К числу средств языка, засоряющих речь от­дельных людей, нужно отнести и так называемые «на­вязчивые слова», или «слова-паразиты».

Если такие слова брать в толковом словаре, то нельзя заметить их паразитических свойств: слова как слова (понимать, знать, значить, так сказать, при­мерно, соответственно и др.). Но в речи отдельных людей, не научившихся внимательно следить за тем, как она построена, эти слова неожиданно приобре­тают свойство особой живучести и «незаменимости», начинают мелькать слишком часто, к месту и не к месту.

«Иду, понимаешь, вчера вечером по улице, понимаешь; встре­чаю, понимаешь, своего приятеля, понимаешь, с которым не ви­делся, понимаешь, лет десять, понимаешь...» - так примерно изъясняются некоторые бездумные граждане.

Иной собеседник через каждые три-четыре слова вставляет свои любимые «понимаешь» или «так ска­зать».

Однако задача борьбы с паразитами в речи не­сколько сложнее, чем это только что показано. При­веденные примеры понятны, потому что они обще­известны и хорошо опознаваемы. Сложность и опас­ность в другом — в пустословии. Пустые слова — это тоже паразиты. За словом должна стоять мысль; за словом — чувство, воля человека; за словом — вещь, предмет, действие. А если ничего этого нет? Слово опустошено, но оно сказано, оно написано, занимает время и внимание слушателя или читателя, несет види­мость информации, прикрывая этой видимостью ее полное отсутствие. Было бы полезно объявить войну пустословию!

В. И. Ленин был беспощаден к пустословию, краси­венькому фразерству буржуазных либералов,— он го­ворил (в «Замечаниях на второй проект программы Плеханова»), что «излишние слова только ослабляют совершенно достаточное и рельефное выражение мыс­ли...» [29,231].

В 50-е годы на страницах «Правды» В. Овечкин публиковал серию очерков «Районные будни». В од­ном из них изображается собрание районного актива; на собрании выступает местный оратор-водолей:

«...Он [Коробкин] выкрикивал каждую фразу, как лозунг на площади перед многотысячной толпой. От его голоса вздрагивали и позвякивали стекляшки на люстре под потолком.

— Товарищи! Корма — это основа животноводства! Но неко­торые товарищи упорно не желают этого понять, преступно недо­оценивают заготовку кормов для животноводства!

Вол — это, товарищи, рабочее тягло! Рабочее тягло нужно беречь!..

Свинья дает нам, товарищи, мясо, сало, кожу, щетину! Свинья очень полезное животное! Л как мы относимся к свиньям? По- свински, товарищи!..

Животноводство, товарищи, нуждается в теплых благоуст­роенных помещениях! Корова, товарищи, в тепле и чистоте дает больше молока, чем на холоде, в грязи! А некоторые председатели колхозов недооценивают строительство коровников!..

Переходя к массово-политической работе с колхозниками, я должен здесь, товарищи, со всей прямотой сказать, что мы плохо работаем с колхозниками!..

Стенная газета, товарищи, — это печать! А печать — это острей­шее оружие нашей партии! Но во всех ли колхозах у нас выпу­скаются стенные газеты? Нет, товарищи, не во всех колхозах у нас выпускаются стенные газеты!..»

Пустословие Коробкина столь очевидно и надоед­ливо, что секретарь райкома Мартынов, председатель­ствовавший на собрании, «морщился как от сильной головной боли», а председатель одного из колхозов Демьян Васильевич Опёнкин, не стерпев, в своем вы­ступлении сказал:

«Пусть знающий человек расскажет нам, чего мы сами не успели прочитать или, может, в чем не сумели разобраться. Он нам расскажет - мы потом людям передадим. Но когда вот тут това­рищ Коробкин доказывает нам, что свинья животное полезное!.. Этого же невозможно терпеть! А что греха таить, и на областных заседаниях немало приходится слушать таких речей. Выйдет че­ловек на трибуну и тарахтит, тарахтит, как по коробке! После ста­нешь вспоминать: о чем же он говорил? Да ни о чем! Все вот такое же: «мобилизовать усилия!», «поднять на высоту!» Иногда и председатель не остановит. Кричат уже все: «Довольно!», «Регла­мент !» — а он тарахтит. Будто ему сдельно за каждое слово платят. А мы сидим в зале и думаем: а кто же наше время оплатит? Пять­сот человек сидят здесь — сколько ты нашего времени загубил?»

В. Овечкин писал свои очерки более 30 лет назад. Все мы за это время повзрослели, стали образованнее и опытнее. Многие проблемы деревни и сельского хо­зяйства решены и успешно решаются. Выше поднялась культура народа. Требовательнее начинаем мы отно­ситься к поведению человека в коллективе, в частности и к его речевому поведению.

Но коробкины существуют. Может быть, изме­нился их внешний облик? Может быть, говорят они не о волах и не о свиньях, а, например, о комбайнах, са­харной свекле, клубной сети, производстве тканей или научно-технической революции? Не изменилась суть коробкиных: им лень думать, им важно приспособиться к требованиям времени, ухватить две-три верные и нужные фразы и замаскировать ими свое пустомыслие и пустословие. И нет-нет да и выйдет очередной Коробкин на трибуну — и сказанет свою речь. Или сядет на место районного журналиста — и закатит пустопорожнюю статейку: пусть люди читают. Правда, у людей все реже появляется охота читать статьи, написанные пустословами...

А ведь от пустословия можно вылечиться (можно и вылечить!) — трудом, умом, требовательностью. Если говоришь или пишешь — думай, ищи свои слова, свой поворот мысли. Мы как-то склонны забывать о том, что думание, решение различных умственных задач — это труд, и нередко очень нелегкий. Корень учения горек — плод его сладок. Этот корень — работа ума. Она-то и дает зрелые плоды, среди которых — и умная, сжатая речь.

Вспомним слова М. С. Горбачева, сказанные на

XXVII съезде КПСС: «Бесспорен факт — умное и правдивое слово имеет огромную силу влияния» [20, 86]. А в Программе Коммунистической партии подчеркивается: «В идейно-воспитательной и пропа­гандистской работе необходимо решительно иско­ренять проявления пустословия, парадности, форма­лизма» [20, 166].

А. Твардовский в день пятидесятилетия «Правды» на ее страницах напечатал стихотворение «Слово о словах». В нем строго и точно выражено поэтиче­ское понимание вреда словесного пустозвонства и пользы скупого, но весомого, продуманного и прочув­ствованного слова.

Когда серьезные причины Для речи вызрели в груди.

Обычной жалобы зачина —

Мол, нету слов - не заводи.

Все есть слова — для каждой сути,

Все, что ведут на бой и труд,

Но, повторяемые всуе,

Теряют вес, как мухи мрут.

Да, есть слова, что жгут, как пламя,

Что светят вдаль и вглубь — до дна,

Но их подмена словесами Измене может быть равна.

И я, чей хлеб насущный — слово, Основа всех моих основ,

Я за такой устав суровый,

Чтоб ограничить трату слов;

Чтоб сердце кровью их питало, Чтоб разум их живой смыкал; Чтоб не транжирить как попало Из капиталов капитал;

Чтоб не мешать зерна с половой,

Самим себе в глаза пыля;

Чтоб шло в расчет любое слово По курсу твердого рубля.

Оно не звук окостенелый,

Не просто некий матерьял,—

Нет, слово — это тоже дело,

Как Ленин часто повторял.

Относиться к слову как к делу, мы, видимо, еще не научились, но мы уже начинаем понимать эту необходимость.

Мнение А. Твардовского мы уже знаем. А вот мне­

ние К. Паустовского: «Есть писатели, которые «рабо­тают» всего двумя-тремя тысячами слов и таким об­разом сводят наш неисчерпаемо богатый язык до уровня языка самого примитивного.

Богатство языка писателя — следствие его любви к своей стране и к своему народу. Скудость языка — первый признак равнодушия писателя и к народу, и к стране, сколько бы этот писатель ни бил себя в грудь и ни произносил громких слов.

В этом случае старинное выражение «Язык мой — враг мой» — получает новое и острое содержа­ние. Не только «Стиль — это человек», но и «Язык — это человек». Язык выдает с головой.

Поэтому мы с законной тревогой замечаем проса­чивание в нашу литературу языка, характерного для обывателя и бюрократа, — языка плоского и стандарт­ного. У этого языка есть несколько оттенков, но все они одинаково мертвые. Прежде всего — напыщен­ность и любовь к дурной иностранщине. Писатель вместо простых и хороших русских слов пользуется словарем протоколов. Например, вместо подарил он пишет преподнес, вместо пошел — направился, вместо сказал — заявил, вместо живет — проживает... Таких примеров можно привести множество» [63, 16].

Одной из причин тех речевых недомоганий, о ко­торых говорят и большой поэт, и большой прозаик, становится неравномерное воздействие, оказываемое на наши речевые навыки деловым и публицистическим стилями языка, с одной стороны, и художественным и разговорным стилями — с другой. Газеты, радио, телевидение пользуются, как правило, первыми двумя стилями — порознь или вперемешку. Поток повседнев­ной информации воспринимается нами облеченным в формы именно этих стилей. Но они-то и развивают и поддерживают словесные стереотипы. Поэтому нужны дополнительные усилия общества, имеющие целью противодействие стереотипам мышления и речи. Нужны и личные усилия людей, опирающиеся на хо­рошее, внимательное чтение образцовой художествен­ной литературы, на критическое отношение к собствен­ной речи. Больше естественности, меньше шаблона! Чистая речь нужна нам так же, как и чистый воздух,— нужна для того, чтобы легче жилось и дышалось. Объяснить это людям — задача науки, школы, радио, телевидения и печати.

Глава 8

ВЫРАЗИТЕЛЬНОСТЬ РЕЧИ

§ 1. Каждый из нас имеет так называемый речевой опыт, т. е. опыт восприятия чьей-то речи и построения и восприятия своей. Этот опыт может быть более глу­боким и более поверхностным. Более глубокий связан не только с тем, что человек услышал или прочитал какие-то высказывания, воспринял воздействие каких- то звуков, слов, интонаций, синтаксических структур, но и с тем, что услышанное, прочитанное, воспринятое он как-то оценил, сумел подключить к восприятию речи еще и анализ ее структуры, ее достоинств и недо­статков. Более поверхностный речевой опыт ограничи­вается восприятием, причем очень часто бывает, что наше сознание не в состоянии осмыслить именно речь, не в состоянии отвлечься от совокупных воздействий текста, и в таком случае воспитание речевой культуры оказывается затрудненным. Вот почему, между про­чим, необходимо широкое филологическое просвеще­ние всех, а не только лиц, получающих специальную филологическую и лингвистическую подготовку в уни­верситетах и педагогических институтах. Для того, чтобы целенаправленно действовать с целью улучшить свою речь и речь других, надо ее осознать как само­стоятельное явление действительности, хотя и не­разрывно связанное, сращенное с работой сознания, с той конкретной информацией, для выражения (и формирования) которой оно предназначено и исполь­зуется.

Как бы там ни было, речевой опыт подсказывает нам, что по степени воздействия на наше сознание речь очень неодинакова. На одну и ту же тему могут быть прочитаны и читаются несколько лекций, могут быть проведены и проводятся несколько пропаган­дистских бесед или уроков, могут быть написаны и пи­шутся несколько деловых документов. И мы знаем, что одна лекция будет слушаться со вниманием и даже с интересом, а другая на ту же тему будет вызы­вать скуку, а то и раздражение. Одна пропагандист­ская беседа захватит слушателей, другая на ту же тему — оставит их безразличными. Степень воздей­ствия на наше сознание различных текстов зависит от многих причин и условий (логика, доказательность, новизна темы и информации, психологическая уста­новка автора на воздействие или ее отсутствие и т. д.); и в ряду этих многих причин и условий — свойства и особенности структуры речи, причем их роль может быть очень заметной, а то и решающей.

Обращаясь к нашему речевому опыту, можно от­ветить на вопросы: одинаково ли мы внимательны, когда читаем Пушкина и Толстого, Шолохова и Пау­стовского или одного из прозаиков из числа тех, кого забывают еще при жизни? Одинаково ли мы внима­тельны, когда читаем научные сочинения Павлова и Тимирязева или рядовые по языку и стилю научные произведения? Одинаково ли нам интересно слушать устные рассказы-лекции на темы литературы Ираклия Андроникова или лекции на те же темы, прочитанные, так сказать, рядовым преподавателем (я никак этими словами не хочу обидеть рядового преподавателя)? Одинаково ли интересно нам читать статью в газете и публицистические очерки и раздумья Н. Грибачева или В. Пескова?

Наш речевой опыт не оставляет возможности сом­неваться в том, что структура речи, ее свойства и особенности могут будить мысли и чувства людей, могут поддерживать обостренное внимание и вызы­вать интерес к сказанному или написанному. Вот эти особенности речевой структуры и дают основание на­зывать ее выразительной.

Выразительностью речи называются такие особенности ее структуры, которые поддерживают внимание и интерес у слушателя или читателя; со­ответственно речь, обладающая этими особенностями, и будет называться выразительной.

Одним из самых удивительных по совершенству речевого воплощения стихотворений было и остается пушкинское «Я вас любил»:

Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно.

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

Речевая художественная форма этого стихотворе­ния внешне очень проста. И лексика, и интонации, и синтаксис — доступны настолько, что задаешь себе вопрос: а почему ты так не смог сказать? Но в этой кажущейся простоте и доступности и заключена раз­гадка художественного воздействия гениального про­изведения. Эта простота и доступность нужны были поэту: они выразили всю глубину искренности чувства к другому и ради другого, а не ради себя.

Выразительность речи пушкинского стихотворе­ния — скромная, как бы затаенная, не бросающаяся в глаза; но именно такая выразительность уместна в этом случае, потому что вполне отвечает выражае­мому художественному смыслу и сливается с ним в воздействии на читателя.

Иной тип речевой выразительности дают нам из­вестные строки В. Маяковского:

Делами,

кровью,

строкою вот этою,

нигде

не бывшею в найме,— я славлю

взвитое красной ракетою Октябрьское,

руганое

и пропетое,

пробитое пулями знамя!

Выразительность средств языка в этой речи — открытая, ораторская, обращенная не к интимным движениям человеческой души, а к социальным чув­ствам, выражающая социальную позицию самого по­эта. Здесь совершенно иной набор языковых средств и иная их организация.

§ 2. Сейчас как раз уместно поставить вопрос: есть ли надобность и основания различать разные типы ре­чевой выразительности? Да, есть, потому что есть вы­разительность крика и выразительность молчания, вы­разительность речевого сигнала испуга или опасности и возгласа восхищения или восторга. Одно в одних, другое в других условиях общения. Но для того, чтобы знать, когда какая выразительность уместна, надо знать, какими ее типами современная речь распо­лагает. Выразительность восхищения неуместна у по­стели больного, выразительность умиления — на тео­ретическом симпозиуме, выразительность досады и раздражения — в общении учителя с учениками.

Типология выразительности пока, к сожалению, от­сутствует. Пока можно высказать лишь некоторые со­ображения, достаточно осторожные, о ее основаниях.

Одно из оснований — ситуация общения. Вырази­тельность речи педагога, очевидно, не совпадает с выразительностью речи политического оратора или дипломата, выразительность речи адвоката на суде не совпадает с выразительностью речи докладчика на теоретической конференции по дифференциальным уравнениям. Но при этом в любых условиях общения нужна выразительность!

Второе основание, более четкое,— структурные области языка: может быть выразительность произно­сительная, выразительность акцентологическая, выра­зительность лексическая и словообразовательная, вы­разительность морфологическая и синтаксическая, выразительность интонационная и, наконец, стилевая (или — стилистическая). Сказанное означает только то, что качество выразительности может сообщаться речи средствами языка, входящими в разные области язы­ковой структуры. Но об этом подробнее — несколько позже. К тому же не забудем, что своими вырази­тельными возможностями обладает сама структурная организация речи, включая в это понятие и структуру абзаца, и структуру главы или раздела устного вы­ступления, и структуру целого текста.

По-видимому, справедливо следующее общее сооб­ражение: выразительно в речи все то, что выделяется семантически или формально на общем привычном речевом фоне той или иной типовой ситуации обще­ния. Привычное не задевает за живое именно потому, что мы к чему-то привыкли. Но как только на этом привычном фоне промелькнет что-то новое, необыч­ное, неожиданное, наше сознание настораживается, внимание растет и может даже появиться интерес к тому, что только вчера казалось избитым и неинте­ресным.

Это общее соображение, по-видимому, справедливо и тогда, когда перед нами целый текст, и тогда, когда перед нами одна страница какого-то весьма посред­ственного текста, но на этой странице встретится раз или два выразительное слово или интонация.

§ 3. Применительно к отдельному человеку можно думать об основных условиях, от которых зависит выразительность его речи. Каковы они? Не претендуя на полноту ответа, остановим наше внимание на следующих.

Первое условие — самостоятельность мышления, деятельности сознания автора речи. Если думаешь только по шпаргалке, а чувствуешь по шаблону и стандарту, не удивляйся тому, что шпаргалочное мышление и шаблонное чувство не позволяют про­биться робким росткам выразительности. Препода­ватели вузов знают, как унылы и невыразительны бывают порой студенческие ответы, — как правило, по­тому, что студент не освоил учебный материал, не переработал вычитанные идеи, не сделал их своими; мышление такого студента — мышление на базе ра­боты памяти, а не как результат глубокого осознан­ного освоения тех или иных идей и решений. К сожа­лению, несамостоятельность мышления свойственна и людям, которым это категорически запрещено их деятельностью, — пропагандистам, преподавателям, журналистам, администраторам, даже писателям.

Второе условие — неравнодушие, интерес автора речи к тому, о чем он говорит или пишет, к тому, что он говорит или пишет, и к тем, для кого он говорит или пишет.

Можно ли представить себе равнодушным Пушки­на? А Блока и Маяковского? Л. Толстого и М. Горь­кого? Мы хорошо знаем, как заинтересованно и страстно воспринимал жизнь Владимир Ильич Ленин, и мы знаем, как выразительна была его публичная, обращенная к людям — друзьям и противникам — речь.

Опутанный равнодушием лектор, пропагандист, журналист или учитель, попавший в паутину равноду­шия, общественный или административный руководи­тель — все они говорят «без души», по шаблону, по общепринятому образцу, не желая и не умея ни в чем этот образец улучшить, изменить, от него отступить.

А жизнь хочет отказа от равнодушия, она хочет пытливости мысли и остроты чувства, она хочет само­стоятельности работы вашего сознания — и поисков, поисков, поисков выразительности. Это нужно партий­ной пропаганде, агитации, это нужно преподаванию и воспитанию, это нужно нашей социалистической жизни.

Третье условие — хорошее знание языка, его выра­зительных возможностей. Такое знание редко дости­гается без помощи науки о языке. Вот почему жела­тельно широкое лингвистическое просвещение специа­листов — негуманитариев, нужна хорошо поставленная пропаганда знаний о языке в среде рабочих, крестьян и интеллигенции.

О чем и что нужно знать? О звуках и их вырази­тельных возможностях. Об ударении и его вырази­тельных свойствах. О словах и их воздействии на рече­вую выразительность. Об образовании слов, о частях речи, о предложениях и их членах, об интонации — но все под тем же углом зрения: выразительность!

Четвертое условие — хорошее знание свойств и осо­бенностей языковых стилей — художественного, науч­ного, публицистического, делового, разговорно-быто­вого. Каждый из этих стилей налагает свой отпечаток на отдельные группы и слои средств языка, которые, таким образом, оказываются стилистически окрашен­ными. Эта окрашенность предоставляет очень большие возможности авторам речи и в усилении речевой вы­разительности. Но может эту выразительность и по­теснить, уменьшить, ослабить — из-за неуместного вторжения непригодных к случаю стилевых элементов.

Кроме того, выразительность разных стилей речи достигается не одними и теми же средствами — она специфична в каждом языковом стиле.

Пятое условие — систематическая и осознанная тре­нировка речевых навыков. Знание должно перейти в навык. Когда мы говорим, мы не можем перемежать речь большими паузами, нужными для подбора тех средств языка, которые могут стать выразительны­ми, — должен срабатывать навык и выдавать нам то, что нужно, или хотя бы оберегать от таких языковых средств, которые выразительности мешают. Но как нужные нам навыки тренировать? Основное сред­ство — внимательное чтение образцовых текстов — ху­дожественных, научных, публицистических и иных; по­лезно вслушиваться в речь людей, которые умеют выразительно говорить. Нужно учиться контролиро­вать свою речь, замечать, что в ней выразительно, а что шаблонно и серо. Навык самоконтроля необ­ходим любому человеку, если он хочет постепенно улучшать свою речь вообще, а в частности — ее выра­зительность.

Шестое условие, тесно связанное с пятым — со­знательное намерение автора речи говорить и писать выразительно, психологическая целевая установка на выразительность. Нужно сказать себе: моя речь невы­разительна, бедна и бледна, я буду говорить и писать ярче, выразительнее, для этого, если нужно, я позна­комлюсь по книгам с выразительными средствами на­шего языка (пословицами, поговорками, крылатыми словами, метафорами и т. д.), я изучу их, овладею ими, приобрету навыки их использования в речи, научусь оценивать свою речь — выразительна ли она? — на­учусь устранять из нее все, что мешает выразитель­ности.

Седьмое условие выразительности речи — объек­тивное, языковое, не зависящее от воли, желаний, сознания отдельного человека. Это не что иное, как наличие в языке средств, способных сообщать речи качество выразительности. Понятно, что если бы этих средств не было, нечего было бы и говорить о том, чем и как выразительность речи обеспечивается и до­стигается. Но коль скоро эти средства есть, возникает потребность в каком-то, хотя бы беглом их обзоре.

§ 4. Выразительные средства языка иногда сводят к так называемым выразительно-изобразительным, т. е. тропам и фигурам. Однако в действительности это не совсем так, или даже совсем не так. Вырази­тельность могут усиливать единицы языка всех его уровней — начиная со звуков и кончая синтаксисом и стилями. Вот это не вполне очевидное обстоятель­ство пусть и привлечет наше внимание.

Даже отдельный звук, не говоря уже о какой-то их комбинации, может оказаться в речи выразительным. Припомним, как трудно слушать речь скороговоркой или речь невнятную, когда отдельные звуки не «выри­совываются», произнесены без необходимой точности и четкости артикуляции. Припомним также звукоза­пись, к которой иногда прибегают поэты, ассонансы и аллитерации, используемые не только в стихах, но и в прозе. Можно припомнить и так называемое сканди­рование речи, т. е. намеренно отчетливое и обычно громкое произношение слов в высказывании по сло­гам: «Ма-ла-дцы!»

Выразительные возможности морфем реализуются в словах и в словообразовании, поэтому об этом пока говорить не будем.

Лексика — вот один из основных источников ре­чевой выразительности. Так называемые изобрази­тельные средства языка — это средства лексические, а точнее,— лексико-семантические. И эпитет, и мета­фора, и метонимия опираются на слово, его семан­тику. Но и помимо изобразительных средств лексика располагает большими выразительными возможно­стями. Цитированное ранее стихотворение Пушкина почти лишено изобразительных средств, но оно пре­дельно выразительно.

Каковы же выразительные возможности лексики, если пока не говорить об эпитетах, метафорах и мето­нимиях (о них речь пойдет позже)?

Обратимся к фактам. Возьмем «Весенний воп­рос» — одно из стихотворений В. Маяковского. В этом стихотворении почти отсутствует такая лексика, кото­рую принято в учебных пособиях по теории литера­туры и поэтике называть поэтической; слова — повсе­дневно-обыденные, разговорные, но — выразительные. Вот завершающие строфы стихотворения:

Стали вот так вот —

смотрят рассеянно.

Наблюдают —

скалывают дворники лед.

Под башмаками вода.

Бассейны.

Сбоку брызжет.

Сверху льет.

Надо принять какие-то меры.

Ну, не знаю что,—

например:

выбрать день

самый синий,

и чтоб на улицах

улыбающиеся милиционеры

всем

в этот день

раздавали апельсины.

Если это дорого —

можно выбрать дешевле,

проще.

Например: чтоб старики,

безработные,

неучащаяся детвора

в 12 часов

ежедневно

собирались на Советской площади,

троєкратно кричали б:

УРа!

Ура!

УРа!

Ведь все другие вопросы

более или менее ясны.

И относительно хлеба ясно,

и относительно мира ведь.

Но этот

кардинальный вопрос

относительно весны

нужно

во что бы то ни стало

теперь же урегулировать.

Внимательно прочтите строки поэта и скажите, много ли эпитетов, метафор, метонимий на целой странице. Пожалуй, ничего этого нет, совсем нет. Слова как слова. Такие слова мы употребляем еже­дневно — на улице, на работе, дома. И мы не склонны в обычных условиях признавать такие слова поэтиче­скими или выразительными.

Но в том-то и дело, что Маяковский применил обычные слова в необычных условиях — в условиях стихотворно-поэтической организации целого стихо­творения. И вот эта целостная организация речевой структуры, слов как элементов этой структуры позво­лила обычным словам выявить скрытую в них и, как нам кажется, необычную силу — выразительность.

Что же необычно для обычных слов в условиях стихотворной организации? Во-первых, ритм; во- вторых, рифма; в-третьих, интонация; в-четвертых, синтаксис целой строфы; в-пятых, словопорядок и по­рядок высказываний в составе целого текста. Снимите все это, разрушьте — и останутся обычные слова в обычных высказываниях. Кроме того, в условиях стихотворной организации речи меняется, по сравне­нию с обычными условиями, и семантика слова: оно становится выразителем информации о работе со­знания автора — о поэтической работе сознания; оно получает вместе с тем конкретно-вещную направлен­ность и конкретно-чувственную семантику, т. е. ста­новится носителем и выразителем представлений о мире, конкретно-чувственных отображений действи­тельности.

Мы часто говорим о языке как системе. В си­стемные связи и отношения включен каждый от­дельный элемент языка в его структуре. В системные связи и отношения включен любой элемент языка и в структуре речи. Но речь повседневно-обиходная и речь поэтическая организованы по-разному. По­этому одно и то же слово в речи повседневно-обиход­ной и в речи поэтической может быть невырази­тельным и выразительным.

Лексическая система языка сложна и многолика. В нее входят различные группы слов, внутри каж­дой такой группы слова объединены некоторой общностью признаков (семантических, семантико-сти­левых, словообразовательных и иных). Есть слова книжные и разговорные, общелитературные и област­ные, устаревшие и только что введенные в язык, про­фессиональные и жаргонные, слова, отражающие при­роду и человека, мир звуков и мир красок, предметные и качественные и т. д. Возможности постоянного обно­вления в речи принципов, способов, признаков объеди­нения в пределах целого текста слов, взятых из раз­личных групп, скрывают в себе и возможности обновления речевой выразительности и ее типов.

Реформаторская в поэтической речи деятельность Маяковского опиралась прежде всего на смелое об­новление самих принципов объединения лексики, при­надлежащей к разным пластам языка. Слова публици­стические и разговорные, деловые и просторечные были введены Маяковским в общую литературную лексику, и был получен неизвестный в прошлой поэзии синтез разнородного на первый взгляд лексического материала. Была перестроена система лексики, обслу­живающей поэзию. В этой обновленной лексической системе оказались выразительными слова, в поэзии прошлого не принятые.

Выразительные возможности лексики связаны, ко­нечно, с ее семантикой — самой сложной, самой под­вижной, самой богатой по выразительности областью языка. Достаточно так или иначе обновить привычную семантику слова, достаточно «оживить» ее, как слово получает признаки выразительности или начинает участвовать совместно с другими в выразительности высказывания. Выразительные возможности слова поддерживаются и усиливаются актуализацией его се­мантики, т. е. таким применением, которое соотносит это слово с конкретными предметами и вещами, дей­ствиями и состояниями, признаками и качествами, чув­ствами и представлениями. Художественное речевое творчество, по-видимому, невозможно без актуализа­ции семантики слова. Это, между прочим, хорошо подтверждается художественными текстами, в ко­торых применена «непоэтическая» лексика — публици­стическая, деловая, научная, профессиональная. Все творчество В. Маяковского связано с преодолением традиционного взгляда на поэзию как область господ­ства избранной, поэтической лексики.

Присмотримся к тому, как актуализируется лексика в стихотворении Р. Рождественского «Подкупленный»:

«Вес советские писатели подкуплены...» Так о час иногда пишут на Западе

Я действительно подкуплен.

Я подкуплен.

Без остатка.

И во сне.

И наяву.

Уверяют советологи:

«Погублен...»

Улыбаются товарищи:

«Живу!..»

Я подкуплен

ноздреватым льдом кронштадтским.

И акцентом коменданта-латыша.

Я подкуплен

военкомами гражданской и свинцовою водою Сиваша...

Я еще подкуплен снегом

белым-белым,

Иртышем

и предвоенной тишиной.

Я подкуплен кровью

павших в сорок первом.

Каждой каплей.

До единой.

До одной.

А еще подкуплен я костром.

Случайным,

как в шальной игре десятка при тузе.

Буйством красок Бухары.

Бакинским чаем.

И спокойными парнями с ЧТЗ...

Подкупала

вертолетная кабина,

ночь

и кубрика

качающийся пол!..

Как-то женщина пришла.

И подкупила.

Подкупила — чем? - не знаю

до сих пор.

Но тогда-то жизнь

я стал считать по веснам. Не синицу жду отныне, а скворца...

Подкупила дочь

характером стервозным, —

вот уж точно,

что ни в мать

и ни в отца...

Подкупил Расул

насечкой на кинжале.

Клокотанием —

ангарская струя.

Я подкуплен и Палангой, и Кижами.

Всем, что знаю.

И чего не знаю

я...

Я подкуплен зарождающимся словом, не размененным пока на пустяки.

Я подкуплен

Маяковским и Светловым.

И Землей,

в которой сбудутся стихи!..

И не все еще костры отполыхали.

И судьба еще угадана

не вся...

Я подкуплен.

Я подкуплен с потрохами.

И поэтому купить меня

нельзя.

Актуализация семантики слова в поэзии обычно связана (и это хорошо видно в стихах Р. Рождествен­ского) с тем, что можно назвать ассоциативностью образного мышления. Эти ассоциации, вызываемые в сознании читателя воздействием слова, могут быть более четкими и менее четкими — многое зависит от предшествующего жизненного опыта читателя и пси­хологических особенностей работы его мысли и созна­ния в целом. Для нас важно прежде всего то, что семантика слова вызвала те или иные ассоциации, а значит, актуализировалась, ожила именно в этом тексте, в выражении именно этой мысли, этого на­строения.

§ 5. Текст Р. Рождественского позволяет перейти к эпитетам, метафорам и другим средствам языка (точнее, речи). Этим средствам уделено много вни­мания в истории учения о языке и в самой художе­ственной литературе.

В стихах: Я подкуплен ноздреватым льдом

кронштадтским. И акцентом коменданта-ла­тыша. Я подкуплен военкомами гражданской и свин­цовою водою Сиваша выделенные имена прилага­тельные при словах лед и вода ассоциативно богаче обычных прилагательных, на их фоне они выделяются и замечаются нашим сознанием, они выразительны.

Эпитет — это не слово в словаре; эпитетом слово становится, когда попадает в речь. В словосочетании деревянная полка прилагательное — не эпитет; в слово­сочетаниях деревянный взгляд или деревянная походка это же слово стало эпитетом; прилагательное или при­частие, не ставшее эпитетом, поддается логическому определению в своем значении; прилагательное или причастие, ставшее эпитетом, едва ли можно логи­чески определить в его значении — мешают ассоциа­тивные связи, ассоциативные наслоения. Эпитет ведет сознание от значения слова к личностному смыслу, а личностные смыслы могут и не совпадать у автора речи и читателя или двух читателей с различным жиз­ненным опытом, уровнем образования и культуры, не совпадающими особенностями психики, характеров и темпераментов, с различным идейно-нравственным и эстетическим восприятием действительности.

Очень нужна семантическая и структурная типо­логия эпитетов — по степени их близости к значению слова-определения и ассоциативной удаленности от него. В частности, нужно понять ассоциативную при­роду определений в языке науки и публицистики, понять, становятся ли эпитетами научные и публици­стические определения. Есть основания думать, что это происходит, хотя, возможно, и не часто.

Метафора — это словосочетание, имеющее семан­тику скрытого сравнения. Если эпитет — не слово в словаре, а слово в речи, то тем более справедливо утверждение: метафора — не слово в словаре, а сочета­ние слов в речи. Можно вколачивать гвоздь в стену. Можно вколачивать мысли в голову — возникает ме­тафора, грубоватая, но выразительная. В метафоре, в ее значении, еще точнее, — в самой основе ее значе­ния — три элемента: информация о том, что сравни­вается; информация о том, с чем сравнивается; инфор­мация об основании сравнения, т. е. о признаке, общем в сравниваемых предметах (явлениях). Возьмем полу- стершуюся метафору мысли летят. Что сравнивается? Мысли. С чем сравниваются мысли? С птицей. Какой признак мыслей и птицы стал основанием сравнения? Быстрое движение. То, что сравнивается, названо: мысли. То, с чем сравнивается, не названо. Основание сравнения скрыто в слове летят; в нем заложены и взаимодействуют актуально два значения — ‘быстро перемещаются взмахами крыльев’ и ‘быстро изме­няются, движутся’. Наше сознание, уловив необыч­ность соединения понятий (или представлений) «мыс­ли» и «летят», ищет сразу же более привычный предмет, которому может быть приписан признак «ле­тит», и находит этот предмет — «птица»; скрытое сравнение превращается в нашем сознании в сравнение открытое. Если применить схему, получается при­мерно вот что:

а) мысли летят

б) летят птиц ы

в) мысли летят, как летят птицы

Для того, чтобы осуществить отраженную этой схемой работу сознания, требуется некоторое психоло­гическое усилие, в особенности если метафора свежая, и к ней еще не привыкли, и ее еще надо отгадывать как загадку. Речевая актуализация семантики мета­форы и объясняется необходимостью такого отгады­вания — происходит ли оно полностью или делается только намек на него. И чем больше усилий требует метафора для того, чтобы сознание превратило скры­тое сравнение в открытое, тем выразительнее, оче­видно, сама метафора.

Метафоризируются обычно глаголы и прилага­тельные, т. е. именно в словах этих частей речи совме­щается по два значения, необходимых для того, чтобы скрытое сравнение можно было превратить в откры­тое, иначе говоря, для того, чтобы можно было об­наружить основание сравнения. Почему же именно глагол и прилагательное поддаются легче метафориза- ции? Видимо, потому, что они чаще других частей ре­чи оказываются в позиции сказуемого, а эта позиция, в свою очередь, нужна для «стыка», встречи двух зна­чений, обозначающих сходные признаки двух предме­тов.

По своей внешней конструкции метафора оказы­вается предикативным или непредикативным словосо­четанием: рыбье молчание, кошачий взгляд, стая обра­зов, пыхтит паровоз, бегут недели и т. д.

Метафора оказывает очень большое влияние на выразительность речи. Не случайно так велико ее ме­сто в речи художественной. И чем метафора свежее, непривычнее, тем она выразительнее. Правда, везде должно быть чувство меры, логическая и эстетическая норма. Чересчур переусложненные метафоры пере­стают осознаваться читателями или слушателями, а это означает разрыв связей между автором речи и теми, кому она предназначена. В таких случаях едва ли можно говорить о выразительности, если вырази­тельность понимать так, как было условлено.

Другие изобразительные средства языка (метони­мия, синекдоха, сравнение, литота, гипербола) в прин­ципе не отличаются от метафоры по влиянию на вы­разительность речи и потому здесь обсуждаться и описываться не будут.

§ 6. Не меньшими, чем лексика, возможностями усиливать и ослаблять выразительность речи распола­гает синтаксис языка.

Как известно, в пределах простого или сложного словосочетания словопорядок свободен, а если ограни­чивается, то не языковой нормой, а соображениями целесообразности. Что касается перемещения слов из одного словосочетания в другое, то такое перемеще­ние возможно, но оно заметно стеснено самими нор­мами грамматического строя языка. Возьмем предло­жение Улицы большого с красивыми зданиями города были озарены в этот утренний час естественным све­том весеннего солнца. В этом предложении можно что-то поменять местами в словосочетании, состав­ляющем группу подлежащего, или в словосочетании, составляющем группу сказуемого. Например, так: Улицы города, большого, с красивыми зданиями в этот утренний час были озарены естественным светом ве­сеннего солнца (можно обратить внимание на то, как с места на место переставляются не отдельные слова, а их минимальные сочетания). Из одного словосоче­тания в другое, как это легко убедиться, слова не перемещаются.

Значит, существуют очевидные ограничения сво­бодного порядка слов в современном русском литера­турном языке. Это не мешает нам видеть в нем от­носительно свободный порядок слов, и этот относительно свободный порядок далеко не безразли­чен для речевой выразительности. И так как возмож­ности изменения, варьирования словопорядка увеличи­ваются с ростом сложности простого предложения, т. е. с увеличением числа его членов, то можно предпо­ложить, что выразительные возможности словопоряд­ка будут возрастать у таких авторов, как Л. Толстой и Л. Леонов, так как в их речи простые предложения разветвлены сильнее, чем обычно.

Но не нужно думать, что словопорядок не влияет на выразительность речи таких авторов, простое пред­ложение которых по степени его разветвленности, так сказать, обычно; не нужно думать, что словопорядок как средство выразительности не используется в на­шей обычной повседневной речи.

Вот две разговорные бытовые ситуации.

а) Витя, иди обедать! (Витя не откликается.) Иди же обедать, Витя! — Да иду я. иду!

б) Вот, хлеба я купил, а молока нет.

В первом случае иду я, иду вместо спокойного и нейтрального я иду выражает дополнительную эмо­циональную информацию и тем самым усиливает вы­разительность. Во втором случае выдвижение на пер­вое место дополнений хлеба и молока обеспечивает смысловой акцент на продукты, которые куплены, а не на лицо, осуществившее покупку, и не на действие.

В общем виде можно сформулировать следующее положение: замена прямого порядка (обычного, при­вычного) обратным усиливает выразительность ре­чи — как письменной, так и устной.

В усилении речевой выразительности участвует как разнообразие синтаксических структур, так и нарочи­тое повторение одной и той же. Художественная речь выразительнее научной, или деловой в частности, и по­тому, что художник, как правило, пользуется значи­тельно большим набором синтаксических конструк­ций, чем ученый или администратор. Но отсюда сле­дует, что если бы ученые и администраторы присталь­нее всматривались в синтаксис своей речи (в научных статьях, лекциях, постановлениях, докладных записках и т. д.), смелее применяли бы живые полуразговорные формулы, было бы достигнуто некоторое усиление вы­разительности речи ученых и администраторов, а зна­чит, и усиление ее действенности.

Что касается нарочитого, предусмотренного повто­рения одной и той же синтаксической структуры, то

Это явление учтено риториками и теорией красноречия и называется обычно повтором синтаксическим, или параллелизмом. В стихотворении Р. Рождественского «Подкупленный» стилистический прием синтаксиче­ского повтора применен очень удачно. Центральная идея стихотворения — идея преданности родной земле и любви к ней — усиливается неоднократным повто­рением словосочетания предикативного я подкуплен и параллелизмом построения соответствующих вы­сказываний: 1. Я действительно подкуплен... 2. Я под­куплен без остатка... 3. Я подкуплен ноздреватым льдом кронштадтским... 4. Я подкуплен военкомами гражданской... 5. Я еще подкуплен снегом белым- белым... 6. Я подкуплен кровью павших в сорок пер­вом... 7. А еще подкуплен я костром. 8. Я подкуплен и Палангой, и Кижами... 9. Я подкуплен зарождаю­щимся словом... 10. Я подкуплен Маяковским и Свет­ловым... 11. Я подкуплен. 12. Я подкуплен с потрохами. Эта синтаксическая структура и вошедшие в нее два слова Я подкуплен становятся организующим стерж­нем всего стихотворения, усиливая выразительное воз­действие всего текста.

Синтаксический параллелизм хорошо известен как стилистический и ораторский прием всем крупным публицистам, политическим и судебным ораторам. Он был известен и применялся в Древней Греции и Риме.

В. И. Ленин в своих речах и статьях, в особенности тех, которые были предназначены для более широких кругов читателей и слушателей, блестяще использовал синтаксический параллелизм в построении предло­жений и их частей и повторение одних и тех же чле­нов предложения — нераспространенных и распростра­ненных.

Вот несколько примеров.

1. В статье «Партийная организация и партийная литература» Ленин, думая о литературе действительно свободной, открыто связанной с пролетариатом, пи­шет:

«Это будет свободная литература, потому что не корысть и не карьера, а идея социализма и сочувствие трудящимся будут вербовать новые и новые силы в ее ряды. Это будет свободная литература, потому что она будет служить не пресыщенной героине, не ску­чающим и страдающим от ожирения «верхним десяти тысячам», а миллионам и десяткам миллионов трудя­щихся, которые составляют цвет страны, ее силу, ее будущность. Это будет свободная литература, оплодо­творяющая последнее слово революционной мысли человечества опытом и живой работой социалистиче­ского пролетариата, создающая постоянное взаимодей­ствие между опытом прошлого (научный социализм, завершивший развитие социализма от его примитив­ных, утопических форм) и опытом настоящего (настоя­щая борьба товарищей рабочих)» [3, 104].

2. Из речи на заседании пленума Московского Со­вета рабочих и крестьянских депутатов 28 февраля 1921 г.:

«Очевидно, труден переход от состояния полной нищеты, в котором мы были в 1918—1919 гг., когда никто не мог подумать о запасе или распределении на год, а могли только думать на три недели или на две, а третью «будем посмотреть». Очевидно, труден пере­ход от этого состояния к состоянию 1920 года, когда мы увидали, что у нас армия больше, чем у поляков, хлеба вдвое больше, чем в прошлом году, топливо есть, — донецкого и сибирского угля в полтора раза больше» [12, 359 — 360].

3. Из работы «О продовольственном налоге»:

«Во-первых, надо разобрать, каков именно тот

переход от капитализма к социализму, который дает нам право и основание называться социалистической республикой Советов.

Во-вторых, надо обнаружить ошибку тех, кто не видит мелкобуржуазных экономических условий и мелкобуржуазной стихии, как главного врага социа­лизма у нас.

В-третьих, надо хорошенько понять значение Со­ветского государства в его экономическом отличии от буржуазного государства.

Рассмотрим все эти три обстоятельства»^.?, 206].

4. Из статьи «Лучше меньше, да лучше»:

«Именно о культуре ставлю я здесь вопрос, потому

что в этих делах достигнутым надо считать только то, что вошло в культуру, в быт, в привычки. А у нас, можно сказать, хорошее в социальном устройстве до последней степени не продумано, не понято, не про­чувствовано, схвачено наспех, не проверено, не испы­тано, не подтверждено опытом, не закреплено и т. д. Иначе и не могло быть, конечно, в революционную эпоху и при такой головокружительной быстроте раз­вития, которая привела нас в пять лет от царизма к советскому строю.

Надо вовремя взяться за ум. Надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительно быст­рому движению вперед, ко всякому хвастовству и т. д. Надо задуматься над проверкой тех шагов вперед, которые мы ежечасно провозглашаем, ежеминутно делаем и потом ежесекундно доказываем их непроч­ность, несолидность и непонятность. Вреднее всего здесь было бы спешить. Вреднее всего было бы пола­гаться на то, что мы хоть что-нибудь знаем, или на то, что у нас есть сколько-нибудь значительное количе­ство элементов для построения действительно нового аппарата, действительно заслуживающего названия со­циалистического, советского и т. п.

Нет, такого аппарата и даже элементов его у нас до смешного мало, и мы должны помнить, что для создания его не надо жалеть времени и надо затратить много, много, много лет» [/5, 390].

Думается, что эти выдержки из текстов Ленина убедили читателей в том, что одним из средств, уси­ливающих выразительность публицистической речи, были повторы и параллелизмы у лучшего оратора и публициста XX столетия.

Видимо, к синтаксическим, а точнее, к лексико-син­таксическим средствам выразительности должна быть отнесена антитеза. Антитеза — это малая или большая синтаксическая структура, смысловое содержание ко­торой основано на противопоставлении идей, поня­тий, представлений, выраженных словами-антонимами. Антитеза была хорошо известна и успешно применя­лась ораторами и риторами всех времен, начиная с ан­тичных, она продолжает жить в ораторских, публици­стических, художественных произведениях XIX и XX столетий. Достаточно напомнить здесь о знаменитой клятве Демона из одноименной поэмы М. Ю. Лер­монтова («Клянусь я первым днем творенья, Клянусь его последним днем, Клянусь позором преступленья И вечной правды торжеством. Клянусь паденья горь­кой мукой... Клянусь свиданием с тобой И вновь гро­зящею разлукой... Клянусь блаженством и страданьем, Клянусь любовию моей...»), о публицистике И. Эрен- бурга и Н. Грибачева, которые умело применяли анти­тезу во многих своих работах печатных и выступле­ниях устных. Можно привлечь внимание читателей и к тому, что немало пословиц и поговорок, немало фольклорных словесных образов построено если не на антитезе, то с ее использованием: семь раз примерь — один раз отрежь; не знаешь, где найдешь, где поте­ряешь; у другого и соломинку в глазу вижу, у себя и бревна не замечаю; ум хорошо, а счастье лучше; горьким лечат, а сладким калечат; знай больше, говори меньше; ученье — свет, неученье — тьма; горька ра­бота, да хлеб сладок; заработанный ломоть лучше кра­деного каравая; когда голова думает, язык отдыхает.

К числу семантико-синтаксических средств усиле­ния выразительности нужно отнести и ряды одно­родных членов предложения, шире — ряды любых однородных конструкций. Одной из разновидностей таких рядов является градация, позволяющая по­степенно усиливать или, наоборот, ослаблять какую-то идею, какое-то настроение и т. д.

Один из сильных образцов градации — заключи­тельные строфы стихотворения А. С. Пушкина «Кле­ветникам России»:

Вы грозны на словах — попробуйте на деле!

Иль старый богатырь, покойный на постеле,

Не в силах завинтить свой измаильский штык?

Иль русского царя уже бессильно слово?

Иль нам с Европой спорить ново?

Иль русский от побед отвык?

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?..

§ 7. Хотелось бы посоветовать читателю особо внимательно отнестись к выразительной роли инто­нации.

Что такое интонация? Это движение, в процессе развертывания речи, высоты ее звучания, силы, темпа, тембра и членение ее паузами. Таким образом, инто­нация — явление весьма сложное, несмотря на то что слушателем оно воспринимается как нечто целостное, нерасчлененное и потому «простое».

Язык располагает «набором» типовых интонаций, так сказать, инвариантных интонаций, варьируемых в больших пределах говорящими в живой речи. Эти типовые, инвариантные интонации, соответствующие разным синтаксическим структурам и их актуаль­ному членению (т. е. членению, требуемому вы­ражаемым смыслом), и могут быть названы интона­ционными единицами языка. К сожалению, наука еще не умеет эти интонационные единицы называть и точно описывать. Но кое-что известно. Можно на­звать, например, работы Е. А. Брызгуновой. Что же касается роли интонации, об этом сказано много и ин­тересно и лингвистами, и литературоведами, и теоре­тиками и практиками театрального искусства, и педа­гогами. Известно, например, какое значение придавал интонации К. С. Станиславский, как внимателен к ней был А. С. Макаренко.

Каждое из слагаемых интонации (высота, сила, темп, тембр, паузы), будучи компонентом целого, обнаруживает и некоторую автономию. Например, при одном и том же рисунке высоты можно дать из­менение тембра: Ты куда? — движение высоты тона будет идти снизу вверх. Однако тембр (и сила) могут меняться в разных условиях и у разных людей.

По-видимому, усваивая язык, мы прочнее усваи­ваем типы изменений тона по высоте и мы остаемся более свободными в возможностях варьирования тембра, темпа, силы и пауз. Есть, конечно, какие-то заданные языком модели этих компонентов интона­ции, но эти модели оставляют большие возможности для личностного их применения.

Интонационные «рисунки» высказываний, предла­гаемые и допускаемые свойствами современного рус­ского литературного языка, многочисленны, разно­образны и очень чутки к той информации, которая высказыванием выражается и возбуждается. Именно этим объясняется громадная роль интонации как вы­разительного средства речи и как средства, усиливаю­щего ее воздействие на сознание людей.

Интонация позволяет выражать не только логиче­ское значение высказывания, но и его эмоциональные и волевые «созначения» (конечно, при условии, что эти созначения в лексико-семантической и грамматической структуре высказывания «заложены»).

Вот почему интонация высказывания постоянно вторгается в нашу психическую жизнь — на работе, в магазине или ателье, дома. Директор с подчиненны­ми может говорить вежливо и тактично, но твердо — подчиненный не будет таким разговором обижен. Дру­гой директор в подобных же условиях поговорит с подчиненным резко, грубо, бестактно — будет на-

несена обида личности подчиненного. Вспомним, как часто грубят продавцы покупателям в магазинах, и эта грубость, черствость, невнимание прорываются прежде всего в интонациях. Вспомним, как часто и бездумно молодые люди бестактно говорят друг с другом и со старшими, и эта бестактность слышна прежде всего в интонации. Вспомним, как часто учи­тель «срывается» и начинает кричать на учеников или раздраженно выговаривать им за что-то, а крик и раз­дражение, переливы тембра вызывают в ответ только замкнутость или раздражение. То же самое нередко происходит в семьях, когда старшие выплескивают в души младших свое раздражение и досаду, не зная или забывая, что ни интонация досады, ни интонация раздражения, ни тем более интонация временного озлобления не могут воспитывать добрые чувства в детях, порождая в ответ старшим замкнутость и от­чужденность. Возникает, таким образом, большой круг вопросов и задач, связанных с использованием интона­ции в сугубо практических целях — в нашей повседнев­ной жизни. Нельзя, к сожалению, дать людям рецепты. Можно лишь посоветовать: помните, что ваша инто­нация — это зеркало вашей эмоциональной жизни, движений вашей души; культура чувств и эмоцио­нальных межличностных отношений неразрывно свя­зана с культурой интонационного «оформления» вы­сказывании.

Что происходит с интонацией, когда речь фикси­руется на письме? Пунктуационными знаками интона­ция почти не обозначается: эти знаки соответствуют грамматическому, а не интонационному членению вы­сказываний. Однако интонация как бы закладывается в грамматическую и лексико-семантическую организа­цию речи — потому, что существует связь между грам­матическим и лексико-семантическим строением вы­сказываний и их интонационным рисунком. Человек, говорящий на родном языке и усвоивший хотя бы основные интонационные «схемы», «рисунки», нахо­дит, как правило, интонацию, соответствующую читае­мому высказыванию, и «выдает» интонацию слушате­лям либо представляет ее в своем сознании.

Однако нередко оказывается, что личный речевой опыт человека, его знание языка и навыки его приме­нения в речи — недостаточны, они неизмеримо беднее и уже того, чем располагает язык, уже тех возможно­

го

стей, которые он предоставляет. Что в этом случае происходит? Появляется скрытый, невидимый и не­замечаемый конфликт между автором, написавшим какое-то произведение, и читателем этого произведе­ния. Такой конфликт возникает часто в школах, когда ученику предлагают самостоятельно читать тексты Л. Толстого. Л. Толстой — мастер осложненных син­таксических структур (я не говорю, разумеется, о сказ­ках Л. Толстого), связанных с гибкими и разнообраз­ными интонациями, «заданными» текстом «Войны и мира»; представим себе, что произойдет с выраже­нием и усвоением идейной и эстетической информа­ции, если текст читает не освоивший интонацию рус­ского языка ученик. Часть этой информации будет потеряна, часть искажена. На это можно возразить, сказав, что ведь ученик читает Л. Толстого не вслух, а про себя. Но это слабое возражение. Когда мы чи­таем текст про себя, мы представляем себе его интона­ционное оформление. Ученик неизбежно представит его искаженно и бедно, если не владеет как следует интонационными закономерностями языка. Учащихся надо учить читать достаточно сложные тексты, давая этим текстам требуемую их содержанием интонацию.

В школах многие ребята слабо усваивают поэзию В. Маяковского — по той же причине. Маяковский ре­формировал интонационно-ритмическую сторону рус­ской стихотворной речи. Его интонации - разговорно­ораторские, гибкие и подвижные. Стихи Маяковского надо уметь читать. Ученик сам с этой задачей, как правило, не справляется, а учитель нередко отказы­вается от помощи ученику потому, что сам читать стихи нашего крупнейшего поэта не умеет,— опять-та­ки прежде всего из-за неуверенного владения необхо­димыми интонационными навыками. А стих Маяков­ского без нужной интонации лишается своей колоссальной силы воздействия.

Так теоретический вопрос об интонации, ее свой­ствах и ее типах оборачивается сугубо практическими вопросами повседневной жизни людей, их взаимоотно­шений, их психического самочувствия и настроения, их учения и труда.

§ 8. Есть и такие средства языка, которые убивают или резко ослабляют выразительность нашей речи; среди них на первых местах — канцелярские языковые (речевые) штампы и интонационная бедность.

Почему штамп деловой речи ослабляет вырази­тельность? Потому что за штампованной речью, как правило, нет работы мысли и чувства говорящего или пишущего. Язык работает, а сознание пусто или почти пусто. Штампы известны всем, их много раз слышали или читали, и они поэтому не несут с собой — для слу­шателя или читателя — никакой новой информации, они привычны.

Конечно, едва ли найдутся люди, которые всерьез станут предлагать освободить полностью нашу речь от словесных стереотипов. Это и невозможно и не нужно. Невозможно потому, что язык эти штампы и стереотипы создает, откликаясь на потребность в них, особо ощутимую в делопроизводстве. Не нужно потому, что штампы и стереотипы в определенных областях человеческого труда и человеческих отноше­ний не могут быть ничем заменены.

Значит, проблема не в том, чтобы изъять из языка все штампы и стереотипы, а в том, чтобы не ограничи­ваться только ими в деловой речи и резко уменьшить их воздействие на речь других стилей, прежде всего на речь газетно-публицистическую и научную, да и на художественную тоже.

Глубокое сожаление вызывает знакомство с такими газетными страницами, на которых вместо точного и понятного, выразительного и действенного публици­стического слова читатель встречает цепочки штампов, скрепленных кое-как словами общего, живого упо­требления. А таких страниц, как показывает читатель­ский опыт, немало, особенно в районной и областной печати.

Текст специальный, научный также начинает испы­тывать воздействие языка канцелярий. Вот как специа­лист дает советы своим читателям:

«В основных зонах свеклосеяния в текущем году сложились не­обычные погодные условия, требующие своеобразных приемов при завершении ухода за посевами и на уборке. Полуторная, а в неко­торых местах и двойная норма летних осадков способствовала уплотнению почвы, развитию сорняков на плантациях. Значи­тельные затруднения в работе свеклоуборочных комбайнов могут вызывать цветушные (так! — Б. Г.) растения, которые забивают выращивающие и режущие механизмы, ухудшают процесс перера­ботки свеклы на заводе. Поэтому сейчас нельзя ослаблять внима­ния к уходу за посевами сахарной свеклы вплоть до уборки урожая».

Ну, а если так: Погода в этом году дождливая, ме­шает уборке свеклы. Дождей выпало в полтора-два раза больше обычного. Они уплотнили почву, помогли развитию сорняков. Свеклоуборочным комбайнам мо­гут мешать «цветушные» растения, они забивают ме­ханизмы комбайна, ухудшают переработку свеклы на заводе. В этом году нужно особое внимание к свекле, нужны особые приемы ухода за ней.

В день 50-летия газеты «Известия» Л. Толкунов справедливо писал:

«Каждый раз, когда журналист берется за перо, он держит и политический, и профессиональный экзамен. Мы знаем много примеров, когда серость или заумность языка свели на нет вы­ступления на очень важную тему. Написанные без мастерства и вдохновения, они, как говорится, не сработали, а быть может, даже и скомпрометировали тему. Но самая большая беда в том, что газетный штамп порождает шаблонность мышления, своеобразное его окостенение.

Наверное, талантливый человек написал впервые: «воодушев­ленные единым порывом» и «чувствовать пульс времени». Когда-то эти выражения привлекли читателя своей образностью, но, повто­ренные миллион раз, они способны теперь лишь загубить и свежую мысль, и интересный факт. Неубедительно и скучно писать о важ­ном — значит принижать это важное, не будить общественную мысль, а усыплять ее.

Умение отобрать и осмыслить факты, увидеть за ними явле­ние, найти самое нужное — острое и точное — слово, которое до­шло бы до ума и сердца читателя, — таковы высокие требования к нашему делу, к нашей нелегкой профессии».

Можно сказать, что таковы же требования к про­фессии преподавателя вуза, учителя средней школы, ученого, пропагандиста и агитатора.

§ 9. В каком отношении к выразительности речи как ее коммуникативному качеству находятся язы­ковые и речевые стили?

Выразительность нужна речи любого стиля. Од­нако потребность в этом ее качестве и условия для его формирования в разных языковых стилях разные.

Наиболее благоприятны эти условия в стиле худо­жественном. Это объясняется спецификой художе­ственного словесного творчества. Художник создает словесную картину объективной действительности и ее отражения человеческим сознанием. Художник создает своеобразную словесную модель жизни. Одним из ве­дущих свойств этой модели нужно признать ее способ­ность вызывать в сознании людей, которые ее воспри­нимают, живые образы действительности, включая в это понятие и живые сопереживания чувствам и на­строениям людей. Художник слова «творит» из знаков языка «вторую действительность», тем самым отра­

жая действительность первую и выражая к ней свое отношение — в образах и слитых с ними понятиях. В процессе творчества художник постоянно ищет нужные ему словесные краски, преодолевая сопротив­ление речевого шаблона. А «словесные краски» — это не только слова с их значениями, но и то, что эти слова организует в высказывания, т. е. и синтаксис, и интонация. Вот почему художник слова, создавая и пересоздавая речевые цепи, нарушает привычные чита­телям способы отбора и соединения слов, способы применения синтаксических структур и интонаций и тем самым неизбежно использует речевую вырази­тельность как одно из главных средств своего воздей­ствия на читателя. Мастерская, в которой выделы­ваются средства речевой выразительности, — вот чем оказывается стиль художественный. Вот почему чтение образцовой художественной литературы обогащает наш речевой опыт и наши речевые навыки средствами выразительности.

Противоположен художественному стилю по воз­действию на речевую выразительность стиль деловой. Правда, и этот стиль лишен некоторых возможностей поддерживать выразительность, связанных с одним из главных требований к любому документу — требова­нием логичности и точности. На деле это требование часто нарушается. И если бы удавалось писать доку­менты с предельной точностью и логичностью, эти ка­чества поддерживали бы известную выразительность. Но поддержка, как видим, получается очень косвенной. Прямо же воздействуют на выразительность другие силы — штамп и речевой стереотип. А эти силы выра­зительность не поддерживают, а ослабляют.

Видимо, было бы хорошо, если бы люди, занятые в деловой жизни общества и государства, больше, чем теперь, знали о языке, его свойствах и возможно­стях, о деловом стиле и его влиянии на выразитель­ность, о способах преодоления или ослабления этого влияния.