«Записки военного корреспондента»: проблемы войны и мира в рас­сказах и очерках И.С. Соколова-Микитова 1910-х годов

Эпоха Первой мировой войны, Гражданской войны и революции - возможно, ключевой момент в отечественной истории XX века. Многие де­сятилетия этот период находится в центре внимания ученых различных от­раслей науки.

Советский литературовед П.М. Топер отметил, что художественная действительность литературы того периода строилась «не вокруг идеи спра­ведливости или несправедливости войны империалистической, не вокруг су­деб людей, оказавшихся на полях сражений чужой и непонятной им войны, а вокруг утверждения правоты войны революционной»^[21]. На скудное освеще­ние этой темы также указывает литературовед и публицист Л. Аннинский: «Вплоть до «Августа четырнадцатого» зиял в русской литературе провал; разрозненные сцены в горьковском «Самгине» и некоторые эпизоды у Шо­лохова и Федина лишь подчеркивали вакуум. Мы больше узнали об «авгу­стовских пушках» из Барбары Такман, чем из всей советской литературы. Да, Солженицын написал огромной силы книгу, достойную стать хрестоматий­ной, но, похоже, и его книга не была «дочитана», а вплелась в бесконечное «Красное колесо», где и увязла все в той же бесконечности революции»^[22].

Однако непосредственно в 1914 - 1918-е гг. и несколькими годами позже формировалось внушительное литературное наследие. Это произведе­

ния малых поэтических и прозаических форм, зачастую разрозненные, что обусловлено историей их создания: творчество непосредственных участни­ков боевых действий и свидетелей жизни в тылу ожидаемо носит очерковый характер. Однако были и исключения, такие как роман Б. Тимофеева «Чаша скорбная» (1918 г.).

Круг вопросов, необходимых для изучения, очерчен исследователями литературы данного периода.

В данных работах выделяются важнейшие темы, отмечаются художе­ственные достоинства произведений тех лет, но по понятным причинам ума­ляется их ценность с точки зрения проблематики и актуальности: «Свойственные всем этим произведениям «шапкозакидательные» настрое­ния, идеализированное описание войны, нарочитое «бодрячество», махровый шовинизм особенно наглядно проявлялись в массовой, лубочной литературе (сборниках, альманахах и песенниках типа «Вторая Отечественная война по рассказам ее героев», «Рожок», «Штык», «Война за отчизну», «Война лихая» и многих других), а также в театральном репертуаре»^[23].

Современными учеными пока не был обобщен опыт изучения прозы и поэзии эпохи Первой мировой, однако делаются попытки тематического ана­лиза этой литературы. Например, в диссертации доктора филологических наук А.И. Иванова^[24] рассматриваются эстетические и этические аспекты про­блемы. Существует серьезное зарубежное исследование - монография Бена Хеллмана «Поэзия надежд и отчаяния»^[25], вышедшая в Хельсинки в 1995 г.

Однако предмет исследования довольно узок, автор остановился на поэзии русских символистов периода войны.

Литературное наследие периода Первой мировой войны включает в себя художественные, публицистические и эпистолярные произведения В. Брюсова, Ф. Крюкова, А. Толстого, М. Пришвина, И. Шмелева, К. Тренева, М. Горького, Е. Замятина, 3. Гиппиус, В. Короленко и других. Остаются практически без внимания некоторые авторы - очевидцы тех событий, буду­щие мастера слова. Среди них И.С. Соколов-Микитов, выдающийся прозаик, первый литературный опыт которого пришелся на этот период. На наш взгляд, рассмотреть различные аспекты этих произведений представляется важным не только для изучения творчества писателя, но и для осмысления отечественной литературы начала XX века.

В контексте творческой биографии И.С. Соколова-Микитова период Первой мировой войны - это 1915 - 1920 годы, перерыв в морской карьере. Весной 1915 г. писатель учится на санитарных курсах Всероссийского зем­ского союза в Петрограде, затем служит в санитарно-транспортном отряде на Северо-Западном фронте (район Двинска). Впечатления от службы легли в основу нескольких рассказов, таких как «Здесь и там», «С носилками». По прибытии в Киев назначен заведующим хозяйством местного отделения Зем­ского союза, затем начальником передового санитарного транспорта в г. Ров­но.

В начале 1916 г. Соколов-Микитов становится начальником 2-го пе­редового санитарного транспорта при 9-й кавалерийской дивизии в Черткове (Галиция) и увольняется из Земского союза. Вернувшись в Петроград, Соко- лов-Микитов поступает на курсы авиамотористов и живет у своего друга, пи­сателя А.М. Ремизова. Летом в Крестах (около Пскова) зачислен мотористом на бомбардировщик «Илья Муромец-5» в эскадру воздушных кораблей Се­веро-Западного фронта. В результате творческого переосмысления летчиц- кой службы появились рассказы «Глебушка», «На воздушном корабле» и другие. Рассказы, сказки, очерки писателя публикуются в петроградских

журналах и газетах «Аргус», «Ежемесячный журнал для всех», «Огонек», «Биржевые ведомости», в сборнике «Пряник осиротевшим детям».

В этом и следующем году Соколов-Микитов общается с М.М. При­швиным, В.Я. Шишковым. Зимой 1917 года он был избран председателем солдатского комитета эскадры воздушных кораблей, делегирован в Петро­градский Совет рабочих и солдатских депутатов. Летом путешествует по Смоленской губернии, собирает материал для очерков о положении в де­ревне. В редакции «Новой жизни» встречается с М. Горьким. В газете «Воля народа» опубликованы рассказы-очерки «Безлюдье» и «Концы ищут». Затем писатель переводится во 2-й Балтийский флотский экипаж матросом. Живет у А.М. Ремизова, пишет брошюру о положении в деревне после Февральской революции. По рекомендации А.И. Куприна в газете «Вольность» публику­ется обзор «Горящая Россия».

Наступает всеобщая демобилизация, и Соколов-Микитов увольняется из флота. Его дальнейшая деятельность - работа учителем в трудовой школе - становится основой для публикации книги «Исток-город», опубликованно­го в одноименной книге в Дорогобуже в 1918 году. Вскоре писатель возвра­щается к флоту, снова становится матросом. Во время стоянки в Одессе знакомится в редакции «Южного слова» и общается с И.А. Буниным. Вскоре Соколов-Микитов устраивается рулевым на корабль и на несколько лет по­кидает Россию.

Благодаря своей мобильности и оперативности малые эпические жан­ры быстрее реагируют на перемены в жизни общества. Поэтому, как правило, именно рассказы и новеллы становятся своеобразными «формами времени» в переходные исторические периоды. Результатом непосредственного участия Соколова-Микитова в событиях Первой мировой войны стали такие рассказы как «Здесь и там», «С носилками» и другие. Так в экстремальных условиях для автора сформировался «чистый» жанр рассказа (динамичное, повеству­ющее о конкретном событии короткое произведение), которому впослед­ствии предстояло трансформироваться.

Писатель не понаслышке знал реалии военного времени - фронтовые и мирные. У него была возможность взглянуть на проблему как изнутри, так и на определенном отдалении. Поэтому сравнение, если не сказать противо­поставление «окопы/тыл» выступает на первый план в его военных расска­зах. Прежде всего, эта «.тема, такая всегдашняя в окопах и в тылу по всей России» (4; 12), вынесенная в заглавие, просматривается в рассказе «Здесь и там» (1916 г.). В нем читатель вслед за рассказчиком попадает с боевой ли­нии туда, где «жизнь идет своим чередом, безостановочно, шумно и весело».

Персонажи-военные, следуя тем же маршрутом - с линии огня в от­пуск - предвкушают радость встречи, но у них мало шансов услышать слова ободрения. Благодаря рассказчику читателям известно, что настроения в ты­лу меняются с развитием военных событий: хронологически автор выделяет три этапа: вначале бодрое, уверенное настроение, затем молчаливое, недо­верчивое.

В этой зарисовке просматриваются даже не два, а три «мира». Есть «железная война» у границы Волыни и тыл, противопоставление которых исчерпывающе в одной только фразе: «Здесь и там! Гордая вера в победу и ползучее сомнение, терпеливая твердость и позорное раскисляйство, крест­ные страдания и слабовольное недержание языка» (4; 13). Но есть еще одна, идиллическая прослойка между этими мирами - утопическая картина отпус­ка, который проведут военные на родной стороне: «отдых, уют, ласка», мысль о которых зажигает огоньки в глазах героев.

Картина того, что ожидает этих людей с искрящимися глазами, обри­сованаСоколовым-Микитовым в рассказе «Безлюдье» (1917 г.). «Они до­мовничают по-мужицкому у запущенных своих гнезд, поправляют похинувшиеся ворота, заплетают плетни» (4; 44). Рассказчик отмечает про­винциальное спокойствие, не в пример «питерскому галдежу». За этим стоит страшная проблема, которая осознается и формулируется так: «нет людей». В рассказе то и дело отмечается нехватка: в людях - сознательности, в призы- 27

вах - чувства, в организациях - жизнеспособности. Та же формулировка встречается в стихотворении В.В. Маяковского «Надоело» (1916 г.):

Нет людей.

Понимаете

крик тысячедневных мук?

Душа не хочет немая идти,

а сказать кому?^[26]

В нем автор конкретизирует место, время и проблему: «Помните: // в 1916 году // из Петрограда исчезли красивые люди». Без сомнения, рамки эти гораздо шире. И поэт, и писатель не видят людей ни интеллигентных, ни ду­ховных. Соколов-Микитов высказывает глубочайшее сожаление, называя безлюдье «великой бедой России, страшней голода» (4; 47).

Проблема судьбы страны более подробно освещена в рассказе «Здесь и там». Отмечается национальная черта русского человека «говорить бог зна­ет что, но быть твердым на деле» (4; 13). Рассказчик закрепляет позицию ав­тора: Россия страдает от воровства.

Несмотря на критику определенных реалий, творчество И.С. Соколо- ва-Микитова всегда патриотично. В рассказе «На воздушном корабле» (1916 г.) автор с гордостью отмечает успехи отечественного воздухоплава­тельного строительства - именно «русского» (слово набрано разрядкой) (4; 40), не «российского».

Отсюда - еще один контраст, «свой/чужой» - неизбежный в военной литературе. Эта проблема решается в двух плоскостях. С одной стороны, противопоставление очевидно: есть враг - германцы, напирающие огненной стеной, австрияки, французы - и есть «наша, русская сторона». С другой сто­

роны, во многом проявляется гуманизм автора, служившего санитаром: по­сле боя и в госпитале помощь оказывается всем бойцам, а те готовы делиться друг с другом последним. Так, в рассказе «С носилками» (1916 г.) кроме рус­ских раненых находят воюющего за немцев поляка, который по-польски утверждает: «Я ведь ваш... ваш!» (4; 9). Его кладут вместе с русскими.

Здесь же встречаем зарисовку: русский и немецкий солдаты идут, держась друг за друга, и общаются, не понимая иностранной речи. По мне­нию автора, «так, без языка» можно говорить о самом сокровенном. Позже рассказчик видит, как солдаты делятся с немцем едой. В зарисовках «Фото­графы» и «Кончал война!», содержащихся в рассказе «Крылатые слова» и содержащих курьезные эпизоды, позиция автора трогательна: люди делятся не на своих и врагов, а на жадных и милосердных, остроумных и жалких.

Еще один вопрос, которому уделяется внимание - причины, по кото­рым человек идет на фронт. Так, героиня рассказа «Кукушкины дети» (1916 г.) Мышка не могла оставаться в благополучном тылу, когда люди шли стра­дать, и хотела сама пострадать. Это перекликается и с позицией автора, кото­рого «тянуло так на войну, в страдное место, где из сверхчеловеческого страдания вырастает что-то новое, творческое и прекрасное» (4; 14).

На примере героини решается проблема «женщина и война», также волновавшая писателя. В автобиографии 1922 года Соколов-Микитов расска­зывает о встрече в Петербурге с плачущим солдатиком, оказавшимся девуш­кой. В «Мышке» Оле «столько твердости и решимости», но героиня, как и ее прототип, не выдерживает морального давления. Авторская позиция в том, что таким как она отведено свое место. Оля становится санитаркой и работа­ет «изо всех сил». Другая сторона проблемы раскрывается в рассказе «Впе­ред» (1916 г.). На глазах у героинь происходят убийства, мародерство, а все усилия им приходится тратить на то, чтобы самим выжить.

Несколько зарисовок, объединенные под общим заголовком «Кукуш­кины дети», и рассказ «Жуть» раскрывают тему «дети войны». Привлекая внимание читателя к, безусловно, печальным реалиям (дети остаются сиро-

тами, зачастую страдают физически), автор остается объективным бытописа­телем. С одной стороны, находится что-то светлое в тяжелой жизни детей - герой зарисовки «Вася» любит рисовать, смешлив; Бобку «за что-то любили солдаты» (4; 27). С другой стороны, показаны отрицательные черты в харак­терах детей - им присущи дикость, лживость, дурные пристрастия.

В военных рассказах Соколова-Микитова решается проблема участи творческого человека в военное время - будь то художник, поэт или компо­зитор. Один из персонажей рассказа «С носилками» говорит о желании за­фиксировать увиденное, собирается после войны писать книгу. Эта мысль встречается в нехудожественном наследии Соколова-Микитова, он сам ис­пытывал эту потребность. «Подлинный, несомненный поэт» (4; 42) из рас­сказа «Поэт и серый кот» (1916 г.) будучи на фронте пишет стихи и не может их забыть, держит в голове. Это свидетельствует о том, что поэтическая натура не деформируется в чрезвычайных условиях, а возможно и расцветает - мы не знаем тематики творчества, но рассказчик указывает на его художе­ственную ценность. Об этом же говорится в рассказе «Шепот цветов» (1916 г.): хозяина собрания «даже война не пронимает», он пишет сентименталь­ные романсы и смущается случайных свидетелей. Под другим ракурсом про­блема поднимается в зарисовке «Салат»: «Говорят, что немцы своих ученых, поэтов на войну не пускают, берегут для «будущей Германии» (4; 32).

Можно отметить схожесть этой позиции с мнением Максимилиана Волошина, долгое время считавшегося пацифистом в характерном для совет­ского периода негативном смысле этого слова. Нынешние исследователи в публицистике, эпистолярном наследии Волошина - в его размышлениях о по­гибших поэтах Европы, о назначении литературы военного времени и т.д. - видят следующее отношение к войне: «Та позиция Волошина, которую клеймили как нейтралистскую позу «над схваткой», по сути, была, напротив, рискованным вмешательством в эту смертельную схватку с намерением ей

помешать, уменьшить братоубийство»^[27]. Он осознавал себя как того самого поэта, который сделает для будущего, для мира больше в тылу, чем на фрон­те. В письме Военному министру М. Волошин так изложил свою позицию: «Я отказываюсь быть солдатом как европеец, как художник, как поэт Как художник, работа которого есть созидание форм, я не могу принять уча­стия в деле разрушения форм - и в том числе самой совершенной - храма че­ловеческого тела. Как поэт, я не имею права поднимать меч, раз мне дано Слово, и принимать участие в раздоре, раз мой долг - понимание. Тот, кто убежден, что лучше быть убитым, чем убивать, и что лучше быть побежден­ным, чем победителем, т.к. поражение на физическом плане есть победа на духовном - не может быть солдатом»^[28].

Летчицкий опыт подтолкнул Соколова-Микитова к рассуждениям на тему «человек и машина», занимавшую многие умы уже в начале XX века. Рассказы, объединенные под общим названием «На воздушном корабле», и некоторые другие произведения показывают, с одной стороны, уважитель­ное, даже трепетное отношение к «огромным летучим кораблям». Самолет нередко «оживает»: «Стоят «Муромцы» и ждут дня, когда будет можно уплыть в вольное голубое небо» (4; 36). С другой стороны, образ рассказчи­ка, объединяющего эти произведения, предполагает практичное отношение к летательному аппарату как к боевому оружию: «Дана задача: выследить пе­редвижение немецких войск Глебушка берется за штурвал, пробует ру­ли, дает полный - и вся громадина... легко и ровно улетает в небо» (4; 23).

Хронологически логичная, последняя тема рассказов Соколова- Микитова этого периода - конец войны, своеобразное подведение итогов и взгляд в будущее. В зарисовке «Кончал война!» полусумасшедший пленный радуется так, как пока не могут себе позволить русские солдаты: пляшет, приседает, «человеку нестерпимо весело». В лирическом отступлении- обращении к «Федькам, Мишкам, Аксюткам» в рассказе «Исток-город» ав­

тор высказывает озабоченность: «Кончается разрушительная война Мы, старшие. вряд ли узнаем, что такое мечтаемый Великий Мир! Как и отцы ваши, вы страстно любите разрушать, - научитесь ли вы строить?» (4; 54). Соколова-Микитова занимает эта мысль, и метафорическое строи­тельство в процессе игры переходит в реальное. Выход из сложившегося удручающего положения видится возможным.

Основные конфликты, сюжеты в военных рассказах Соколова- Микитова биографически обусловлены: в основу ложится опыт либо санита­ра, либо летчика, реже офицера. Отсюда образ рассказчика: причастный ко всем происходящим событиям герой, многое повидавший, но далеко не глу­хой к чужому горю. Рассказывая о боевых действиях и жизни в тылу, писа­тель внимателен к выделяющимся из общей массы персонажам, таким как творческие люди из рассказов «С носилками» и «Шепот цветов». Герой- мужик противопоставлен чиновникам и офицерам. На общем фоне выделя­ются дети, женщины, пленные-иностранцы.

Являясь практически первым литературным опытом писателя, эти произведения разнообразны в жанровом аспекте. Одни носят очерковый ха­рактер - рассказы «Затишье перед бурей», «Вперед» (1916 г.) представляют собой якобы поступившие в редакцию очерки военного корреспондента. В других сильна фольклорная традиция («Жуть»), третьи свидетельствуют о зарождении жанра былиц (например, из отдельных зарисовок из жизни со­стоит рассказ «Крылатые слова»).

Отдельного внимания заслуживает психологизм военных произведе­ний Соколова-Микитова - он присутствует в повествовании неявно. Чита­тель напрямую не узнает мысли и намерения персонажей, но автору удается раскрыть их внутреннее состояние, например, часто обращаясь к понятию души («разъедающего душу», «с души свалилось» и пр.). Передать внутренне состояние персонажа помогает цвет. Автор использует образы с сильной коннотацией: черное сердце земли, белая косынка на Мышке и др.

Не ставится цель объяснить действия героев, поэтому внутреннее со­стояние трудно понять и осмыслить, но легко почувствовать. Ряд персонажей «необъяснимо тянет на войну» - мы не знаем почему, но видим как. Сам ав­тор неоднократно отмечал в себе тягу к перемене мест, вечный поиск. В «страдное место» тянет рассказчика из произведения «Здесь и там», героиню рассказа «Мышка». Сюда примыкает мотив «птичьего» в человеке: «свежо пахнут воздухом вольные птицы», «птичье счастье» и т д.

Признанный певец природы, даже в военных рассказах Соколов- Микитов проявляет мастерство пейзажа. Можно отметить схожие интонации, с которыми описывается баталистический и мирный пейзаж. Широко ис­пользуются цветовые образы, особенно частотны оттенки металла: золоти­стый, серебристый и металлический. Дополняется картина запахами - прекрасными для создания мирного пейзажа («яблоневый цвет») и отврати­тельными («навоз и человеческие извержения») для описания ужасов войны.

В начале XX века наблюдалась тенденция противопоставления «писа­телей-художников» «писателям-мыслителям»^[29]. Историк литературы С.И. Кормилов отмечает, что к последним относились авторы-политики, публицисты, историки. И.С. Соколов-Микитов в своем весьма разнообразном прозаическом творчестве большее внимание уделял не пропаганде собствен­ных идей, философским и иным рассуждениям, а передаче читателю всего увиденного и услышанного им с максимально возможной точностью и эмо­циональной выразительностью. Мы рассматриваем наследие художника Со- колова-Микитова с точки зрения живописности его прозы в широком смысле слова. Увидеть в авторе живописца позволяют закономерности, которым подчиняется цветовая палитра, и приемы звукописи, создающие для читателя эффект погружения в ситуацию.

Не только тематику ранних рассказов И.С. Соколова-Микитова, но и их язык, стиль определяет фронтовой опыт писателя. В комментарии к со­

бранию сочинений 1985-1987 гг. ранняя проза определяется как «лаконич­ная, суровая, как те военные будни, о которых пишет Соколов-Микитов»^[30] . Это в первую очередь характерно для синтаксического уровня повествова­ния: типичны простые, нераспространенные конструкции, назывные предло­жения. Картину страшных событий читатель зачастую должен достраивать сам, исходя из одной емкой детали: например, в стенах духовного училища «чернеют пробоины» от пушечных ядер (4; 12) («Здесь и там»). Это насиль­ственное очернение оплота духовности для рассказчика важнее обстоятель­ств боя.

Но не только черный цвет формирует общий ассоциативный фон во­енных рассказов. Уже на этом этапе проявляется трепетное отношение писа­теля к двум главным в его творчестве источникам вдохновения: природе и людям. Молодость, жажда жизни героя, при всей суровости стиля военного корреспондента, проступает в пейзажных деталях. Наиболее частотны зеле­ный цвет («Зелено-густо в яблоневом цвету» (4; 19)) и золотые оттенки (вес­на рассыпалась «мелким золотом - одуванчиками»). Цветопись присутствует даже в портретной детали: «мне подумалось, что он не видит меня своими серыми круглыми глазами» (4; 10), «юный, русый, глаза - небо, губы - кровь» (4; 32).

Во всех военных рассказах присутствует кровь - во множестве пей­зажных и портретных деталей от розового до черного оттенка. Однако следу­ет отметить, что автор не ставит своей задачей показать ужасы физиологической стороны войны. В русской литературной баталистике во­енные рассказы Соколова-Микитова ближе к произведениям А.Н. Толстого, который также служил военным корреспондентом во время Первой мировой войны. С.И. Кормилов отмечает, что в романе «Хождение по мукам» содер­жатся «прямые заявления о «грязи» войны»^[31]. Грязь является одним из глав­

ных спутников фронтовых реалий у Соколова-Микитова: «От стены до стены на окровавленной соломе лежали раненые в порванной одежде, залубенев­шей от крови и грязи. Многие спали. вздрагивая серыми веками и шевеля грязными пальцами» (4; 10).

Немаловажно при анализе стилистического строя баталистики Соко- лова-Микитова изучить звуковое пространство военных рассказов. При этом звуковой образ следует рассматривать отдельно от фонетических компонен­тов текста. Он представляет собой описание различных звуков, преимуще­ственно эмоционально окрашенных в произведении. Звук становится художественным образом уже на этом этапе творчества Соколова-Микитова. Он фигурирует не только объективно, но и через восприятие героя («.сквозь шум моторов отчетливо слышно: эк! эк! эк!» (4; 36)).

Элементом психологизма наряду с другими приемами становится зву­ковой ряд в рассказе «Вперед». Рассказ построен на антитезе: ночное бдение противопоставляется утренней атаке. Нагнетание напряженной атмосферы в завязке происходит с помощью приглушенных и тревожных звуков: «двину­лись к подозрительно замолкшему западу» (4; 29), «тихо разговаривали взволнованными голосами». Тишина здесь зловеща: «казалось, что близко лес, затихший и глубокий, полный жуткой тайны». Стук сапог и глухие раз­говоры резко сменяются контрастно окрашенными звуками атаки: «Будто раскат в небе, загудело несмолкаемое ”у-у-у!”. Гудело без выстрела, усили­ваясь и утихая, минут пять, и вдруг четко и сухо, перебивая друг друга, за­стучали десятки пулеметов».

Эти звуки - причина шока и напряжения рассказчика. Их внезапность и непостоянность - отражение психологического состояния героев, которые «стояли с вытянувшимися нервами, готовые побежать и вперед и назад» (4; 30). Развязка этой зарисовки также воплощена в звуковом пространстве, тес­но связанном с настроением рассказчика: «тронулись рысью, прислушиваясь к гулу уходящей боевой волны», «от души отхлынуло, захотелось побежать вперед, в утихавшую туманную даль» (4; 30).

Неслучайно некоторые тексты этого блока публикуются с авторским подзаголовком «От нашего военного корреспондента». Жанр репортажа под­разумевает полное погружение читателя в происходящее.

Отдельно следует отметить некоторые сквозные образы, взятые авто­ром из реальной жизни. Например, неразорвавшийся снаряд, застрявший в березе, переходит из рассказа в рассказ («Здесь и там», «Затишье перед бу­рей»).

В рассказах Соколова-Микитова упоминаются произведения живопи­си, поэзии, музыки, литературы. При этом автор старается передать особен­ности одного произведения искусства средствами другого - прозаического произведения словесности. В случае, когда не приводится, но изображается стихотворное произведение, сказка, песня, мы применяем понятие внутрили- тературного синтеза. Термин используется вслед за исследователями прозы И.С. Тургенева, И.А. Бунина и других предшественников Соколова- Микитова^[32]. Это понятие сопряжено с термином внутрилитературного синте­тизма, применяемым к литературе начала XX века^[33], и художественного син­теза вообще^[34].

Колобова считает, что концепция художественного синтеза оказала большое влияние на многих писателей. В частности, внутрилитературный синтез, то есть - здесь - синтез поэзии и прозы, привел к именованию некото­рых писателей рубежа веков «поэтами в прозе»^[35]. «И. Бунин, Б. Зайцев, И. Шмелев воспользовались синтезом как испытанным литературой в прежние эпохи надежным средством обогащения художественной «палитры» писате­

ля»^[36]. Так и творчество Соколова-Микитова стало богаче в стилевом плане благодаря этому приему.

В рассказе «Поэт и серый кот» прием художественного синтеза при­меняется по отношению к поэзии. Не приводятся ни названия, ни цитаты, од­нако у читателя складывается представление о стихах, которые «пелись вольно, выливаясь из печальной души, на свободе, без затейливой стихо­творной науки» (4; 42). Изображение поэтического произведения подкрепля­ется ярким, осязаемым образом маленькой книжки с красным цветком на переплете, которую поэт «всегда носил с собой, как Евангелие». Даже порт­рет героя помогает воссоздать сентиментально-лирический характер его тек­стов: «очень молодой», «конфузливый, как девушка», «с прекрасными голубыми глазами и легкой, пушистой бородкой». Художественный синтез проявляется в использовании художественных средств одного искусства в другом. В названном рассказе применяются приемы ритмизации прозы, ин­версии и даже рифмы: образ героя осознанно «рифмуется» с образом кота. В то время как поэт находится перед рассказчиком, декламирует свои стихи; его кот расположился за спиной рассказчика, урчит и «сказки . рассказыва­ет».

Таким образом, мы рассмотрели тексты, составившие художественное наследие И.С. Соколова-Микитова времен Первой мировой войны: пробле­матику, основные сюжеты, типичных героев, психологизм произведений, ма­стерство писателя в создании пейзажных зарисовок, художественную деталь, выразительные средства. Исследование творчества И.С. Соколова-Микитова в таком преломлении способствует осмыслению многих историко­культурных явлений, связанных с военными действиями и бытом военного времени. Спустя столетие мы находимся на достаточной исторической ди­станции, чтобы оценить художественную ценность произведений тех лет, не рассматривая писателей с точки зрения приверженности «правильному» или

«неправильному» курсу, не деля их на пацифистов и милитаристов, «оборон­цев» и «пораженцев». Индивидуальный опыт писателя трансформировался в коллективный опыт народа и литературных деятелей.

1.2.