В. В. ВИНОГРАДОВ. УЧЕНИЕ АКАД. А. А. ШАХМАТОВА О ГРАММАТИЧЕСКИХ ФОРМАХ СЛОВ И О ЧАСТЯХ РЕЧИ В СОВРЕМЕННОМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ.

1.

Советское языкознание, вооруженное марксистско-ленинской мето­дологией и направленное И. В. Сталиным на широкую дорогу сво­бодного научного развития, должно воспользоваться для своих обоб­щений, открытий и достижений всем ценным, что может дать лингвистическая наука прошлого.

В истории нашей отечественной науки о русском языке с 90-х годов XIX в. по первые годы Советской эпохи едва ли не самое выдающееся место принадлежит акад. А. А. Шахматову. А. А. Шах­матов был, прежде всего, историком русского народа и его культуры по данным языка. Основной круг его научно-исследовательских инте­ресов лежал в области изучения языка русского племени и русской народности или, как выражался сам акад. Шахматов, „древнейших судеб русского племени". В связи с этими интересами находились и оригинальные исследования А. А. Шахматова по истории древнерус­ской литературы и древнерусского летописания. Ученик акад. Ф. Ф. Фортунатова — одного из талантливых, самобытных предста­вителей сравнительно-исторического индоевропейского языкознания в нашей науке, А. А. Шахматов при изучении истории русского языка ши­роко, смело и самостоятельно пользовался сравнительно-историческими приемами исследования славянских языков, стремясь в то же время связать историю языка с историей народа. Либерал по своим общественно- политическим убеждениям, очень далекий от знакомства с марксист­ской философией истории, А. А. Шахматов интересовался глав­ным образом историей образования русской народности — в связи с историей восточнославянских наречий и языков, историей русской

государственности и историей русской интеллигенции в ее внеклассо­вом понимании.

По словам А. А. Шахматова, „культура проникает во всякую страну через ее городские и торговые центры. Купцы, горожане, правящие классы являются ее распространителями. Усвоение тех или иных культурных влияний этими слоями населения обеспечивает даль­нейшее распространение их в стране, ибо народные массы идут слепо за выдвинувшимися из их среды передовыми элементами"^[1].

Следуя либеральным традициям в изображении взаимоотношений „героев" и „толпы", в понимании роли личности в истории, А. А. Шах­матов считал, что активный почин в возникновении языковых изме­нений, в отходе от традиции всегда исходит от отдельных индиви­дуумов; коллективная же среда говорящих, по мнению А. А. Шахматова, лишь пассивно регулирует производимые отдельными личностями из­менения в языке, более или менее согласуй их с действующими нор­мами общественной речи.

„Закономерность в явлениях языка, — писал А. А. Шахматов,— сказывается не в том активном процессе, который ведет за собой изменения в звуках и формах языка, а в том пассивном процессе, который регулирует их, вносит согласование с действующими нор­мами, распространяет на однородные случаи. Этот пассивный процесс принадлежит коллективной среде говорящих (составляющих семью, общину, племя, народ), между тем как активный процесс зарождается в языке отдельных индивидуумов, импонирующих среде своим соци­альным положением, своим умом, талантами, образованием (культур­ностью)"^[2]. С этой точки зрения А. А. Шахматов изображает основ­ные этапы истории русского литературного языка.

Но так как главные языковедческие интересы А. А.

Как учебные пособия по курсу современного русского языка у нас пользуются широкой известностью „Очерк современного русского литературного языка* А. А. Шахматова и его же „Синтаксис рус­ского языка*.

2.

А. А. Шахматов был убежденным сторонником историзма в изу­чении языка. По его словам, „факты современного языка в их взаимо­отношении могут быть поняты только в историческом освещении*^[3]. Без исторической перспективы всякое описание языка, учил Шах­матов, будет „односторонним и случайным*. Только научно-историче­ское описание „берет язык в его целом*, „открывает внутреннюю связь между явлениями в их последовательности и приходит таким образом к определению причин тех или иных изменений языка, за­конов, ими управляющих*^[4].

Шахматовское описание строя современного русского литератур­ного языка — это, в сущности, как бы воспроизведенная на плоско­сти история его фонетических явлений и грамматических категорий. Сначала может показаться, что А. А. Шахматов близко подходил к сталинскому пониманию языка как продукта ряда эпох. Но это не так. Ведь структуру языка и законы его развития А. А. Шахматов представлял совсем не в марксистском плане. Основная категория синтаксиса — предложение у Шахматова выводилась из идеалистиче­ского понятия психологической коммуникации. Заметны также боль­шие колебания А. А. Шахматова в определении содержания и задач грамматики, в освещении взаимоотношения и взаимодействий ее ос­новных частей — морфологии и синтаксиса, в понимании отношения грамматики к лексикологии.

А. А. Шахматов, вопреки той русской научно-грамматической традиции, которая была создана М. В. Ломоносовым, отрицал прин­цип нормативности и целесообразность стилистических приемов ис­следования в области грамматики. А. А. Шахматову было чуждо ясное представление о норме в системе общенационального литера­турного языка. Всякую нормализацию в области языка А. А. Шах­матов считал „искусственной*. Во всяких попытках нормализации литературной речи он склонен был видеть если не упразднение, то ослабление „тех двух авторитетов, которые одни могут иметь решаю­щее значение в вопросах языка,— это, во-первых, авторитет самого народа с его безыскусственным употреблением, во-вторых, авторитет писателей — представителей духовной и умственной жизни народа*^[5].

В связи с этим А. А. Шахматов считал главной задачей описа­ния и изучения словаря и грамматики современного русского языка —

собирание и систематизацию „надежного мат^рііала, из которого было бы видно, как говорит народ в различных областях России, как вы­ражаются современные писатели, в каком значении употреблялись те или другие слова писателями прежнего времени и т. д.^в1.

Отчетливое и ясное представление об общенациональном, обще­народном языке как высшей форме, которой подчинены диалекты как низшие формы, об историческом соотношении и взаимодействии ка­тегорий народного и литературного языка, об отношении языка пи­сателя к общенародному языку и другим типам речи, например, к классовым жаргонам, отсутствовало в работах А. А. Шахматова. В основание систематической и исчерпывающей научной грамматики рус­ского языка, по словам А. А. Шахматова, „должен быть положен язык определенного круга (образцовых) писателей, работавших за последние два-три десятилетия, причем добытые результаты должны быть самым тща­тельным образом сопоставлены с наблюдениями над живым языком современного образованного общества, жителей столичных городов и других крупных центров"^{[6] [7]. Но грамматика современного русского языка (так же, как и историческая грамматика русского языка) оста­лась у А.}

3.

Принадлежащие А. А. Шахматову „Очерк современного русского литературного языка" и „Синтаксис русского языка" так и остались незавершенными. В них нельзя искать полного воплощения того идеаль­ного плана научной грамматики современного русского языка, о котором мечтал А. А. Шахматов. Не доведены до конца ни морфо­логия, ни синтаксис. Между тем, в представлении А. А. Шахматова сфера грамматики была достаточно широка, чтобы охватить не только морфологию и синтаксис, но и семасиологию. Правда, состав, задачи и содержание семасиологии в концепции А. А. Шахматова остались очень неясными. В „Очерке современного русского литературного языка" А. А. Шахматов, приступая к анализу категории вида, писал: „Учение о значении видов принадлежит отделам грамматики, посвя- п'.енным синтаксису и семасиологии. Но вопросы об образовании и форме видов рассматриваются в морфологии, причем значение ви­дов затрагивается здесь постольку, поскольку обнаруживается связь между различными значениями и различными формами видов"^[8]. В проек­те „Синтаксиса русского языка" А. А. Шахматов предполагал по-

святить одну из глав или частей своего исследования проблеме: .Значение предложений"^[9].

Эти планы не были выполнены. Семасиологические этюды и на­блюдения А. А. Шахматова в области изучения грамматических ка­тегорий рассеяны в его работах по морфологии и синтаксису рус­ского языка. Повидимому, в понимании А. А. Шахматова семасиология как отдел грамматики была тесно связана с синтаксисом. Поэтому мы можем говорить лишь о морфологии и синтаксисе как об основ­ных разделах грамматики русского языка, постоянно, сильно и не­отразимо привлекавших к себе научно-исследовательские интересы А. А. Шахматова. В области исследования исторической морфологии русского языка А. А. Шахматов трудился особенно много и плодо­творно.

Лишь спустя четыре года после его смерти (в 1924— 1925 гг.) были изданы два незаконченных тома „Синтаксиса русского языка" А. А. Шахматова. Объем и границы синтаксиса в понимании А. А. Шахматова оказались очень широкими, А. А. Шахматов включил в синтаксис учение о частях речи, относимое им раньше к морфологии.

„Синтаксис русского языка" А. А. Шахматова является до сих пор самым полным и самым глубоким описанием типов простого предложения в русском языке. Область сложного предложения почти целиком осталась за пределами синтаксических исследований А. А. Шахматова. В его архиве сохранились лишь первоначальные черновые наброски, относящиеся к этой части синтаксиса.

„Синтаксис русского языка" А. А. Шахматова, несмотря на оби­лие и ценность материала, наблюдений и обобщений, не разрешил и не мог разрешить вопроса о структурных типах предложения в рус­ском языке. Учение А. А. Шахматова о двусоставных и односостав­ных предложениях несвободно от многих неясностей и противоречий.

Шахматовское учение о коммуникации как об основном акте мыш­ления, лежащем в основе всех разновидностей предложений, носит явно метафизический и субъективно-идеалистический отпечаток. Не­пригодность этого учения для уяснения сущности предложения и для последовательного разграничения основных видов и типов его в рус­ском языке непосредственно очевидна из самого „Синтаксиса* А. А. Шахматова.

Связав учение о словосочетании с изучением членов простого предложения и ограничив анализ типов словосочетаний описанием состава и функций второстепенных членов предложения, А. А. Шах­матов не разрешил и проблемы словосочетания в русском языке. В области сложного предложения наблюдения А. А. Шахматова, как уже сказано, носили отрывочный и случайный характер.

Тем не менее значение синтаксических работ А. А. Шахматова в истории русского языкознания очень велико. В „Синтаксисе* А. А. Шахматова впервые собран колоссальный материал, характери­зующий поразительное разнообразие синтаксических конструкций сов­ременного русского языка, особенно в кругу разных типов простого предложения. А. А. Шахматовым впервые была сделана попытка найти в этом разнообразии систему, тщательно описать и подверг­нуть грамматическому разбору разные виды предложений. Многие конкретные соображения А. А. Шахматова в области современного русского синтаксиса предложения и синтаксиса словосочетания сохраняют всю свою ценность, все свое значение и для нас. Ценно и то обстоя­тельство, что нередко, анализируя синтаксические конструкции сов­ременного русского языка, А. А. Шахматов прибегал к широким сравнительно-историческим сопоставлениям и параллелям. „Синтаксис русского языка* А. А. Шахматова заслуживает нового переиздания, конечно, с соответствующим критическим предисловием и коммента­рием.

4.

В настоящем сборнике объединены основные грамматические труды А. А. Шахматова, посвященные изложению учения о грамматических формах слов и о частях речи в современном русском языке. В него вошла полностью та часть „Синтаксиса русского языка*, в которой излагается учение о частях речи, и весь раздел „Морфологии* из „Очерка современного русского литературного языка*. Согласно уко­ренившимся в языкознании представлениям учение о частях речи орга­нически связано с тем разделом грамматики, который называется мор­фологией. Права морфологии — после выхода в свет гениальных трудов И. В. Сталина по языкознаниюу нас полностью восстановлены.

Морфология как система правил, относящихся к изменению слов разных разрядов, как учение о строе слова, и синтаксис, как учение о способах сочетания слов в предложения, о типах предложений, неразрывны и взаимосвязаны.

Принципы построения морфологии в истории нашего отечествен­ного языкознания, начиная с „Российской грамматики* М. В. Ломо­носова, вырабатывались в тесной связи с распределением слов и их форм по частям речи. С 80-х годов XIX в. акад. Ф. Ф. Фортунатов и особенно его ученики, подвергнув критике традиционное учение о частях речи, пытались создать новую схему морфологии русского языка. Акад. Ф. Ф. Фортунатов стремился построить морфологию на понятии „формы слова* как внешнего выражения грамматического значения в строе отдельного слова. „Присутствие в слове делимости на основу и аффикс дает слову то, что мы называем его формой*,— писал акад. Ф. Ф. Фортунатов^[10], различая слова полные, частичные и междометия.

Междометия, по Фортунатову, лишены форм и „существуют вне предложения”, принадлежа речи „не как выражение идей, но как выражение чувствований, испытываемых говорящим”. Что касается частичных слов, то они „обозначают нечто или в значении полных слов как части предложения или в значениях самих предложений, в состав которых входят полные слова”^[11]. Таким образом, различия в формах слов определяют и обуславливают лишь морфологическую классификацию полных слов. Воспроизводя теорию своего учителя, ученик акад. Ф. Ф. Фортунатова — проф. В. К. Поржезинский в таком виде представлял морфологическую классификацию полных слов в языках такого типа, как русский: „Наиболее общими грамматичес­кими классами слов в индоевропейских языках являются: 1) слова склоняемые; 2) слова склоняемые с формою согласования в роде; 3) слова спрягаемые”^[12]. Этим трем основным грамматическим классам склоняемых и спрягаемых слов В. К. Поржезинский, следуя за Ф. Ф. Фортунатовым, противополагает „один большой класс слов, характеризуемых отсутствием форм словоизменения; если здесь и есть слова с формами отдельных полных слов, то это слова с формами словообразования”^[13]. Сюда, по мнению проф. В. К. Поржезинского, прежде всего должны быть отнесены неопределенная форма глагола и деепричастия. Сюда же, очевидно, относятся и некоторые разряды наречий. Остается неясным, к какому классу слов принадлежат в рус­ском языке несклоняемые формы кратких имен прилагательных вроде: весел, здоров, готов и т. д. (ср. рад, горазд, должен и т. п.), а также формы русского прошедшего времени (писал, писала, писало). Анализ частичных или несамостоятельных слов и распределение их по классам и группам связывается В. К. Поржезинским с семасиологией.

По словам другого ученика акад. Ф. Ф. Фортунатова — проф. Д. Н. Ушакова, „к неизменяемым словам относятся наречия с дее­причастиями, частицы, неопределенная форма глагола, предлог, союз, междометие, неизменяемые существительные и неспрягаемый глагол (т. е. слово нет} — это подразделение не по формам, а по значению”^[14].

Так наметились две системы построения морфологии русского языка: одна исходила из теории частей речи, из „грамматической лекси­кологии”, как выражался проф. И. А. Бодуэн де Куртенэ, и описывала 'структурные особенности разных частей речи как в их формообразо­вании (включая сюда и словоизменение), так и в словообразовании; другая основывалась только на различиях форм словоизменения, на различиях парадигм склонения и спряжения у разных классов изме­няемых слов и распределяла весь материал форм по системам скло­нения и спряжения.

Естественно возникает вопрос: как отнесся акад. А. А. Шахматов к этим двум направлениям в области русской морфологии и к какому из них примкнул?

В „Курсе истории русского языка" акад. А. А. Шахматов, при­ступая к „Очерку грамматических форм русского языка", прежде всего дает определение понятия—„грамматические формы". Это — „разные виды слова, отличающиеся между собой своим формальным значением (познаваемым только из связи с другими словами)". Фор­мальные значения слов, как более отвлеченные и немногочисленные, противостоят реальным значениям. „Реальные значения слов каждого языка так же разнообразны, как разнообразны представления, возни­кающие в мышлении в результате знакомства со внешним миром",— говорит А. А. Шахматов. „Формальные значения слов, напротив, огра­ничиваются вообще немногочисленными категориями. Категории эти зависят прежде всего от реальных значений, связанных с теми или иными словами; но зависимость эта не прямая, а производная, производная именно от тех трех главных категорий реальных значений, которые воз­никают в уме говорящего"^[15]. Три главные категории реальных значений, связанных со словами русского языка, объединяются терминами— имя существительное, имя прилагательное и глагол. .

Таким образом, база трех категорий реальных значений — кате­горий имени существительного, имени прилагательного и глагола — семасиологическая. „К этим трем категориям,— пипщт А. А. Шахма­тов,— присоединяются еще местоимения, т. е. те слова, которым присвоено значение более общего определения имен существительных, независимое от того или иного индивидуального их свойства, что имеет последствием замену некоторыми местоименными словами самих существительных"^[16].

„Под термином местоимение,— пишет в другом месте того же курса А. А. Шахматов,— разумеется в грамматике ряд служебных слов, не имеющих самостоятельного реального значения, т. е. не обо­значающих ни предметов, ни лиц в отношении их к определенным пос­тоянным признакам, ни качеств или свойств, взятых сами по себе, безотно­сительно к другим качествам или свойствам. Значение местоимений прежде всего относительное, т. е. они служат показателями отноше­ний предмета или лица к тем или иным явлениям; при известных условиях местоимения могут оказаться заместителями каждого вообще предмета, лица или быть присоединены к каждому вообще предмету, лицу для обозначения его отношений к другим предметам, лицам"^[17].

Таким образом, кладя в основу определения основных частей речи—-семантические (или семасиологические) признаки, А. А. Шах­матов явно отходит от фортунатовской классификации слов, опирав­шейся на своеобразное, но узкое определение „формы слова". Однако в дальнейшей классификации формальных значений, присущих каждой

иє этих основных частей речи, проскальзывает у Шахматова и близ­кое к Ф. Ф. Фортунатову понимание грамматической формы („Грам­матическая форма слова определяется или присутствием в ней окончания или отсутствием его"—стр. 10) и противопоставление слов с формами словоизменения словам без форм словоизменения. Правда, общее со­держание изменяемых частей речи для Шахматова целиком опреде­ляется лежащими в основе их основными четырьмя категориями реальных значений. И в этом — резкое отличие первоначального шах- матовского понимания морфологии, ее главных понятий и категорий от фортунатовского.

„Но, кроме того, в языке,—по словам А. А. Шахматова, — суще­ствует ряд слов, не выделяющих из себя формальных значений; это, во-первых, слова, имеющие сами только формальное значение и потому немыслимые вне сочетания с другими словами" (предлоги, союзы); „во-вторых, это слова, служащие для выражения наших чувств и нашего отношения к тем'или другим действиям или качествам (бли­жайшего их определения); с одними из них связываются определен­ные реальные представления — это наречия, с другими такие пред­ставления не связываются — это междометия. Союзы, предлоги, наре­чия, междометия суть неизменямые части речи"^[18].

Таким образом, морфология понимается А. А. Шахматовым как учение о грамматических категориях частей речи вообще и о грам­матических формах изменяемых частей речи. „Изменяемые части речи, вступая во взаимные отношения, создают ряд категорий формальных значений": имена существительные — категории падежа и числа; при­лагательные изменяются по падежам, числам, родам и степеням; так же, за исключением степеней, изменяются местоимения, в которых находит себе выражение категория лица; глаголы изменяются по ка­тегориям лица и числа, времени, наклонения, залога, вида, а также по категориям „свойственным именам, когда действие не связывается с представлением о трех грамматических лицах, действующих или испытывающих действие (инфинитив, причастия, деепричастия, в ста­ром языке супин)"^{[19] [20]. И в этом вопросе — об объеме и сущности ка­тегорий, объдиняемых в глаголе, А. А. Шахматов отходит от узкого схематизма Фортунатова и его учеников, разбивавших систему форм глагола на несколько классов слов. Следовательно, морфология, опи­сывая изменяемые части речи как системы форм, связанных с раз­ными грамматическими категориями, прежде всего содержит в себе правила склонения и спряжения. „Но учение о формах,— продолжает А. А. Шахматов,— обнимает и такие изменения частей речи, которые не покрываются понятиями склонение и спряжение; сюда относится, например, изменение прилагательных и местоимений по родам, изме­нение прилагательных по степеням"9.}

Дело в том, что прилагательные и местоимения, „принимают ро­довой признак существительного“, с которым они согласуются в своих формах. Между тем, „категорию рода нельзя отнести к числу тех грамматических категорий, по которым изменяются имена существи­тельные, ибо каждое существительное вообще имеет только один род и не переходит в другой"^[21].

В процессе исторического развития грамматического строя рус­ского языка складывается как особая часть речи имя числительное.

Итак, первоначально А. А. Шахматов относил к морфологии 1) учение о категориях формальных значений, тесно связанных с ос­новными категориями реальных (т. е. лексических) значений слов (а именно: со значениями предмета, качества или свойства, прису­щего предмету, явлению, действия, состояния того или иного пред­мета или явления и т. п.); 2) учение о системах грамматических форм, присущих разным изменяемым частям речи. Так, по словам А. А. Шах­матова, каждое существительное в общеславянском языке-основе, „изменяясь по числам и падежам, могло бы являться в двадцати од­ной форме, если бы некоторые падежи не совпадали между собой по звуку" (например, в двойственном числе именит., винит, и зват.; дательный и творит., родит, и местн. и т. д.)^[22].

5.

Словообразование никогда не включалось А. А. Шахматовым в морфологию. Так, в „Синтаксисе частей речи", говоря о категории субъективной оценки, А. А. Шахматов пишет: „Эта категория об­наруживается не морфологически, ... а путем словообразовательных суффиксов, дающих основания различать слова со значением увели­чительным, уменьшительным, ласкательным, пре­небрежительным"^[23].

Но А. А. Шахматов всегда сознавал тесную связь словообразо­вания с грамматикой. Так, он находил целесообразным категорию субъективной оценки исследовать в синтаксисе, ссылаясь на Потебню: „Как отмечено Потебней, уменьшительные и ласкательные суффиксы имен могут влиять на форму согласующихся с ними прилагательных, которые принимают соответствующие уменьшительные или ласкатель­ные формы: маленький кусочек, сыночек, добренькая старушка, уютненькое местечко, беленький платочек, чистенькая рубашечка', таким образом ати суффиксы становятся сами синтаксическими фак­торами, что указывает и на их синтаксическую природу"^[24]. Тут же А. А. Шахматов подчеркивает и морфологическое своеобразие суф­фиксов субъективной оценки, состоящее „в согласовании рода про­изводных слов с соответствующим основным словом...: зипунишко, домишко или домишка муж. рода под влиянием дом; табачище, еа-

пожище муж. рода под влиянием сапог; головища, ручища, ножища вм. головище, ручище, ножище женск. рода под влиянием голова, рука, нога"^[25]. Правда, А. А. Шахматов признает, что суффиксы уменьшительности, увеличительное™, уничижительности и ласкатель­ное™ „имеют другое значение, чем другие словообразовательные суффиксы, при помощи которых выражаются представления, совер­шенно отличные от представления, выраженного соответствующим основным словом, представления, самостоятельные от него. Ср., с од­ной стороны, топорик, топоришко, с другой стороны — топорище в значении рукоятки, деревянной части топора"^[26].

Однако и изучение других типов словообразования А. А. Шах­матову представлялось тесно связанным с грамматикой языка, с опи­санием его грамматического строя. Определяя синтаксис, его задачи и разделы, А. А. Шахматов заявляет, что „задачей синтаксиса является изучение как предложения, т. е. словесного выражения единицы мышления, так и выделившихся указанным путем словосочетаний и слов, насколько однако эти. последние — в своей ли форме или в своем упот­реблении— не потеряли связи с предложением, сохранив значение ча­стей или членов предложения". А далее А. А. Шахматов излагает свое понимание структуры языкознания, намечает линии связи разных лингвистических дисциплин: „Вне области синтаксиса оста­ются таким образом только те элементы языка, которые потеряли свою непременную связь с предложением, которые хотя и обнаружи­ваются в предложении, но могут быть отвлечены от него, не завися ни в своей форме, ни в своем значении от окружающих слов. Эти элементы рассматриваются частью в других частях грамматики (фо­нетике, морфологии, словообразовании), частью в тех отделах учения о языке, которые посвящены слову, отвлеченному от предложения (лексикология, семасиология)"^[27]. Таким образом, А. А. Шахматов склонен был считать словообразование особым разделом грамматики, наряду с фонетикой, морфологией и синтаксисом.

Приблизительно к такому же пониманию объема и содержания грамматики пришел позднее акад. Л. В. Щерба, но только он иначе представлял внутреннее деление грамматики на разделы и соотноше­ние этих разделов. То, что традиционно называлось сначала этимо­логией, а позднее морфологией, у Л. В. Щербы состояло из трех самостоятельных частей: 1) из „грамматической лексикологии" или учения о частях речи, 2) формообразования (включая сюда и слово­изменение) и 3) словообразования.

Советская лингвистическая наука, опирающаяся на высказывания о языке классиков марксизма-ленинизма, и особенно на теорию общего марксистского языкознания, изложенную в труде И. В. Сталина „Марксизм и вопросы языкознания", не может согласиться с включе­нием словообразования целиком в сферу грамматики. И. В. Сталин

тесно связал вопросы исторического словообразования с изучением разви­тия основного словарного фонда и словарного состава языка. Основной словарный фонд, куда входят как его ядро и корневые слова, дает языку базу для образования слов. Следовательно, основной словарный фонд языка связан нитями исторически изменяющихся закономерных словообразо­вательных отношений с общим словарным составом языка. Но вместе с тем словообразование является связующим звеном между основным словарным фондом и грамматикой языка. Таким образом, словообра­зование занимает своеобразное место в ряду лингвистических дисцип­лин, будучи тесно связано с лексикологией — наукой о словарном составе языка и в то же время — во многих отношениях сближаясь с грамматикой, с учением о формообразовании и даже с синтаксисом словосочетаний. Понимание места словообразования в общей системе лингвистических дисциплин, решение вопроса об отношении словообра­зования к грамматике у А. А. Шахматова менялось. В сохранившихся черновых рукописях „Очерка грамматики¹¹ А. А. Шахматов признавал словообразование самостоятельным разделом науки о языке. Предла­гая класть в основание изучения языка синтаксис, А. А. Шахматов рисовал такую схему учения о языке: „Учение о языке могло бы, начинаясь с синтаксиса предложения, переходить последовательно к синтаксису словосочетаний, синтаксису частей речи, учению о грам­матических формах, учению о звуках, учению о словообразовании и учению о словарном составе. Первые три дисциплины объединяются термином — синтаксис, за ним следует морфология, далее фонетика, учение о словообразовании и лексикология" Ч

В этом случае А. А. Шахматов выделяет учение о словообразо­вании в особую дисциплину, не относя ее к грамматике, в которую включаются фонетика, морфология и синтаксис. Однако в этом же черновом наброске суживается объем морфологии и в другом направ­лении: учение о частях речи отходит к синтаксису, морфология опре­деляется как учение о грамматических формах.

6.

В „Очерке современного русского литературного языка" уже наме­чается некоторое изменение во взглядах А. А. Шахматова на объем и со­держание морфологии. Обоснование распределения слов современного русского языка по разным частям речи остается за пределами „Очерка". Части речи здесь рассматриваются как понятия, устанавливаемые в других частях грамматики, т. е. в синтаксисе. А. А. Шахматов заявляет, что значение частей речи определяется синтаксически^{[28] [29]. Обозрение форм русского языка начинается прямо со склонения. Определение значений падежей, по словам А. А. Шахматова, „принадлежит синтаксису" (121). „Склоняемыми словами, — пишет А. А. Шахматов, — являются}

в русском языке: имя существительное, имя прилагательное, место- имение, числительное, а также глагольные образования, объединяемые понятием причастия. Склоняемые слова объединяются понятием имя“ (122). Далее устанавливается различие склоняемых имен в отношении к категории рода: имени существительному, не изменяющемуся по родам, противостоят имена, изменяющиеся по родам: имя прилага­тельное, местоимение, числительное и причастия. Показательно, что по чисто морфологическому признаку склоняемости причастие относится к именам, а по признаку изменяемости по родам оно сближается с именами прилагательными. В именах существительных родовые раз­делы их „даны как готовые, определенные ряды; из них не может быть, — по мнению А. А. Шахматова, — извлечена категория рода" С

Таким образом устанавливается деление имен на имена существи­тельные и остальные склоняемые имена. По словам А. А. Шахматова, это деление соответствует и различию синтаксических функций имен: „имена существительные—-это слова определяемые, а прилагательное, местоимения (кроме личных местоимений), числительные и причастия—• имена определяющие (атрибутивные)"^{[30] [31].}

Это синтаксическое различие совпадает с морфологическими раз­личиями, к которым А. А. Шахматов относит не только систему па­дежных окончаний, но и различия в строении основ. Внимание к раз­личиям в строении основ разных частей речи кладет резкую грань между шахматовским пониманием задач морфологии и пониманием морфологии у эпигонов Фортунатова.

Своеобразие шахматовского понимания объема и задач морфоло­гии сказывается также в том, что А. А. Шахматов, анализируя си­стему современного склонения имен существительных, попутно выде­ляет все те грамматические категории, которые так или иначе связываются с разными явлениями в склонении имен. Эти категории характеризуются у А. А. Шахматова не только морфологическими приметами, но и своими семантическими особенностями. Так, говоря о категории числа, А. А. Шахматов выделяет имена, „которые по значению своему не могут употребляться во мн.“ (125). Указав в этой связи на слова со значением вещественным, А. А. Шахматов отме­чает, что „многие из подобных слов допускают индивидуализацию, т. е. могут мыслиться не в сплошной неделимой массе, а выделен- - ными в особые виды, входящие в состав собирательного или вещест- : венного понятия, например, сено луговое и лесное, масло подсолнеч­ное И льняное, мясо русское а черкасское; при такой индивидуали­зации возможно употребление этих слов во мн. числе: масла, мыла, мяса, сена, табака, спирты и т. д.“ (125). В той же связи А. А. Шахматов говорит и об „индивидуализации отвлеченных поня­тий". Характеризуя категории единичности и множественности, А. А. Шахматов определяет их семантический состав. Кроме слов

с вещественным, отвлеченным и собирательным значением, сюда отно­сится ряд конкретных. „Относительно состава конкретных слов, упо­требляющихся только в ед. числе, — пишет А. А. Шахматов,—можно заметить, что он определяется прежде всего единичностью тех пред­метов или представлений, которые этими словами обозначаются; таковы, например, имена собственные, обозначающие местности (города, реки), название стран света; сюда же относятся слова, представляющие во мн. числе другую основу или ассоциирующиеся с другим словом: человек — люди., цветок — цвета; сюда же, наконец, относятся и такие слова, которые во мн. имеют другой оттенок значения; хлеб означает более широкое понятие, или, точнее, имеет несколько зна­чений, между тем как мн. хлеба ограниченнее в своем значении и не покрывает слова хлеб (нельзя сказать: вынула хлеба из печи)^[32].

Таким образом, путем всестороннего тонкого анализа разных свое­образий и особенностей в склонении имен существительных, в кате­гориях рода, числа, в формах падежей, а также в категориях одушевлен­ности и неодушевленности, А. А. Шахматов дополнительно выделяет в системе имен существительных „категорию лица и не-лица“ (в „Син­таксисе русского языка" ей соответствует „категория лица мужского полу"), категорию отвлеченности и конкретности, категорию единично­сти и множественности, категорию собирательности, категорию веще­ственности, категорию умалительности, уничижительности и увеличи- тельности. Система склонения имен существительных, распределенных по родовым классам, впервые в русском языкознании воспроизведена с такой тщательностью и в такой полноте. Указав вслед за акад. А. И. Соболевским на отсутствие параллелизма в формах и типах склонения между единственным и множественным числом, А. А. Шах­матов дает точную, строго дифференцированную схему типов скло­нения во множ, числе.

К склонению имен существительных примыкает именное склонение прилагательных. „Склоняются, изменяясь по падежам, только притя­жательные; прилагательные-сказуемые изменяются только по родам и числам, образуя, впрочем, твор. падеж" (164). В связи с именным склонением прилагательных А. А. Шахматов рассматривает также склонение фамильных имен на -ов, -ин и этого же типа имен городов и сел. Любопытно, что в той же главе дается обзор основ кратких имен прилагательных.

Вслед за тем характеризуются местоимения, их основы и формы, а после этого, естественно, описывается местоименное склонение т. н. полных имен прилагательных. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что в главе об именах прилагательных ничего не го­ворится об изменении имен прилагательных по степеням сравнения и нет анализа форм сравнительной и превосходной степени. В за­ключение обзора систем именного и местоименного склонения А. А. Шахматов особо останавливается на склонении имен числитель-

пых, представляющем собою смешение склонений — именного и ме­стоименного.

Своеобразие шахматовского понимания морфологии особенно ярко сказывается в анализе спряжения. А. А. Шахматов не ограничивает морфологическую систему глагола одними личными формами. „В отделе, посвященном глаголу, — пишет он, — необходимо рассмотреть, во-пер­вых, глаголы в собственном смысле, во-вторых, спрягаемые имена прилагательные и причастия (т. е. краткие формы имен прилагатель­ных и причастий. — В. В.), в-третьих, склоняемые глагольные имена с атрибутивным значением (причастия), в-четвертых, несклоняемые глагольные имена с неатрибутивным значением (инфинитив), в-пятых, глагольные наречия (деепричастия). Все эти слова объединяются ча­стью тем, что образуются посредством определенных окончаний от общей основы (глаголы, причастия спрягаемые и склоняемые, деепри­частия, инфинитивы), частью тем, что изменяются по общим всем им категориям, чуждым другим частям речи (категории времени, залога и вида объединяют глаголы, причастия, деепричастия; категории за­лога и вида объединяют глаголы, спрягаемые имена прилагательные и причастия)" ’.

По отношению к категории лица как базе системы спряжения различаются слова спрягаемые (сюда относятся глаголы в собственном смысле, а также несклоняемые имена прилагательные и причастия) и неспрягаемые (инфинитив, причастия склоняемые и деепричастия). Естественно, что может и должно вызвать возражения шахматовское признание инфинитива, причастий и деепричастий особыми словами. Ведь в тех случаях, когда они не оторвались по своему значению от производящего глагола (ср., например, слыхать в значении — слышно; походя., „растерян мыслями" и т. щ), это—формы того же слова, что и спрягаемые, личные формы^{[33] [34].}

Относя вслед за А. X. Востоковым краткие имена прилагательные и причастия к спрягаемым формам, А. А. Шахматов различает в спряжении этих форм „десять лиц, семь для ед. числа и три для мн., причем в ед. числе три лица мужеского рода, три лица женского рода и одно (3-є) лицо среднего рода". „Различия между этими фор­мами,— пишет А. А. Шахматов,—образуются посредством присоеди­нения к прилагательным и причастным формам восьми местоименных форм" (я, ты, он. она, оно, мл, вы, она), т. е. аналитически^[35].

С неменьшей тщательностью, чем грамматические категории в си­стеме имен существительных, подвергаются анализу в „Очерке" А. А. Шахматова грамматические категории глагола. В характеристике категории вида и залога ощутима зависимость А. А. Шахматова от .акад. Ф. Ф. Фортунатова и нроф. Г. К. Ульянова. Но здесь стрибутивное, категория конкретности и абстрактности, категория одушевленности, категория лица мужского иола, категория рода, ка­тегория субъективной оценки. Этот перечень категорий имени суще­ствительного, несколько расширенный по сравнению с тем, который был приведен в „Очерке", дополнен интересными наблюдениями, от­носящимися к субстантивации прилагательных, местоимений-прилага­тельных, причастий, а также других частей речи, в том числе глаголь­ных форм, наречий, междометий, разных типов словосочетаний.

17

В заключение рассматриваются формы сочетания существительных для выражения одного сложного представления (типа: туман — роса, печаіь— тоска и т. п.), утрата существительным знаменательного значения, переход существительных из одной категории в другую и переход существительных в другие части речи. Таким образом, на долю морфологии остается лишь характеристика типов склонения, воспроизведение парадигм склонения и описание вариантов разных падежных форм. Все это отсутствует в „Синтаксисе частей речи".

Точно так же данный в „Синтаксисе" очерк ^лагола, хотя и с су­щественными изменениями и дополнениями, но воспроизводит многое из того, что иными словами было изложено в очерке морфологии. Правда, в „Синтаксисе частей речи" подробно описаны функции раз­ных форм лица, функции связки; дана общая характеристика безлич­ных форм глагола и при том с историческими экскурсами; говорится о глагольном междометии; детально расчленены синтетические и ана­литические формы наклонений, указаны их основные синтаксические значения, а также отмечены некоторые грамматические типы функцио­нальных взаимозамен в системе наклонения; охарактеризовано синтак­сическое значение и употребление категории времени; сделаны неко­торые синтаксические наблюдения над употреблением глаголов разных залоговых значений и — при всех этих нововведениях — не прибавлено ничего синтаксического к характеристике вида. Таким образом, перед нами — более тонкий, более глубоко разработанный, чем в „Очерке", ана­лиз основных грамматических категорий глагола, осложненный обзо­ром синтаксических функций, синтаксического употребления этих кате­горий.

В „Синтаксисе частей речи", естественно, отсутствует описание системы спряжения глагола и анализ основ глагола,— в связи с раз­личиями типов спряжения и обозрением классов глаголов. Это, оче­видно, остается на долю морфологии. Точно так же выведены за пределы глагола и т. н. спрягаемые, т. е. предикативные, краткие формы имен прилагательных.

В том же направлении изменены и дополнены главы, посвящен­ные прилагательным, местоимениям и числительным. Основное внима­ние сосредоточено на синтаксических функциях соответствующих час­тей речи. Однако здесь же подробно рассматривается и их чисто морфологические и семасиологические особенности. Так, в главе, посвященной прилагательным, после анализа собственных прилагатель­ных и адъективированных слов, подвергаются анализу нечленная и членная формы имен прилагательных — в связи с различием их син-

таксических функций, после этого описываются степени сравненн •, уменьшительные формы прилагательных и воспроизводится выводимо? из чисто морфологических признаков „деление имен прилагательных на грамматические классы”—качественных, относительных и притяжа­тельных. По плану, оставшемуся незавершенным, глава о прнлагателі - ных должна была закончиться изложением процессов адъективизацпп других частей речи. В разделе о местоимении основное место зани­мает подробная историческая характеристика грамматических классов местоимений, среди которых особо рассматриваются определительные и относительные местоимения. После этого следуют параграфы, посвя­щенные вопросу о развитии члена (артикля) и прономинализации. Само собой разумеется, что склонение прилагательных и местоимений в „Синтаксисе частей речи” не рассматривается.

Создается такое впечатление, что семантика грамматических кате­горий, а также вопросы об их функционировании в речи отходят к синтаксису, в сфере же морфологии остается лишь аппарат слово­изменения, или шире: формообразования. Так, показательно, что в главе о наречии, помещенной в „Синтаксисе частей речи”, А. А. Шах­матов характеризует процессы адвербиализации и затем дает подроб­ное описание классов наречий, выделяя наречия качественные, наречии места, наречия времени — именные, глагольные и местоименные, те же группы внутри наречий видовых, наречия количественные, наречия бытия, состояния.

Таким образом морфология у А. А. Шахматова постепенно прев­ращается в вспомогательную или подсобную дисциплину для синтак­сиса, в учение о системах грамматических форм, облегченное от груза грамматических категорий. Однако А. А. Шахматову не удалось безболезненно оторвать учение о частях речи от взрастившей его морфологической почвы.

„Слово в его отношении к предложению или вообще к речи опре­деляется в грамматике как часть речи”,— пишет А. А. Шахматов '. Но тут же он вынужден заявить, что „во многих языках, в частности и в русском, части речи могут различаться морфологически, т. е. слова, относящиеся к одной части речи, могут отличаться или самим своим строением или способностью изменяться по грамматическим категориям от слов, относящихся к другим частям речи” (420). Так, „в русском языке существительные, прилагательные, глаголы и др. имеют во всех своих формах характерные окончания, отличающие их как друг от друга, так и от других частей речи; при этом характе­ристичным для существительного является его склонение, т. е. изме­нение по числам и падежам, характеристичным для прилагательного его 'изменение по родам, характеристичным для личных форм глагола его спряжение, т. е. изменение по лицам, временам и наклонениям” ^{[36] [37]. Любопытно, как сужено здесь понимание систем форм у разных час­тей речи. Если бы не было указания на изменение имен существн-}

тельных по числам, можно было подумать, что А. А. Шахматов возвращается к тому узкому фортунатовскому пониманию форм сло­воизменения, с которым он до этого упорно боролся. В самом деле тут отсутствует указание на степени сравнения прилагательных, на категорию вида глагола. Но этого мало. А. А. Шахматов не считает морфологические признаки — даже в таком строгом и ограниченном их подборе — достаточными и даже существенными для определе­ния и разграничения частей речи. Доводы в защиту такой точки зрения заимствуются А. А. Шахматовым из арсенала фортунатовской школы... „Рядом с существительными склоняемыми в русском литературном языке известны и несклоняемые существительные (какао, бюро, визави, амплуа}', по этому самому определить существительное как склоняе­мую часть речи было бы несогласно с создавшимися в языке отно- шениямн",— пишет А. А. Шахматов. Это было бы верно, если бы существительные узнавались только по окончаниям. Но морфология, устанавливая правила изменения слов, не может и не должна оставлять в стороне семасиологические различия между основными категориями слов, т. е. между разными частями речи.

Сам А. А. Шахматов признает, что, кроме морфологических и син­таксических оснований различения частей речи, „имеются и более глубокие основания для такого различения — основания семасиоло­гически е“ (427). Пусть эти семасиологические основания для разли­чения частей речи самим А. А. Шахматовым истолковываются в неприем­лемом для советского языкознания психологическом плане (см. „Синтак- сис“, стр. 428—429), но такие основания существуют. Они заключа­ются в очень абстрактных, отрешенных от частного и конкретного, „грамматикализованных¹¹, так сказать, категориях предмета или пред­метности, качества или признака, приписываемого предмету, действия пли состояния н т. п. Под эти категории и подводятся соответствую­щие разряды слов — именно существительные, прилагательные, гла­голы и т. д. Вопрос о морфологической классификации слов в рус­ском языке неотделим от вопроса о системе частей речи. Слово относится к именам существительным не потому, что оно по той или иной парадигме склоняется; скорее наоборот: как имя существительное, оно представляет собой, хотя бы потенциально, соответствующую си­стему форм. Что же касается заимствованных и — вследствие своеоб­разия своей внешней звуковой формы — остающихся несклоняемыми слов — типа какао, бюро и т. п., то и они прежде всего подводятся под категорию предметности, присоединяются к определенному родо­вому классу имен существительных и приобретают—вследствие этого — синтаксические свойства и функции, свойственные соответ­ствующему типу слов.

Таким же неубедительным представляется возражение А. А. Шахма­това против морфологических оснований для выделения русских имен прилагательных в особую часть речи. „Неправильно было бы, — гово­рит Шахматов, — определить прилагательное как часть речи, изменяю­щуюся по родам, ибо по родам изменяются и глагольные формы прошед­шего времени на -л* (424). Однако каждое имя прилагательное, выра-

•лающее признак или качество (в их отношении к предметам), пред­ставляет собою систему родовых и — одновременно — падежных форм ед. ч. и только падежных — во мн. ч. Формы же прошедшего времени на -л входят в систему спрягаемых форм глагола независимо от своих родовых различий.

Гораздо более существенна и весома ссылка А. А. Шахматова на морфологическую разнородность систем форм глагола: „Рядом со спря­гаемыми глагольными формами имеются и неспрягаемые (инфинитив, деепричастие), а некоторые из неспрягаемых форм склоняются, т. е. изменяются по падежам (причастия наст, времени действит. залога, прошедш. времени действит. залога, прошедпц времени страдат. за­лога и др.)“ (424).

Разрешение вопроса о системе форм русского глагола и обоснова­ние внутреннего единства этой системы связано с более глубокой разработкой вопроса о структурньй и семантических различиях разных частей речи, а также о русском глаголе, как системе форм с единым лексико-семантическим стержнем.

Сталинское определение морфологии как учения о правилах изме­нения слов требует от советских лингвистов нового, марксистского разрешения вопросов о слове, о грамматических формах и изменениях слова, о лексических и грамматических значениях слова, о слове как объекте грамматики и слове как объекте лексикологии, о морфоло­гической классификации слов и частях речи.

Стремясь расширить как можно больше объем и задачи синтаксиса, понимая синтаксис как „ту часть грамматики, которая рассматривает способы обнаружения мышления в слове", А. А. Шахматов опустошает морфологию. Для того, чтобы объявить морфологический принцип деле­ния частей речи и морфологические принципы их разграничения не вы­держивающими никакой критики, А. А. Шахматов выносит за пределы морфологии и все грамматические категории, связанные с частями речи, так как „категория грамматическая познается в синтаксисе" (420).

Однако через несколько страниц (§ 498) А. А. Шахматов заяв­ляет: „Грамматические категории познаются в русском языке при помощи тех морфологических особенностей, в которых они обнаружи­ваются. Эти морфологические особенности могут быть положены в основание при определении грамматических категорий, причем, однако, необходимо заметить, что некоторые категории вообще не находят для себя морфологического обнаружения, а некоторые, обнаруживаясь в одних частях речи, не имеют внешнего обнаружения в других" (434). Таким образом, А. А. Шахматов признает качественную неоднородность разных грамматических категорий. В связи с этим едва ли можно отнести ко всем без исключения грамматическим кате­гориям такое заявление А. А. Шахматова: „Грамматическими катего­риями определяется внутренняя связь отдельных слов между собой и отношение их к предложению" (421). Применима ли эта харак­теристика к таким категориям, как категория конкретности и абст­рактности имени существительного, как категория определенности и неопределенности местоимений и т. д. ?

Любопытно, что при определении грамматических значений как значений сопутствующих А. А. Шахматов устанавливает различия в их семантической природе, а также в их генезисе. По его словам, „со­путствующие значения могут основываться частью на явлениях, дан­ных во внешнем мире: например, множ, число птицы зависит от того, что мы имеем в виду представление не об одной, а о нескольких птицах; женский род слова кухарка зависит от того, что это слово означает особу женского рода. Частью же сопутствующие значения основываются на субъективном отношении говорящего лица к опре­деляемому им явлению" (такова, например, категория повелительного наклонения). „Частью, наконец, сопутствующие значения основываются не на реальном значении внешнего мира и не на субъективном к нему отношении говорящего, а на формальной, внешней причине, данной в самом слоне“ (ср. женск. род с^)ва книг-a). „Выяснение различных категорий грамматических значений,— продолжает А. А. Шахматов,— принадлежит исследованию об отдельных частях речи". Но, очевидно, в самом этом исследовании должны быть с полной ясностью опреде­лены как морфологические и семасиологические, так и синтаксические основания и особенности разных грамматических категорий. Так, по словам самого А. А. Шахматова, „категория повелительного наклоне­ния обнаруживается морфологически в спрягаемых формах глаголов, но остается необнаруженною ни при инфинитиве (молчать!), ни при некоторых других глагольных формах (пошел вон!), ни также при междометии (цыц!)* (434). Очевидно, в этих случаях способом обна­ружения грамматической категории является интонация. Все это гово­рит о том, что у морфологии и синтаксиса есть свои задачи исследо­вания грамматических категорий и что круги или сферы категорий, подлежащих изучению в морфологии и синтаксисе, не совпадают (ср. такие синтаксические категории, как, например, категория бытия или наличности, категория вопроса и т. п.). Сам А. А. Шахматов сознает необходимость такого разграничения. Он пишет: „Грамматическим понятием называем те сопутствующие основным значения, которые в данном языке находят себе морфологическое или синтаксическое выражение. Грамматическою формой называем морфологическое обна­ружение грамматического понятия" (434). С этой точки зрения в мор­фологии должны изучаться грамматические формы слов и соответ­ствующие им грамматические категории. С ними и связаны правила изменения слов в предложениях, в речи.

Во всяком случае, синтаксическая точка зрения, положенная А. А. Шахматовым в основу различения частей речи, не привела этого ученого к открытию какой-нибудь новой части речи (кроме разве „префиксов", отнесенных к частям речи по явному недоразу­мению) ^[38].

Нельзя не признать также справедливости обращенного к „Син­таксису" А. А. Шахматова упрека в том, что „ложно понятый сема­

сиологический принцип различения частей речи в теории Шахматова ведет к нарушению и разрушению морфологических граней между частями речи, и что формы синтаксического функционирования (иногда даже очень условного) и взаимоперехода частей речи Шахматову пред­ставляются нередко более существенными показателями категорий, чем морфологические особенности СЛОВ¹¹ Е

Преобладание общей семасиологической точки зрения над грамма­тической в собственном смысле сказалось на шахматовской ин­терпретации местоимений и числительных. Так, среди числительных А. А. Шахматов выделяет определенно-количественные местоимения, определенно-количественные наречия и определенно-количественные существительные.

Особенно же ярко односторонность шахматовского подхода к уче­нию о частях речи обнаружилась в чрезмерном преувеличении грам­матической роли наречий по сравнению с именами существительными и глаголами. „Наречие,—-пишет А. А. Шахматов,— в системе частей речи занимало центральное место: сочетаясь с существительным и уподобляясь ему, наречие переходит в прилагательное; сочетаясь с косвенным падежом существительного для выражения тех или иных отношений, наречие становится предлогом; употребляясь для выраже­ния отношений между двумя словами или предложениями, наречие становится союзом. Центральное место наречие занимает в известном смысле и теперь: как увидим, наречием становится существительное в именительном и косвенных падежах, когда получает в предложении значение обстоятельства (пора вставать, грех сказать, шутка ска­зать}-, наречием становятся как личные, так и неличные формы гла­гола, когда не ассоциируются с категориями лица и времени (он де болен; она ведь ушла; ее, чай, уже след простыл; также на месте деепричастий: разиня рот, спустя рукава, сломя голову, положа руку на сердце; также на месте инфинитива: он знать нездоров, областное он чать придет}-, наречием становятся утратившие склоне­ние прилагательные (он сильнее меня; кто помоложе — выживет}-^{[39] [40]-.}

Легко заметить, что категория наречий в понимании А. А. Шахма­това теряет морфологическую определенность. В ее состав попадают и т. н. модальные частицы и модальные слова, и имена существительные в функции сказуемого, переходящие в категорию состояния (например, грех „сказать, пора вставать}, и формы сравнительной степени имен прилагательных, и многие другие.

Едва ли можно согласиться и с шахматовской характеристикой имени существительного, „как части речи, по своей природе соответ­ствующей независимому представлению" (429). В этой психологи­ческой характеристике нет ничего грамматического.

Таким образом, попытка А. А. Шахматова изъять учение о частях речи из морфологии и передать его в полное н исключительное ве­дение синтаксиса не удалась и не могла удаться. Она привела лишь

к смешению синтаксиса с морфологией и ослаблению грамматических позиций морфологии, на долю которой осталась лишь материальная часть словоизменения.

Советское языкознание считает морфологию равноправной с синтак* сисом частью грамматики. „Грамматика (морфология, синтаксис) яв­ляется собранием правил об изменении слов и сочетании слов в пред- ложении“,— учит И. В. Сталин С „...Абстрагируясь от частного и конкретного, как в словах, так и в предложениях, грамматика берёт то общее, что лежит в основе изменений слов и сочетании слов в предложениях, и строит из него грамматические правила, граммати­ческие законы^{11 [41] [42].}

Таким образом, грамматика, как наука о строе слова и строе пред­ложения в их развитии, имеет дело с грамматическими категориями, которые обнаруживаются и в законах изменений слов и в законах сочетания слов в предложения. Очевидно, морфология должна иссле­довать законы изменений слов и тот круг грамматических категорий, который связан с этими изменениями. Само собой разумеется, что марксистское понимание слова, его структуры, его значений, его морфологических модификаций („грамматических форм“) — в связи с проблемой „частей речи" должно лежать в основе морфологии, т. е. той части грамматики, которая исследует законы изменений слов. От правильного разрешения этих вопросов зависит точное опре­деление отношения, связи и взаимодействия морфологии и синтаксиса в составе грамматики.

А. А. Шахматов был очень далек от разрешения этих вопро­сов. Но поразительное богатство, разнообразие и выразительность собранного А. А. Шахматовым материала, строгая систематизация грамматических явлений, тонкость и глубина анализа грамматических категорий, стройное и последовательное изложение — делают работы акад. А. А. Шахматова живыми и ценными для советских филологов.