«Морские путешествия»: взгляд на Россию со стороны в рассказах и очерках 1920-1930-х годов

Начало 1920-х годов в биографии И.С. Соколова-Микитова было ознаменовано характерной приметой времени. Матрос океанского парохода «Омск» Соколов-Микитов ввиду нерегламентированных действий началь­ства попадает в полицию, будучи в Англии.

Наиболее интересным представляется творческое переосмысление жизни русского эмигранта в Европе, вращение в определенных литературных кругах и творческое наследие последующих десятилетий, содержащее услов­ный взгляд на родину со стороны, так как это уникальный опыт для писателя, который традиционно утверждал свою связь с Россией. В рассказе 1965 г. «Свидание с детством» (в первой редакции «Свидание») Соколов-Микитов напишет: «Я не замечал этой среды, России, как рыба не замечает воды, в ко­торой живет» (1; 335). Чувствуя себя частью России, писатель не ставит сво­ей целью показать ее в объективном освещении, чужими глазами. Поэтому под взглядом на Россию со стороны подразумеваем в первую очередь субъ­ективное видение, оценку автора.

Прежде всего, необходимо отметить четкую оценку произошедших событий, которая не могла не повлиять на характер публикуемых в рассмат­риваемый период произведений. Н. Рыленков так характеризовал этот период в творчестве Соколова-Микитова: «Пережитая на чужбине нестерпимая тос­ка по родине обострила у молодого писателя его внутреннее зрение, застави­ла по-иному увидеть и почувствовать красоту родной земли»^[64]. По возвращении домой Соколов-Микитов пишет А.Н. Толстому: «Даю Вам

честное слово, что теперь я счастлив» (4; 283). Показательно, что это письмо было опубликовано в литературном приложении к газете «Накануне» (Бер­лин). Читатель в эмиграции узнает, что родную обстановку автор считает в целом более плодотворной для своего здоровья и образа жизни, а также творческой активности: «Все же за полторы недели сделал больше, чем за два месяца в Берлине» (4; 283).

Взгляд со стороны - это в определенной степени взгляд на так назы­ваемый «тот берег». Соколов-Микитов, подводя итоги последних событий, констатирует, что революция «рассекла Россию на две России», однако это уже не деление на «пролетариев» и «буржуев», а противопоставление умной, дерзкой и смелой молодежи «прежним деревенским соплякам» (4; 283). Это разделение будет неоднократно переосмыслено, но повлияет на систему пер­сонажей во многих произведениях.

С 1922 по 1931 год в свет вышли повести «Детство», «Елень», «Чижи­кова лавра» и циклы рассказов «На теплой земле» и «На речке Невестнице», многие из которых впоследствии перерабатывались. Состав циклов периоди­чески изменялся вплоть до 1950-1960 годов. Тем не менее, изначально вы­бранные художественные средства в целом иллюстрирует взгляды писателя, сформированные событиями 1920-х годов. С «того берега» на повествователя смотрят жители новых домов и бойкая девка в деревне Алмазовке («Пыль»), «бойкий на язык мещанин Рукосуй» («Сын») и другие персонажи. Неслучай­но основой сюжета в этих рассказах становится возвращение героя в деревню после долгого отсутствия по тем или иным причинам. Такое построение предполагает необходимую автору уникальную ситуацию, в которой можно посмотреть на привычные вещи чужими глазами.

Аналогично возвращению матроса Соколова-Микитова на родной бе­рег, герой рассказа «Сын» (1928 г.) Борис, спустя несколько лет скитаний, «нежданно-негаданно» возвращается в глухую смоленскую деревню, где ко­гда-то оставил жену и детей. Россия сегодняшняя закономерно воспринима­ется им через сравнение с тем, что оставлял здесь герой неопределенное время назад, «в тяжелые прошлые времена» (1; 266).

Взгляд на родину со стороны, возможность абстрагироваться от при­вычной действительности подтолкнули Соколова-Микитова к самостоятель­ным размышлениям на тему судьбы России, ее места в мире и в историческом развитии. В начале XX века продолжалась философская дис­куссия, начатая западниками и славянофилами. Спор о самобытности России и ее исторического пути, в частности, был связан с еще довольно значитель­ным влиянием идей В. Соловьева. (Немало видных философов, писателей, художников, религиозных деятелей объединилось в 1905 г. в «Общество па­мяти Вл. Соловьева», которое просуществовало до 1918 г.). Самобытность «русского пути» на тот момент не вызывала принципиальных разногласий, но выражалась у каждого автора по-своему.

Судьба России, ее путь понемногу и незаметно осмысляется И.С. Со- коловым-Микитовым на протяжении всей жизни, и итог этим размышлениям подводится ненавязчиво, в его особой манере: «Когда рассказываю о жизни и судьбе мальчика с открытою светловолосою головою, образ этот сливается с представлением о моей родине.» (1; 224). «Русский путь» Соколова- Микитова можно осмыслить через все его автобиографичное творчество,

ведь светловолосый мальчик и есть сам автор. А судьба его нам известна - после долгих лет скитаний, путешествий, постоянного стремления вперед, к неизведанному он возвращается домой, в русскую деревню. Этим подтвер­ждается свою приверженность этому пути, согласие с ним.

Осмысляющие русскую идею в XX веке уже не спорили о том, идет ли Россия именно по своему, «русскому пути» или ее судьба - лишь повто­рять исторический путь, пройденный или недавно избранный другими наро­дами.

Взаимодействие России, ее народов с Европой, Азией и с народами других континентов никак не могло, в силу коренных законов человеческой истории, в какой-либо момент исчезнуть. Вопрос был в другом: каково же приоритетное направление для России - Запад или Восток, насколько тесно необходимо взаимодействовать, какая степень изоляционизма плодотворно повлияет на развитие страны и народа.

Чем более остро ставится этот вопрос, тем более ценно литературное наследие много путешествующих авторов, пишущих о других странах и культурах, наблюдающих за взаимовлиянием русского народа и народов Ев­ропы, Азии и т д.

В начале XX века - в тяжелый период мировой войны, гражданский войны, революций - рассуждения всех мыслителей касались патриотизма, любви к России, независимо от того, как именно каждый из них представлял себе и оценивал русский путь в истории. Патриотизм можно назвать самой общей ценностной предпосылкой более конкретных размышлений о русской идее. На наш взгляд, особого внимания достойны мысли о родной земле, возникшие и сформулированные вдали от нее, в добровольной эмиграции или в изгнании, что, так или иначе, формировало взгляд со стороны.

В статье «О русской идее», опубликованной за рубежом в сборнике статей 1948— 1954 гг., философ И. Ильин писал: «Если нашему поколению выпало на долю жить в наиболее трудную и опасную эпоху русской истории, то это не может и не должно колебать наше разумение, нашу волю и наше служение России. Борьба русского народа за свободную и достойную жизнь на земле — продолжается. И ныне нам более чем когда-нибудь, подобает ве­рить в Россию, видеть ее духовную силу и своеобразие и выговаривать за нее, от ее лица и для ее будущих поколений, ее творческую идею»^[65].

При этом Соколов-Микитов воздерживается от излишней патетично­сти. Г. Горышин отмечал: «В высказываниях Соколова-Микитова о его от­ношении к России, к судьбе народа нет концептуальной закругленности. Какое бы то ни было учительство, указующий перст, равно как и утешитель- ство, пафос чужды Соколову-Микитову. Писатель всегда полемичен» (1; 10).

Форма, которую принимает у Соколова-Микитова патриотизм, хоть и специфична, но отвечает важному критерию, описанному И. Ильиным, кото­рый подразумевает под истинным патриотизмом непременно критическое отношение к тому, что в истории и в жизни Родины вызывает обоснованное недовольство. «Любить свой народ не значит льстить ему или утаивать от не­го его слабые стороны, но честно и мужественно бороться с ними. Нацио­нальная гордость не должна вырождаться в тупое самомнение и плоское самодовольство; она не должна внушать народу манию величия».

Критический взгляд на патриотизм находим в одном из произведений из мини-цикла «Письма с моря». Цикл увидел свет в 1929 году, он посвящен

жизни «внешне благополучной, самодовольной и самоуверенной» (по выра­жению советского критика) Европы^[66]. Ключевой фигурой здесь является во­еннопленный из России, случайным образом добившийся высокого уровня жизни в Германии.

История превращения Ивана Марьина в господина Мари - это исто­рия постепенного изживания в себе деревни - герой родился в местечке с по­казательным названием Черная грязь. Однако ни стрижка, ни жесты, ни манеры «чистопородного немца» не обманули рассказчика, он чувствует в господине Мари «что-то другое, не немецкое». Россия угадывается «в выра­жении влажных глаз, в мягких очертаниях рта»; пишет господин Мари «как пишут малограмотные мужики», говорит он «странно мешая калужский го­вор с немецким акцентом».

Шаблонность жизни господина Мари с его дорогим магазином, высо­кой худой женой и сыном в гимназической шапочке противопоставлена ав­тором быту постреволюционной России, где у персонажа «в деревне Черная грязь. крестьянствует брат». Очевидно, что рассказчик безуспешно пытает­ся проследить мотивы внезапного патриотизма героя и находит его стран­ным. Это подтверждается недоумением рассказчика в последней сцене: «Я смотрел на семейное благополучие господина Мари и удивлялся. И опять господин Мари говорил о России, о сочувствии советской власти» (2; 148). По некоторым данным, судьба персонажа волновала писателя настолько, что была предпринята попытка уделить особое внимание именно истории пре-

вращения Ивана Марьина в господина Мари. На это указывает второе назва­ние рассказа для журнала «Новый мир» - «Биография господина Мари». Од­нако ни рукописи, ни публикации новой редакции не сохранились.

И. Соколов-Микитов побывал во многих странах Европы, Азии и Аф­рики и даже в Арктике, и в каждом его произведении мы находим отражение его впечатлений о разных уголках мира. Задаваясь вопросом, как и когда ро­дилась его страсть к путешествиям, автор вспоминает, как наблюдал за пере­летными птицами: «Недаром весною, в дни пролета птиц, с особенной силой тянуло меня странствовать. Весною - уже взрослым - обычно отправлялся я в самые далекие и удачные путешествия» (1; 221).

Итогом ряда поездок и экспедиций, в которых Соколов-Микитов про­вел 1920-1930 годы, стали такие программные циклы произведений на мор­скую тематику, как «Морские рассказы», «Письма с моря», очерки «По Сорочьему царству», «Белые берега» и прочие. Этот ряд обособленных по тематике и художественному методу рассказов и очерков обобщенно имену­ем «морские путешествия» в противовес «сухопутным»^[67] (понятие, введенное В. Чернышевым) путешествиям писателя по Советскому Союзу.

Примечательно, что первые произведения на морскую тематику появ­ляются именно в этот период, хотя матросская служба Соколова-Микитова началась еще в довоенное время. На это обращает внимание Н. Старченко: «Иван Соколов, до войны плавая матросом и уже пробуя перо, все никак не мог написать о море.»^[68] Тем не менее, исследователь прослеживает разви­вающиеся в этот период тенденции еще в рассказах времен Первой мировой войны о летчиках - неоднократно писатель проводит параллель между поле­том и плаваньем.

Цикл «Морские рассказы» создавался и обрабатывался Соколовым- Микитовым в течение двух десятилетий, с 1914 по 1934 г., основная часть работы велась в 1923-1928 гг. по возвращении в Россию. После публикации

большинства произведений по отдельности в журналах и книгах, в 1954 году в книге «На теплой земле» была представлена окончательная редакция, кро­ме рассказа «На мраморном берегу». Для этого близкие сюжеты объединя­лись в один, автор смягчил подробности пребывания матросов на берегу, а также стилистически совершенствовал тексты. Основной темой цикла совет­ское литературоведение провозгласило «жизнь русского дореволюционного флота в ее привычно-будничном течении» (2; 455), а также «выявление ду­ховно-нравственного потенциала героев».

В морских путешествиях возрастает число интернациональных персо­нажей. В рассказе «Матросы» рассказчик с товарищами работает на корабле, стоящем в порту - кок на этом корабле китаец, развлекает народ араб-факир, и вместе с французами герои пьют греческую водку за Россию. В описании квартала фигурирует сравнение «по-европейски» чисто» (2; 21). Автор пока­зывает, что, несмотря на смешение языков и образа жизни, у каждой нации есть уникальные черты. Эти особенности вычленяет русский матрос: «.и уж крепко стоит над пароходом тот свойственный каждому порту запах, по ко­торому опытный моряк с завязанными глазами отличит Одессу от Констан­тинополя, Владивосток от Джедды, Ливерпуль от Марселя» (2; 50).

Россия в этих произведениях - в постоянных воспоминаниях и в по­стоянном сравнении с тем, что здесь и сейчас: «Всякий день открывалась пе­ред глазами величественная бескрайность океанов, и было трудно представить, что где-то на родине по-прежнему топят бабы печи, глубокие высятся сугробы, новая строится жизнь» (2; 26), «Чем дольше стоял у чужого туманного берега пароход - живее вспоминались матросам родная Россия, семьи и русские женщины» (2; 31). Даже в исключительных особенностях Востока видит рассказчик отражение родины, настолько сильна его носталь­гия - очень ласково, по-русски называет он турчанку в рассказе «Ножи» «си­неокой»: «Я и теперь удивляюсь, как сини были ее глаза, - уж не из степей ли России в незапамятные времена вывезена была полевая их синева?» (2; 45). «Всемирная отзывчивость» Ф. Достоевского, нашедшая отражение в русской

идее И. Ильина, встречается и у И. Соколова-Микитова: «Кто он. Какое мне до этого дело! Я чувствую лишь одно, что этот обглоданный солнцем и нуж­дою человек, черный как деготь, говорящий на непонятном мне языке, - мой родной брат» (2; 52).

В своих «морских путешествиях» Соколов-Микитов не отступает от принципа правдивого изображения действительности. Ему удается избежать идеализации образа России, уходя от типичных образов. Рассказ «Матросы» (1927 г.), написан по впечатлениям, собранным во время службы на пароходе «Омск». Действие происходит в порту Александрии, в Египте. Разные эпизо­ды рассказа по-разному характеризуют национальное самосознание русского человека. В публичном доме матросам приводят русскую женщину, автор подчеркивает безликость и бессмысленность этой встречи. Во-первых, рус­ская ничуть не обрадовалась землякам. Во-вторых, само общение с соотече­ственниками - часть постылой ей обязательной программы, согласно которой она «вяло и неохотно расспрашивала об Одессе»; так же отмечается, что «матросам было с ней скучно» (2; 21). Это равнодушие, чужеродность кон­трастирует с портретом русской - традиционным патриотическим образом высокой русоволосой женщины.

Этот эпизод противопоставляется сцене у ворот таможни, где грубый таможенник смягчается, узнав в матросах русских: «. заговорил дружелюб­но и быстро: - Москов, Москов!». Герой рассказа Митя также воспринимает местного по-дружески: «- Свои, братишка, свои!» (2; 22) Так автор объектив­но отображает широкую трактовку категории «свой».

В рассказе «Зыбь» рассказчиком сформулировано общее правило, от­ражающее проблематику «Морских рассказов» - «на море всегда жив свеко­вавший тысячелетия, неписанный на бумаге золотой закон, по которому человек человеку - друг и брат» (2; 86). В один ряд с рассмотренными эпизо­дами встает сцена спасения иностранных моряков. На авторский замысел указывает то, что упоминание национальности отсутствует, пострадавшие от шторма - прежде всего люди: «парусник тащили на буксире два человека»,

«спасти погибавших людей», «два измученных человека» (2; 86), лишь не­значительной чертой в портрете незнакомцев становятся фески на их голо­вах.

Отметим, что «идея товарищества» (по выражению В. Смирнова) не исчерпывается представлением открытых к иностранцам русских матросов. Исследователь рассматривает ее на примере изданной в 1926 году, то есть в тот же период, повести «Чижикова лавра». Российские эмигранты встречают товарищеское отношение, уважение европейцев потому, что принадлежат к одному классу. Узнав в героях «своих», «бедных», английский рабочий в сцене в кабаке учтиво интересуется: «... не будете ли вы из России?» Услы­шав ответ, «он так-то торжественно поднялся, приподнял шапчонку и крепко пожал мою руку» (1; 169). То же сделали остальные присутствующие. Одна­ко основная проблема эмигрантской повести все же определена так: «Очень нас, русских, здесь презирают, и очень это тяжело» (1; 139). В свою очередь, «малая» проза позволяет раскрывать различные стороны вопроса.

По мнению исследователей, произведения, входящие в цикл «Мор­ские рассказы», объединяются сквозным образом рассказчика. П. Ширмаков считает, что им движут социальные, патриотические и лирические мотивы, в переплетении которых «автор. поэтизирует радость познания мира, приоб­щения к нему» (2; 455). В самом деле, именно на базе автобиографичного об­раза главного героя формируется читательское восприятие происходящих событий: романтизируется опасная морская служба, разгульные похождения моряков вызывают если не одобрение, то понимание и т.д.

Несмотря на очевидную специфику «Морских рассказов», Соколов- Микитов остается верен приемам описания природы. Здесь и лиричные народные эпитеты («извивные улицы» (2; 69)), и многообразие света и цвета в пейзаже («Белый шумный город. Синее сверкающее море. Над городом - лиловые горы» (2; 68)). Характерным выражением мотива странствия для Соколова-Микитова становится образ тумана. «Такие стояли туманы! Ходи­ли люди, как в мутном пруду рыба. И город был страшный, невидный и

мертвенно-желтый» (2; 38). Приведенный пример наглядно показывает, как в повести «Чижикова Лавра» странствие приравнивается к отчуждению, а ту­ман несет ощущение страха и безжизненности.

Встречается у Соколова-Микитова и оптимистичная трактовка образа тумана: над единственной девушкой на корабле в рассказе «Морской ветер» (1927) «вьется легчайший светло-зеленый газ» (2; 10), и автор отмечает связь между интересом к этому явлению и мечтательным сердцем, бьющемся под рубахой любого матроса. Романтический пейзаж в этом рассказе решается сразу в трех плоскостях: 1) зрительные образы: таинственные силуэты, огни, холодный свет звезд и «серебряная дорога» месяца на воде (2; 10); 2) звуко­вой фон, а точнее отсутствие звука: молчаливые пассажиры, тихо плывущий месяц; 3) обонятельные и тактильные образы: «с моря тянуло сыростью, ту­маном, йодом» (2; 10).

Фон рассказов-путешествий, при всем многообразии мест действия, фактически сводится к двум основным декорациям: кораблю и городу. Го­родские пейзажи звучат приглушенно и нечетко - преобладает шум, гул, гу­дение. Даже в сцене на греко-турецком базаре в рассказе «Чарши» (1926 г.) Соколов-Микитов ограничивает звуковой ряд ремаркой «шумно». Вводится гораздо больше обонятельных и особенно зрительных образов.: «.розовая морковь, густая пахучая зелень петрушки, полосатые зеленые арбузы, блед­ные капустные кочаны. темно-синие, с радужным блеском, с узелками белого жира бараньи туши» (2; 50) и т. д.

Тем более однообразен звуковой фон в открытом море, и при скудно­сти природных источников звука внимание автора обращается к звуку чело­веческого голоса. Удивительно точно передается автором речь его персонажей. Добивается он этой достоверности не только использованием разговорных слов, но и скрупулезным фиксированием звучащей речи, а так­же необычными, точными ремарками: «Ф-фу, черти, далеко ли собрались ехать? - грубо-сочувственно говорил Митя» (2; 11).

Определенную печать на звуковые и цветовые образы в рассказах Со- колова-Микитова накладывает его принадлежность к литературе рубежа ве­ков. Ее характерные особенности сохранял стиль писателя и в 20-30-е годы XX столетия. Эстетические искания этой эпохи характеризуются исследова­телями как «тяга к универсальному синтезу»^[69], а следствием синтеза в мыш­лении писателей считается явление синестетической поэтики, которая может выступать как взаимопроникновение вкуса и звука, вкуса и эмоции, цвета и звука^[70]. Последнее сочетание было зафиксировано еще К. Бальмонтом, при- 3

менявшим термин «светозвук»^[71].

Предполагаем, что Соколову-Микитову также свойственно синесте- тическое мышление. Ярчайшей синестетической метафорой становятся для него «Голубые дни» (1926). Один из наиболее частотных у Соколова- Микитова голубой цвет в морских рассказах является синонимом тишины и неподвижности. С его помощью создается философское, лирическое настро­ение: «Весь май море было тихое, голубые проходили над морем дни. И, мо­жет, потому, что дни были теплы и тихи... бывало на пароходе не раз - поднимет от работы какой-нибудь из матросов свою светловолосую голову, уставится в голубое и. вдруг молвит: - Веселое, братцы, наше село!» (2; 34).

Атмосфера спокойствия сознательно создается автором для контраста с драматическими событиями, о которых рассказывает один из героев. Его повествование заканчивается, и мы снова возвращаемся к реальности, в ко­торой «скоро станет над морем солнце, придет новый, счастливый, голубой день» (2; 38). Счастье для рассказчика равняется тишине; «голубой» означает «тихий», то есть является цветозвуковым воплощением счастья. Традицион­но эффект присутствия достигается И. С. Соколовым-Микитовым с помощью ярких цветовых, световых образов и звукописи, а также ряда синтетических

сочетаний, основанных на восприятии различными органами чувств. Эти приемы усиливают живописность и психологизм его прозы.

Обосновавшись под конец своей жизни в Тверской области, Соколов- Микитов подводит итоги пережитому, в том числе описывает свою страну, увиденную им со стороны. В рассказе 1954 года «На теплой земле» его взгляд со стороны полон нежности и тихой печали: «Уж много лет не бывал я на своей родине, и каждое новое посещение наполняет мое сердце радостью и печалью. Я вижу новую, преображенную страну. Богатыми урожаями ко­лышутся поля. С первого взгляда не узнаю берегов реки. Разрослась, одрях­лела, частью вырублена, неузнаваемо изменилась знакомая роща. Только одно старое дерево стоит еще нетрожно» (1; 226).

Эмигрантский период в биографии Соколова-Микитова дает основа­ния для анализа в его творчестве темы восприятия родины со стороны. Нами проанализировано также осмысление опыта заграничных путешествий писа­теля, воплощенное в его творчестве 1920-1930 гг. По-новому оценивая окру­жающую действительность, Соколов-Микитов создал множество произведений на деревенскую тематику, посвященную быту новой России, и опубликовал значительное количество т.н. «морских путешествий».

Рассмотрев циклы «Морские рассказы», «Письма с моря» и другие произведения, можно сделать вывод, что взгляд на родину со стороны в кон­тексте наследия Соколова-Микитова - это в первую очередь оценка нового в русском национальном характере. Русская идея Соколова-Микитова в при­ложении к его творчеству - это отсутствие слепого патриотизма, стремление к изображению правды. Мышление писателя трансформировалось из нацио­нального в интернациональное, что не могло не сказаться на системе персо­нажей.

Проблематика «Морских рассказов» сводится к постоянным воспоми­наниям о родине и постоянному сравнению с текущими обстоятельствами. Разнообразие впечатлений и приобщение к чужой культуре привносят в текст богатый стиль и разнообразие сюжетов.

Специфичные по тематике морские путешествия способствовали раз­витию поэтики Соколова-Микитова. Сохраняется традиция использования народной лексики для усиления лиризма, многообразие цветовых, световых образов для привнесения и передачи атмосферы. Среди новых образов сквоз­ной образ тумана, иллюстрирующий мотив странствия и отдаления от роди­ны; необычный звуковой ряд для создания городского пейзажа; синтетические метафоры и т.д.

Подводя итог анализу писательского осмысления исторических и со­временных событий, следует обратиться к автобиографическому материалу Соколова-Микитова, в котором очерчена проблематика рассмотренных про­изведений. В «Автобиографических заметках» так характеризуется призва­ние художника слова: «Пройдут времена, думаю я теперь, и поколения людей спросят у нас о переживаемых нами величественных и трагических днях, о чудесных подвигах, свершаемых нашим народом. Писателю-художнику нужно сказать свое слово о родине нашего народа, о родной земле. Следует вспомнить живших на русской земле дедов и отцов наших, создавших могу­чий язык, на котором мы пишем и говорим, великую силу которого ныне узнал и почуял весь мир»^[72].