ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РАЗВИТИЕ КУЛЬТУРЫ РЕЧИ

О новом надо говорить и новыми словами...

В: В. Маяковский

Слова принуждены расплачивать­ся собственным «добрым именем» за чрезмерный ценностный ореол вокруг культуры мысли и речи...

С. С. Аверинцев

Культура речи и языковая политика. Термин культура речи достаточно нов, как молода и называемая им область науки о языке, активно развивающаяся и оказывающая влияние на совре­менную культурно-речевую практику. Понятие «культура речи» было введено в обиход в 20-е годы советской общественностью и с самого начала обрело вполне определенный смысл, направлен­ный на воспитание лингвистической культуры общества в послере­волюционный период. Заметим, что речевая культура рассматрива­лась при этом как основа для развития общей культуры чело­века, строящего новое общество, прокладывающего человечеству путь в коммунистическое завтра, и осмысливалась культура речи в рамках культурного строительства в СССР. Термин культура речи уже с момента его появления не был однозначным. О сущест­вующих субъективном, объективном и гносеологическом его зна­чениях, используемых в современной науке, говорилось выше. В каком из трех значений употреблен термин в заголовке? Срав­ните его употребление с употреблением в таком утверждении: «Предмет «культура речи» — чисто «русский», возникший и раз­вившийся на отечественной почве в советское время»^[XVIII]. Фиксируя

внимание на национальной и социальной специфике культуры ре­чи, В. И. Аннушкин подчеркивает, что она содержится именно в предмете «культура речи», имея в виду гносеологическое значение термина. Это же значение станет предметом нашего разговора в настоящей главе.

Можно предполагать, что для введения термина культура речи были достаточно серьезные социальные и научные мотивы. В плане социальном немаловажное значение имело, с одной сторо­ны, враждебное отношение революционного народа к классово чуждым традициям буржуазной культуры, литературно-языковым в том числе.

I. Государство разваливалось, как ком мокрой глины. Провинция, уездная Россия не подчинялась Петрограду, жила неведомо чем и бурлила неведомо как. Армия на фронте стремительно таяла. Керенский метался по стране, стараясь своим экстатическим красноречием сколотить Россию. Силу идей, убежденность он пытался заменить напыщенной фразой, оперной позой, величественным, но неуместным жестом. В таком виде он выступал перед тысячами солдат на фронте, на брустверах окопов, не замечая, что он просто смешон.

Однажды он сорвал погоны с больного пожилого солдата, отказавше­гося идти в окопы, железным жестом Цезаря указал солдату на восток и закричал:

— Трус! Ступай в тыл! Не мы, а твоя собственная совесть убьет тебя!

Он кричал это трагическим голосом, со слезами на глазах, а солдаты отворачивались и ругались.

...Лающим сорванным голосом он швырял в толпу короткие фразы и задыхался.

Прокричав гремящие слова, Керенский падал в кресло, содрогаясь от слез.

II. За несколько месяцев Россия выговорила все, о чем молчала целые столетия.

Особенно вдохновенно и яростно митинговала Москва... На митингах слова никто не просил. Его брали сами... Чтобы сразу взять толпу в руки и заставить себя слушать, нужен был сильный прием.

. Однажды на пьедестал памятника Пушкину влез бородатый сол­

дат... Толпа зашумела: «Какой дивизии? Какой части?»

Солдат сердито прищурился.

— Чего орете! — закричал он.— Ежели хорошенько поискать, то здесь у каждого третьего найдется в кармане карточка Вильгельма! Из вас добрая половина — шпионы! Факт! По какому праву русскому солдату рот затыкаете?!

Это был сильный прием. Толпа замолчала...

Этот прием, очень точно подмеченный К. Г. Паустовским, вскоре превратился в некую социально-этическую норму, фикси­рующую: главное не как сказал, а кто сказал и что сказал. Он по­ложил начало этико-речевому беспределу. Исследователи совет­ского «новояза» В. П. Нерознак и М. В. Горбаневский считают^[XIX], что ориентация на правило: «Я тебе скажу по-нашему (по-просто­му, по-рабочему)» — привела к декадансу литературной нормы и конструированию советского «новояза» (нового языка, обслужи­вающего идеологию тоталитарного общества), художественно исследованного английским писателем Дж. Оруэллом в его знаме­нитом романе-антиутопии «1984».

Изменение социального статуса всех слоев населения меняло и социальное значение многих культурно-языковых традиций. Иное определение (вместо логики построения сообщений — литературно-языковые нормы) требовало другого названия (вме­сто риторики — культура речи). Отсюда и новая социальная зада­ча — воспитание элементарной культуры речи на основе научных разработок литературно-языковых норм. Первая» часть этой зада­чи — субъективная: в виде освоения норм языка, выработки правильности речи как условия приобщения к культурным цен­ностям свободного цивилизованного мира.

Усилиями ученых, общественных деятелей формировалось убеждение, что овладение культурой прошлых поколений возмож­но только на основе грамотности и зависит от степени владения культурой письменного и устного слова, от культуры речи. Не Слу­чайно так остро в те годы встала проблема ликвидации безгра­мотности. Этой проблеме придавалось огромное значение, в стране было создано добровольное общество «Долой неграмотность», про­существовавшее до 1936 г. Проблема ликбеза рассматривалась так: ликвидируя неграмотность, давая знания, вооружать идей­ным оружием, чтобы утверждать и формировать новую, коммуни­стическую идеологию, создавать на ее основе социалистическую культуру, которая должна была вобрать в себя все лучшее, соз­данное предшествующими поколениями. Социалистическая куль­тура должна была сделать новый шаг вперед в духовном раз­витии человечества — к высотам мировой культуры, достижениям цивилизации. Эта глубоко прогрессивная, гуманистическая идея не могла не вызывать энтузиазма среди ученых-гуманитариев. Возникает интерес к социологии речи, к исследованиям языка де­ревни и города в его социальной и профессиональной дифферен­циации, к изучению монологической и диалогической форм речевой деятельности представителей различных слоев населения, к ора­торской речи в новом содержании, требуемом новой жизнью. В ЧЄР‘ новых записях 20-х годов В. В. Виноградов отмечает, что тре­бования общественного быта поддерживают и возрождают интерес к риторике. Он пишет: «...Когда научная работа лингвиста соче­тается с постановкой проблем «культуры»... языка, с речевым воспитанием общества,— вопрос об ораторской речи... получает... остроту, как живая задача технологической реформации». Задача эта встает в ряд с задачами языкового строительства, языковой политики.

Одно из существующих определений понятия «языковая поли­тика» звучит так: «Совокупность идеологических принципов и практических мероприятий по решению языковых проблем в со­циуме, государстве»^[XX]. Поскольку язык является средством обще­ния наций и народностей данного государства, вопросы языковой политики были предметом пристального и устойчивого внимания языковедов, педагогов, общественных деятелей. Так, известно пло­дотворное совмещение теоретических изысканий и практической деятельности академика Л. В. Щербы. Участие его в культур­ном строительстве страны началось еще до революции в качестве руководителя студенческого кружка, В котором изучался русский язык, развивалась языковая культура студентов. Популяризацию лингвистических знаний имел в виду Л. В. Щерба, предприняв как редактор выпуск сборника «Русская речь». Практическая работа Л. В. Щербы в 20-е годы по преподаванию русского языка как неродного и иностранного языка (французского) позволила ему

создать оригинальную методическую систему, являющуюся серьез­ным вкладом в решение проблем языковой политики.

Существо языковой политики, в той или иной мере обсуждав­шейся в педагогическом аспекте, представляют следующие проб­лемы:

1. Языковое сосуществование национальных меньшинств в ус­ловиях свободного выбора языка обучения и межнационального общения.

2. Обучение родному языку как средству развития личности.

3. Пропаганда языковых знаний, необходимых для становле­ния личности, ее социальной активности.

4. Речевое развитие личности, культура речи как составные части культурной революции.

5. Русский литературный язык как объект изучения и освоения.

Сегодняшнее состояние образования, культуры, уровня самой

жизни в нашей стране через более чем семь десятилетий, про­шедших с начала ее революционных преобразований, говорит о нерешенности проблем, нереализованности поставленных целей. Политологам и социологам, психологам и экономистам еще пред­стоит проанализировать причины. Сегодня же ясно одно — что ликвидация безграмотности дала основы грамотности широчай­шим крестьянским массам России, но не стала для них началом приобщения к тем духовным богатствам, что выработало челове­чество.

Ученые утверждают, что «разрушение литературной нормы и смена фоновых знаний привели к резкому снижению языковой компетенции или, что одно и то же, отчуждению носителя от его родного языка. В широкой печати это явление примени­тельно к нерусскому населению получило название «полуязычие». Но полуязычие характерно и для тех, у кого русский — родной язык»^[XXI].

Возникшая взамен предреволюционной безграмотности после­революционная малограмотность и полуграмотность обусловила нравственно-этические, социально-экономические деформации, стала почвой для разгула беззакония и кровавого произвола. Из­гнание и уничтожение интеллигенции и через 70 лет напоминает о себе не возродившимся уважением к интеллектуально-твор­ческому труду, культурно-просветительной деятельности, сегод­няшней непрестижностью знаний, потому что ликбез не восполнил

колоссальных потерь в культурном слое общества. Насколько опасно уничтожение культурного слоя земли, знают хлебопашцы, об опасности истончения культурно-социального слоя предупреж­дают сегодня ученые и публицисты: истончение культурного слоя деформирует, если не уничтожает, способность населения воспро­изводить этот слой. И потому с расстояния в 70 лет результаты ликбеза оцениваются скромно: как бы количественно он ни впечат­лял, массовый переход от безграмотности к полуграмотности был не в состоянии возместить «кошмарной утраты качества». Русская интеллигенция не могла не видеть последствий от разрушения культуры, от потерь интеллектуальной части общества, поэтому в первых работах по культуре речи, написанных языковедами, в статьях о борьбе с бескультурьем, вышедших из-под пера общест­венных деятелей, педагогов, обращалось внимание на необходи­мость при построении нового мира заботиться о нравственном об­лике личности, обретаемом вместе с общекультурным и речевым развитием. Так, Г, О. Винокур писал: «Правильная, чистая речь есть признак правильного общественного поведения, свидетельст­во высокой гражданской сознательности, в конце концов — добро­детель, в том высоком значении этого понятия, какое оно имело, например, в античности... Правильной речи мы учимся в той мере, в какой учимся всему тому, что составляет содержание нашей культуры. Учиться правильной речи можно только вместе с усвое­нием огромного содержания, в нее вложенного...»

Становление новой отрасли языкознания. За 60 лет в совет­ской русистике появилось более 600 публикаций по вопросам куль­туры речи. В основании учения о культуре речи как раздела язы­кознания лежат работы В. И. Чернышова, Л. В. Щербы, А. В. Пеш- ковского и Г. О. Винокура. Эти работы появились в начале 30-х го­дов, когда отечественные языковеды в связи с обсуждавшимися выше задачами приобщения к культуре неграмотного населения страны занялись изучением факторов, разрушающих нормы рус­ского литературного языка, описанием и выявлением участков языковой системы, которые наиболее подвержены расшатыванию, и определением задач практико-ориентированных исследований по функционированию в речи средств выражения. Все эти пробле­мы продолжают оставаться актуальными и сейчас.

Наиболее плодотворными после 20-х годов для разработки учения о культуре речи стали 60-е годы, с которых, по сути, и ведет­ся отсчет времени существования учения о культуре речи как об­ласти языкознания. Появляются важные для понимания вопросов культуры речи работы большой группы ученых.

Названные в 30-е годы задачи изучения культуры речи детали­зируются и уточняются применительно к новому времени, к уровню развития общества и науки. Но объект изучения культуры речи как науки еще однозначно не определен. Например, не всегда культура речи как наука отграничивается от той культуры речи, что связана с языковой личностью, деятельностью по использова­нию средств языка для построения речи.

Академик В. В. Виноградов в работах, посвященных культуре речи, обращает внимание на основную сложность изучения: су­ществование субъективно-вкусовой оценки, присущей определен­ному времени, определенной среде, и намечает два подхода к опи­санию фактов речевой деятельности, представляющих интерес для учения о культуре речи.

С одной стороны, необходим анализ случаев нарушения лите­ратурных норм, связанных с изменением в социальной структуре советского общества,— это нормативно-исторический или со­циально-исторический подход. Другой аспект проблемы состоит, по мнению В. В. Виноградова, в том, что речь должна анализиро­ваться не только с точки зрения ее нормативности — правиль­ности, но и в плане ее выразительности. Ученый подчеркивал, что «свободное и творческое употребление разнообразных рече­вых средств опирается на глубокое знание стилей речи и умелое их применение, а также на понимание законов и правил взаимо­действия, взаимопроникновения...». Этот аспект осмысления куль­туры речи принято считать нормативно-стилистическим.

Определяя два аспекта в исследованиях по культуре речи, В. В. Виноградов обращал внимание на то, что анализ «типичес­ких для современной речевой практики случаев нарушения или ис­кажения литературных норм в области произношения, образова­ния форм, сочетаний слов... употребления слов», распределение их по разрядам и классам — это только предварительная работа, или подготовка к глубокой научной постановке вопросов изуче­ния культуры речи. Работа в области культуры речи предполага­ет анализ не только собственно нарушений литературно-язы­ковой нормы. Как считает В. Г. Костомаров, особенностью этой лингвистической науки является как раз то, что она «вовлекает в свое исследование и те факты и социально-стилистические сферы речевого общения, которые находятся за пределами лите­ратурной речи».

В это же время появляются работы, в которых решается один из самых сложных теоретических вопросов культуры речи — вопрос сущности нормы литературного языка, разрабатываются вопросы функциональной стилистики. С. И. Ожегов не только обращает внимание на необходимость осмысления теоретических проблем и понятий культуры речи — не менее существенной счи­тает он и задачу разработки конкретных норм русского литера­турного языка и его стилистики, важных для практических нужд общества.

В середине 60-х годов появляются две статьи Б. Н. Головина «О качествах хорошей речи». В них предложена схема лингвисти­ческого осмысления качеств хорошей речи и убедительно показа­но, что задача культуры речи состоит в анализе качеств хоро­шей речи, в поиске достаточно строгих и обоснованных критери­ев описания таких ее признаков, как правильность, точность, богатство, чистота, выразительность и др. Как объект изучения

культуры речи была предложена типология качеств хорошей речи, опирающаяся на анализ речевой практики. Отношение речи к неречевым структурам (речь — язык, речь — действительность, речь — мышление и т. д.), положенное Б. Н. Головиным в основу теории качеств хорошей речи, предполагает нормативно-оценоч­ный подход в изучении культуры речи, состоящий в соотнесении речи с языковой нормой и оценке свойств речи, выявляющихся в процессе ее функционирования.

Предложенный Б. Н. Головиным подход дает возможность на­блюдать и оценивать речевую структуру с разных точек зрения: в плане соотнесения ее с языковой системой (речь — язык); сопо­ставляя с явлениями объективной действительности (речь — дей­ствительность), которые моделируются ею; с точки зрения воз­действия речевой структуры на сознание адресата (слушателя, читателя) (речь — мышление, сознание). При этом появляется возможность сделать оценку речевой структуры объективной, что весьма важно для совершенствования речевой культуры общества и для решения вопросов формирования культуры речи учащихся.

Любой носитель языка, руководствуясь задачами общения, осуществляет выбор из множества имеющихся в системе языка его структурных единиц. Языковая система предлагает варианты вы­бора, и возможности варьирования языковьЛ единиц весьма широки. Отобранные знаки языка попадают в речевую цепь, орга­низуемую для передачи какого-то содержания или смысла текста.

Каждый элемент языка, сочетания элементов могут быть выра­зительными, точно употребляемыми, реализация же точности упот­ребления существенным образом зависит как от субъективных, так и от объективных причин.

Сказанное подтверждают приведенные ниже примеры: с одной стороны (слева) деформированные выражения, извлеченные из со­чинений учащихся V, VI, VIII, IX классов и абитуриентов, с дру­гой стороны (справа) — те же выражения, подвергнутые правке, не претендующей, разумеется, на бесспорность предлагаемого ва­рианта. Ведь известно, что часто носители одного языка «могут быть не согласны между собой по поводу правильности или не­правильности фраз с нарушениями»^[XXII].

Мы с дедушкой часто ходим в лес. Это еще одно сказочное чудовище. Твоя ответственность — найти к каждому ребенку свой подход. Печорин все больше бывал на охоте.

Мы с дедушкой часто ходим в лес. Это еще одно сказочное чудо.

Твоя обязанность — найти подход к каждому ребенку.

Печорин все чаще бывал на охоте.

II

Чичиков — спокойный, вежливый, всегда воспитанный с высшими чи­нами, и Ноздрев — разгульный, ни­когда не унывающий человек. Срубленное деревце под колья па латки или дрова долго не возво­дится.

Ребята предупредили воинов о за­саде, которую устроили фашисты, поплатись за это собственной жизнью.

Пьедестал создан из темного гра­нита. ¹

Слова выговаривает он всегда без ошибок.

В противоположность Ларре по­ставлен героический образ Данко.

*

Чичиков — спокойный, воспитан­ный, всегда вежлив с высшими чи­нами, и Ноздрев — бесшабашный, никогда не унывающий человек. Деревце, срубленное на дрова или для устройства палатки, долго не возместить.

Ребята ценой собственной жизни спасли солдат, предупредив их о за­саде, которую устроили фашисты.

Пьедестал сооружен из темного гранита (сделан).

Слова произносит он всегда без ошибок.

В противоположность образу Дар­ры показан героический образ Данко.

В трех группах приведенных примеров, записанных в левой ко­лонке, авторы, организуя текст, осуществили выбор единиц и их объединение в речевые цепи не лучшим образом: перед нами деформированные выражения. Однако «деформированность» здесь разного порядка.

Для анализа представленных выше выражений могут быть использованы по крайней мере три подхода.

Основанием для первого является существование синтагмати­ческих и парадигматических отношений между элементами языко­вой системы, их функциональная открытость, незамкнутость, их функциональное взаимодействие. Механизм образования дефор- мироврнных выражений «провоцируется» языковой системой, по­скольку возможность смешения объективно заложена в определен­ных местах самой языковой системы. Л. В. Щерба прямо утвер­ждал, что «...ошибки социально обоснованы; их возможности заложены в данной языковой системе». Не случайно некоторые ученые непосредственно в этом процессе видят лингвистическую основу речевых ошибок.

Так, взаимозамена слов ответственность — обязанность, чудо­вище — чудо недопустима из-за принадлежности их к разным лексическим парадигмам, ряды которых отличаются предметно­смысловыми признаками, относящимися к разным явлениям дейст­вительности.

Смешение членов разных лексических парадигм искаженно от­ражает (моделирует) действительность, приводит к непониманию в процессе общения. В учебно-педагогической практике такие

факты речи должны расцениваться как грубые речевые ошибки.

Деформированность лексической парадигмы можно увидеть и во взаимозамене членов синонимического ряда, приводящей к нарушению смысловой точности, ясности. В примерах третьей группы деформированность связана с взаимозаменой слов внутри одной парадигмы: создан — сделан, поставлен — показан, выго­варивает — произносит и т. п.

Речевая неточность, неясность, обусловленные взаимозаменой одного слова другим, здесь менее грубы именно потому, что это замена одной парадигмы членом той же парадигмы. Речевая ошибка здесь менее грубая. До недавнего времени нарушение такого происхождения в практике школьного преподавания назы­вали сначала стилистическими ошибками, затем речевыми недоче­тами.

В примерах второй группы, классифицируемых по современ­ной школьной терминологии как грамматические ошибки, обнару­живается деформированность на уровне синтагматических отно­шений, имеющих разную природу: или лексико-семантическую, или морфологическую, или синтаксическую. Типология такого мате­риала оказывается непростым делом из-за сложности взаимо­действия названных языковых уровней друг с другом. Ведь слова объединяются в словосочетания и предложения не только как элементы лексики, но и как носители синтагматических свойств на уровне морфологии и синтаксиса.

Отбор и сочетание слов производятся говорящим в зависи­мости от коммуникативной задачи и от смысловых возможностей знаков языка для передачи нужной информации, поэтому вторым основанием для классификации деформированных выражений можно считать взаимосвязь предметно-логической стороны текста (содержания) и его речевого оформления.

В первой и второй группах примеров смешение членов разных лексических парадигм и нарушения сочетаемости слов в речевой цепи исказили смысл сообщения, привели к неадекватному отра­жению в содержании высказывания явлений объективного мира, реальной действительности. В третьей группе примеров нет грубых искажений действительности, но нет и должного соответствия вы­бранных языковых средств задачам и условиям общения.

В классификации по второму основанию должны быть учтены связи речи с предметной действительностью и условиями общения. Основание для третьего подхода — взаимосвязь реализованно­го речевого оформления выражений с возможностями языковой системы, нормой литературного языка и обычаем употребления в речи тех или иных языковых элементов (узусом).

Норма — одно из сложнейших явлений, трудно поддающих­ся однозначному непротиворечивому объяснению и описанию. Норма социальна, так как нужна людям и создается социумом (народом). Норма структурна, так как принадлежит языку. Норма психофизиологична, так как нуждается в устой­

чивых психофизиологических речевых навыках носителей языка. Эти признаки нормы отмечаются рядом ученых. Норма может осмысливаться с разных точек зрения. Так, Л. И. Скворцов отме­чает следующие: социолингвистическая, психолингвистическая, учебно-педагогическая, художественно-эстетическая и т. п. Однако «основу всех этих подходов составляет подход или аспект струк­турно-лингвистический». Эта же мысль завершает общую характе­ристику нормы, предложенную Б. Н. Головиным,—лингвист дол­жен прежде всего увидеть собственно языковую, структурную сущность нормы.

Языковая система, находясь в постоянном использовании, соз­дается и видоизменяется коллективными усилиями тех, кто ею пользуется. «Язык не замкнут в себе и не статичен, он не гото­вое, раз и навсегда сделанное, а творимое, динамичное, прояв­ляющееся в своем постоянном движении, в своем развитий»¹. Но­вое в речевом опыте, не вписывающееся в рамки системы языка, но работающее, функционально целесообразное, ведет к перестройке в нем, а каждое очередное состояние языковой системы служит основанием для сравнения при последующей пере- рабртке речевого опыта. Таким образом, язык в процессе рече­вого функционирования развивается, изменяется, и на каждом этапе этого развития языковая система с неизбежностью содер­жит в себе элементы, которые не завершили процесс изменения. Поэтому различные колебания, варианты неизбежны в любом язы­ке. Их наличие, являющееся результатом развития языка, харак­теризует и литературный язык, создавая острейшую проблему ли­тературно-языковой нормы.

Одно из современных, теоретических пониманий природы язы­ковой нормы связано с тезисом о норме как социальных ограни­чениях реализации возможностей языковой системы в процессе ее функционирования. Идет это представление от А. М. Пешков- ского, определявшего нормированность речи как соответствие ее литературно-языковому идеалу.

Ученый, в частности, писал: «Существование языкового идеала у говорящих — вот главная отличительная черта литературного наречия с самого первого момента его возникновения. Черта, в значительной мере создающая само это наречие и поддерживаю­щая его во все время его существования»^{[XXIII] [XXIV].}

В 60-е годы С. И. Ожегов подчеркивал социальную сторо­ну понятия нормы, складывающейся в результате «отбора языко­вых элементов... из числа существующих, наличествующих, образуемых вновь или извлекаемых из пассивного запаса прошло­

го в процессе социальной, в широком смысле, оценки...». С. И. Оже­гов сформулировал следующее определение нормы: «Норма язы­ка — это общепринятые в .общественно-речевой практике (в худо­жественной литературе, в речи образованных людей, в сценичес­кой речи, на радио и т. п.) правила произношения, грамматики и словоупотребления».

Это же внимание к социальной стороне нормы обнаруживает­ся и в некоторых популярных книгах по культуре речи, где норма определяется как «правила, которые узаконены литературой, при­знаны обществом в качестве обязательных».

Этот социологический подход, признающий норму исторически развивающимся социальным явлением, имеет достоинство, состо­ящее в том, что он ставит задачу нормализации — возможнос­ти сознательного воздействия на развитие литературного языка со стороны общества. А недостаток этого подхода, по мнению одного из исследователей нормы, Б. С. Шварцкопфа, в том, что он не дает возможности вскрыть «механизм внутренней языковой обусловленности понятий нормы и нормативности».

Представляется, что недостаток этот в значительной мере устраняется при размышлении о норме как функциональном свойстве знаков языка, что нашло отражение в понимании нормы, предложенном в определении ее Б. Н. Головиным. Вот это опре­деление: «Норма — это свойство функционирующей структуры языка, создаваемое применяющим его коллективом благодаря постоянно действующей потребности в лучшем взаимном понима­нии. Норма — это исторически принятый в данном языковом коллективе выбор одного из функциональных парадигматических и синтагматических вариантов языкового языка». Очевидно, что норма обеспечивает взаимопонимание и способствует оптимально­му решению коммуникативных задач.

Л. И. Скворцов различает два типа норм — императив­ные (обязательные) и диспозитивные (восполнитель- ные). В связи с этим ученый пишет: «Императивные нормы в языке — это обязательные реализации, вытекающие из возмож­ностей структуры. Нарушение их в речи выводит говорящего (или пишущего) за пределы родного языка (нарушения норм спряже­ния, склонения, согласования в грамматическом роде, числе и т. п.). Диспозитивные нормы в языке — это те рекомендации, ко­торые даются с опорой на структуру (структурные отноше­ния) или выступают как следствие тех или иных теоретических или культурно-исторических предпосылок».

Л. И. Скворцов обращает внимание на то, что разграничение этих типов норм фиксируют и современные нормативные словари следующими пометами: 1) «неправильно», «недопустимо»; 2) «устарелое», «специальное» и т. п.

Императивные и диспозитивные нормы могут быть осмыслены в плане нарушения норм соответственно как грубые и не­грубые: грубые связаны с нарушением императивных норм, они

не обнаруживают какой-либо вариативности в недалеком прошлом или тенденции развития языка. Диспозитивные нормы могут быть соотнесены с негрубыми отступлениями от нормы, свидетельствую­щими о том, что такие тенденции употребления языковых средств или возможны, или существовали.

Б. Н. Головин не выделяет двух типов норм, однако подчерки­вает существование двух регуляторов речевого поведения: нор­мы и«целесообразност и».

В соответствии с языковыми уровнями выделяются нормы произношения, ударения, нормы словообразования, нормы морфо­логические, синтаксические, лексические. Нельзя оставить без внимания сомнения некоторых ученых относительно существова­ния нормированности лексического уровня литературного языка. Эти сомнения в большой степени определяются установкой на степень развития речевого автоматизма, лежащего в основе нор­мированного характера речевой деятельности. Если речевой авто­матизм сформирован и достаточно высок, например говорящий или пишущий профессионально владеет словом, являясь учителем, лектором, журналистом, писателем, то требования к его речи на уровне лексики могут опираться на принцип коммуника­тивной целесообразности. Однако сомнения неумест­ны, когда речевой автоматизм только формируется: здесь очевидна практическая необходимость соотнесения отрицательного язы­кового материала с предписаниями литературно-языковой нор­мы. Такой подход к лексической норме можно признать учебно­педагогическим. Значение его трудно переоценить для овладения речевыми коммуникативными умениями.

Лексическую норму можно принять, с одной стороны, в плане учебно-педагогическом, а с другой — в плане структурно-языко­вом, когда норма, как некий фильтр, не допускает в речь слов без статуса литературности.

В правомерности широкого понимания лексической нормы, необходимого в учебно-педагогических целях, убеждает сущест­вующая закрепленность языковых значений за каждым словом, фиксируемая толковыми словарями. Кодификация лексической нормы отражается в системе стилистических помет.

Так, авторы малого академического толкового словаря рус­ского языка под редакцией А. П. Евгеньевой, определяя свой словарь как нормативный, подчеркивают, что нормативность опи­сания лексического состава языка среди прочих условий дости­гается следующим: во-первый, выделением и характеристикой тех значений, которые слово имеет в литературном языке, во- вторых, стилистическими пометами, устанавливающими сферу и границы употребления того или иного слова (или его значения). Из сказанного следует, что лексическая норма требует соотне­сения слова с определенным языковым значением, с границами и сферой употребления каждого конкретного слова. Следует при­знать, что лексическая норма, имея специфику, предписывает

ft,

IS

употреблять слово в речи в соответствии с его языковым значе­нием, с учетом его стилистической окраски и преимуществен­ной сферы употребления.

Нравственно-охранительный статус присущ именно лекси­ческой норме. Стихия ненормированной, нелитературной лексики часто, захлестывая устную разговорную речь, размывает границы норм нравственных. Поэтому проблема здесь не в том, чтобы от­рицать существование лексических норм или требовать жесткого следования им, а в необходимости видеть их особый характер.

Признавая, что норма «организует» структурный уровень язы­ка, «управляет» им, следует признать и то, что правильность, определяемая как соответствие норме, характеризует речь с точки зрения ее структуры.

Правильность как необходимое условие хорошей речи была замечена, сформулирована и описана еще античными сти­листами.

Особое положение правильности речи возводит это качество в ранг определяющего уровень речевой культуры. Это дает повод авторам ряда работ по теоретическим и практическим вопросам культуры речи считать основным понятием учения о речевой куль­туре понятие литературной нормы. Думается, что мнение это не­бесспорно, и наряду с ним существует и другое, считающее основ­ным понятием учения о культуре речи понятие коммуникатив­ных качеств речи.

Вспомним, что уже древние ораторы отмечали, что правиль­ность — необходимое и естественное (как умение говорить) условие хорошей речи. В современных пособиях по практической стилистике и культуре речи характеристика правильности всегда сопровождается замечаниями: «основное, но не единственное», «главное, но есть и другие», «правильно — значит хорошо, но мало» и т. п.

Это связано с тем, что, кроме правильности, есть и другие качества речи, которые также названы древними теоретиками и осознавались ими не только с точки зрения отбора языковых единиц, их расположения, но и с точки зрения воздействия взаи­модействующих в речи единиц на слушателя, читателя (умест­ность, ясность, точность речи и т. д.). Так, Цицерон писал: «Мы часто говорим, что одно уместно, а другое — неуместно,— ведь мы часто выражаемся так о любых словах и поступках, малых и больших,— и всякий раз бывает видно, насколько важно это по­нятие. Ведь «уместно» и «должно» — два разных понятия, и осно­вания их различны. «Должно» означает обязанность безотноси­тельную, которой нужно следовать всегда и во всем; «уместно» означает как бы соответствие и сообразность с обстоятельствами и лицами. Это относится как к поступкам, так и особенно к сло­вам...» — и подчеркивал необходимость заботиться не только об отборе, но и о расположении слов.

Правильность создается использованием единиц всех языко­

вых уровней в соответствии с нормой, и, определяя речь как пра­вильную, мы характеризуем ее структурный состав с точки зре­ния «должно», а нарушения правильности должны быть функцио­нально мотивированы.

Недостаточность одной правильности для хорошей речи за­мечена как писателями, так и языковедами. Известное высказы­вание В. Г. Белинского о том, что «говорить правильно и говорить хорошо — совсем не одно и то же, случается даже так, что гово­рить и писать слишком правильно значит говорить и писать дур­но»,— нашло в наше время свое продолжение в парадоксаль­ном вопросе «правильно или хорошо?», сформулированном Л. В. Успенским. Он писал: «Общераспространенное мнение: говорить хорошо и значит говорить правильно. Это ошибка. Можно говорить абсолютно правильно, но вовсе не хорошо. Мож­но говорить очень хорошо и далеко не правильно...»

Призыв бороться за хорошую, а не только правильную речь может получить истолкование из следующих положений совре­менного учения о культуре речи: во-первых, понятие «правиль­ность речи» основополагающее в ряду прочих качеств речи; во- вторых понятие «правильность речи» имеет две стороны — «нор­мативную» (структурную) и «стилевую» (функциональную), и поэтому особенности речевой ситуации, коммуникативной за­дачи могут «возводить то в достоинство, то в недостаток одно и то же качество речи».

Такой подход к анализу речи в современной лингвистике стал возможен благодаря функционирующему родовому понятию «коммуникативные качества речи». В теории, начиная с древних стилистов, разрабатывались и описывались видовые понятия, с помощью которых анализировались свойства речи: правильность, логичность, точность, чистота, богатство, выразительность, умест­ность и т. д. (См. схему на с. 51.)

Учение о коммуникативных качествах речи. Центральным в учении о культуре речи является введенное Б. Н. Головиным родовое понятие «коммуникативные качества речи».

Учение о коммуникативных качествах речи, его теорети­ческое обоснование были разработаны Б. Н. Головиным в 1962 г.: была предложена «схема лингвистического осмысления качеств хорошей речи». Позже эта схема была представлена в виде про­тивопоставления речи неречевым структурам.

В 1964 г. ученый писал: «...Речь «относится» каким-то обра­зом к языку — просто потому, что она построена из единиц и категорий языка и в соответствии с его функциональными за­кономерностями. Затем, речь так или иначе «относится» к дея­тельности человеческого мышления и — шире — сознания. Далее, речь «относится» и к миру предметов и явлений окружающей человека действительности, потому что она служит для обозна­чения этих предметов и явлений и их оценки. Наконец, речь «от­носится» и к личности ее автора, психологической работе автор-

СТРУКТУРНО-ФУНКЦИОНАЛЬНЫЙ подход К КОММУНИКАТИВНЫМ КАЧЕСТВАМ РЕЧИ

ского сознания; его коммуникативным заданиям, задачам и т. д.».

Объясняющая сила понятия «коммуникативные качества ре­чи» состоит в том, что с его помощью возможен системный под­ход в описании свойств речи. Наблюдение за речью с двух сторон: соответствует ли норме и соотносится ли с целесообразностью — предоставляет возможность для отработки методики анализа качеств речи на основе нормативно-оценочного или структур­но-функционального подхода.

Теория коммуникативных качеств речи дает возможность увидеть и описать взаимосвязь и соотнесенность разных качеств речи, что важно как в научном, так и в учебно-методическом плане. (См. схему на с. 51.)

Коммуникативными качествами речи мы называем ее свойст­ва, выявляющие взаимосвязь речи с неречевыми структурами и создающиеся единицами разных языковых уровней в их взаимо­действии.

Покажем это на отрицательном языковом материале:

Вследствие общения с бездомным котенком мальчик инфицировался и был направлен в медицинское учреждение с лишаем.

Эта масса людей совершает ход истории.

Эти качества помогают Власову дойти до революции.

Какой прелестью богата его лю­бовь.

Иногда медведей запрягали в упряжь и сажали туда гостей. Такая шутка была с Дефоржем. Такую жестокую шутку... Дефорж был весь в крови. Его спасе­нием был пистолет с заряжен­ной пулей.

В речи — изъян в выборе языко­вых единиц, выбор осуществлен без учета адресата (речь — язык, речь — адресат). Это выявляет ее отрицательные свойства. Выделенное слово как элемент лексики создает неправильность, что делает речь неясной, неточ­ной.

Комбинирование единиц разных уровней осуществлено без учета особенностей языковой системы. Нарушения во взаимосвязи эле­ментов разных уровней приводят к нарушению таких свойств речи, как правильность, точность, логич­ность, доступность и ясность.

Системный подход к анализу качеств речи в плане лингвис­тического описания художественной речи осуществляется в ра­ботах Е. В. Капацинской. Определяя понятие «качества речи», автор, в частности, замечает: «Взаимодействие самих качеств речи и различия в связях речи с неречевыми структурами вы­являются в разделении качеств речи на структурные и функцио­нальные». При анализе коммуникативных качеств речи, очевид­но, речь должна рассматриваться во всей совокупности ее струк­турных и функциональных свойств, т. е. как функционирующая система. (См. схему на с. 51.)

Структурное рассмотрение коммуникативных качеств речи предполагает определение набора языковых единиц и места каждой из них в речевой системе. Под структурным рассмотре­нием понимается наблюдение за составом и организацией язы­ковых знаков. Структурный подход дает ответ на воп­рос: из чего сделана речь. Структурными качествами речи следует признать правильность, чистоту, богатство.

Недостаточность только структурного подхода к анализу речи отмечают некоторые исследователи, активно принявшие теорию коммуникативных качеств речи и работающие над опи­санием этих качеств: «Однако только структурный подход к ана­лизу коммуникативных качеств речи совершенно недостаточен, так как особенности стиля, жанра, ситуации речи возводят одно и то же качество то в ранг достоинства, то недостатка... По­этому параллельно со структурной характеристикой коммуника­тивных свойств речи необходимо давать и функциональную ха­рактеристику»^[XXV].

Функциональная характеристика речи предполагает наблю­дение, с одной стороны, над связью речевого оформления (внеш­ний план текста) с выражаемой им информацией (внутренний план текста). А с другой стороны, функциональный подход к анализу — это наблюдение над взаимосвязью смысла текста с действительностью. С этих позиций мы судим о точности, логич­ности, ясности, доступности, уместности речи — ее функцио­нальных характеристиках. Функциональный подход дает ответ на вопрос: как работают языковые еди­ницы.

Итак, коммуникативные качества речи с точки зрения струк­турно-функционального подхода к ним находятся в отношениях взаимозависимости и далеко не одинаково поддаются попытке дать им объективную оценку. В то же время качества речи ока­зываются взаимообусловленными и взаимосвязанными: так, в основе точности лежит правильность речи, точность, в свою оче­редь, предопределяет ясность и логичность речи, ее доступность и выразительность. (См. схему на с. 51.)

Правильность речи — это ее коммуникативное качество с точ­ки зрения структурных свойств, выявляющихся при соотнесе­нии речи с языком (материалом, из которого она «сделана»). Правильной называется речь без нарушений, обусловленных незнанием языковой системы и норм литературного языка. С точки зрения ее функциональных свойств такая речь может быть признана точной по смыслу, ясной, доступной.

Отрицательный языковой материал, иллюстрирующий сфор­мулированное выше положение: '

В своих произведениях он «при­менял гротесковые моменты».

Эти люди — остатки светского общества.

Под впечатлением более зрелого Давыдова Нагульнов становится умелым вожаком.

Разметнов быстро вступил в апатию.

Писатель показывает, что глав­ную роль в творении истории играет народ.

Добролюбов и другая критика литературы способствовало по­ниманию тех или иных произве­дений литературы.

Гаврила мечтал о наживе денег, с какой жадностью бесстыдства берет он награбленные ему деньги. На их серость, слащавость можно только подивиться, хотя Гоголь вроде бы от всей души старается.

Изъян в выборе структурных элементов на лексическом уровне приводит к лексическим непра­вильностям (характеристика ре­чи с точки зрения ее структур­ных свойств) и делает речь дву­смысленной, неточной, неясной (характеристика с точки зрения ее функциональных свойств).

Неправильные связи слов как эле­ментов морфологических классов, объединение их в синтаксические цепи (структурная характерис­тика речи) порождают неясность, неточность, нелогичность речи (ее функциональные характеристики).

Можно считать, что теория коммуникативных качеств речи успешно проходит проверку временем. Вместе с тем анализ ком­муникативных качеств речи только начинается, и сложность самого объекта изучения, так же как и неоднозначность реше­ния многих проблем современного языкознания, создает значи­тельные трудности на пути этого анализа.

Вопросы нормы и вариантности, функциональной стилисти­ки и текста, функционирование слова в контексте и взаимосвязи единиц разных уровней, участвующих в создании текста,— все эти проблемы (важные для освещения теоретических и практи­ческих вопросов коммуникативных качеств речи) весьма дале­ки от решения.

Речь — явление сложное и многогранное. Если системный подход только становится принципом изучения языка, то систем­ный подход в изучении речи (тем более культуры речи) делает только первые шаги.

Причину трудностей анализа коммуникативных качеств ре­чи В. Г. Костомаров, например, видит в том, что «при всем естест­венном стремлении объективировать качества культурной речи нельзя, видимо, не считаться самым серьезным образом с субъек­тивной индивидуальностью этого явления, качества которого могут быть различными, относительными и даже противоре­чивыми».

Мы имели возможность убедиться в том, что многие вопро­сы учения о культуре речи далеки от решения. Однако видимые

противоречия — не тупиковая ситуация, а отражение поиска по­зитивных решений и показатель активного развития этой новой области языкознания. Учение о коммуникативных качествах речи может рассматриваться как один из возможных подходов к решению вопросов культуры речи.