Ф.В. Тарановский СЛАВЯНСТВО КАК ПРЕДМЕТ9 ИСТОРИКО-ЮРИДИЧЕСКОГО ИЗУЧЕНИЯ

Королевство С.Х.С., оказавшее братское гостеприимство нашему Съезду, обладает четырьмя кафедрами истории славянского права, — в Белграде, Загребе, Любляне и Субботице, четырьмя из шести таких кафедр, существующих в мире; две остальные имеются: одна в Чехословакии в Праге и другая в Австрии в Граце.

римское право»^[193]. Как видим, Королевство С.Х.С. по числу кафедр истории славянского права занимает первое и совершенно исклю­чительное место, что и отметил на VI Съезде польских историков в Познани в 1925 году только что упомянутый нами проф.

Имея высокую честь занимать кафедру истории славянских прав в Белградском университете и будучи удостоен столь лестного для меня поручения произвести на открытии нашего Съезда ученую речь,

я не мог избрать для нее какую-нибудь другую тему, как только по истории славянского права, для научной разработки которой Коро­левство С.Х.С.

Особая научная дисциплина истории славянского права создалась в середине прошлого столетия. Творцом ее явился известный поль­ский ученый Вацлав Александр Мацеевский в своем монументаль­ном труде: Historja prawodawstw slowianskich. К нему и надлежит восходить при обсуждении и решении всех принципиальных вопро­сов нашей науки. Мацеевский своим исследованием обнял все сла­вянские народы, ни одного из них не исключил и не упустил, всем уделил одинаковое внимание и дал для всех них одно совокупное историко-юридическое построение. Построение это по приемам кон­струкции распадается на две различные части, — эпоху до X века и эпоху с X века до конца XVIII столетия, на котором историко-юриди­ческое исследование Мацеевского остановилось. До X века Мацеев­ский дал интегральный образ единого славянского права, не диффе­ренцированного по отдельным славянским народностям. Начиная с X века и далее он дал сравнительно-историческую конструкцию прав всех славянских народов, в которой находит себе место всякий из них со своими специфическими особенностями. В своем историческом построении славянского права Мацеевский не только обнял все сла­вянские народы, но и включил в него и присоединил к нему и право некоторых других народов, не славянских по языку, но родственных славянам по содержанию и духу своего права. Непосредственно в круг славянского права включено Мацеевским мадьярское право, ибо мадьяры, покорив славян и принеся в себе и с собою волевые, так сказать, данные для властвования, в области права, как частного, так и публичного, не были самостоятельными творцами, но воспри­няли правовые начала от побежденных и покоренных славян и в их духе развили правовые формы общественной и политической орга­низации.

привела Мацеевского к выводу, что ius commune древней Германии было славянское право. А посему он присоединил к славянскому праву в качестве вспомогательного источника его познания и право древне-германское, начиная с тех данных о нем, которые имеются у Цезаря и Тацита, и кончая тем его наследием, которое сохранилось в Саксонском и Швабском Зерцалах.

По вопросу об объеме понятия славянства, как особого предмета историко-юридического изучения, а также по вопросу о приемах исторического конструирования славянского права Мацеевский не имел непосредственных последователей и прямых продолжателей. Зато посчастливилось его мысли о необходимости привлечения к изучению славянского права соответственных прав иноплеменных. Мадьярским правом занялся такой знаток и мастер в области исто­рии славянского права, как Карель Кадлец. Он разоблачил непра­вильность уверений мадьярских историков-юристов о полнейшей оригинальности развития их отечественного права, параллель, кото­рой можно найти разве лишь в английском праве, и указал на славян­ский источник заимствования мнимо оригинальных установлений мадьярского права. Проф. Кадлец обращается к историкам славян­ского права с прямым призывом к изучению ими мадьярского права в видах лежащей на них обязанности непрестанного контролиро­вания мнимой оригинальности мадьярского права, а также в видах возможного использования последнего для восполнения общей кар­тины исторического развития славянского права^[195]. К мыслям проф. Кадлеца примыкает его ученик проф. Раушер и подчеркивает полный параллелизм учреждений публичного права в истории Венгрии и сла­вянских земель, особенно Чехии и Польши; при этом проф. Раушер отказывает мадьярам в какой-либо оригинальности, так что даже Золотую Буллу Андрея II целиком растворяет в аналогичных явле­ниях соседних славянских землях^[196].

ской оригинальности или по крайней мере венгерского приоритета по времени даже относительно Золотой Буллы вряд ли может быть оправдано. Ближе, думается нам, к историческому ходу событий стоит старое мнение Мацеевского, который локализовал в Венгрии, как в источнике, ту «похоть к получению привилеев» (chuc uzyski- wania przwilejow), которая именно оттуда перешла в Польшу^[197]. Проф. Раушер отмечает тесную связь венгерского права со славянским и в области частного права, причем подчеркивает, что реципирование венгерским правом славянских юридических норм проявилось с осо­бенной силой в праве семейственном, которое строилось в Венгрии на началах славянского задружного уклада^[198]. Кроме общего значения для истории славянского права вообще, Раушер указывает на специ­альное значение мадьярского права для выявления процесса развития права в Словакии, которая и под мадьярским владычеством сохра­няла специфические национальные особенности своего правового уклада, преимущественно в области городского, горнего, церковного и сельского права. Раушер призывает к разработке этого историче­ского словацкого права и прежде всего считает нужным издание тех возникших в Венгрии памятников права, которые относятся соб­ственно к Словакии, причем обращает внимание, что имеются среди них и составленные на словацком языке, что придает им, само собою понятно, особую важность. Ввиду известной скудости источников для древнейшей эпохи чешского права Раушер предвидит значитель­ную пользу от разработки права словацкого для истории чешского права, пробелы которой можно будет восполнить по угро-словацким источникам^[199].

В еще более тесном, чем мадьярское право, отношении к славян­скому праву находится старое румынское право ввиду восприятия румынами от славян богослужебного языка и церковного устрой­ства, а также политических учреждений и ввиду непосредственного соучастия их вместе с болгарами в восстановлении уничтоженного

Византией болгарского царства, право и установления которого были румынами непосредственно позаимствованы, к чему в дальнейшем присоединились русские и польские влияния на правовое развитие румынских государств.

и Р. Траутманом программа немецкой славистики не обинуясь отно­сит к кругу ведения историка славянского права и румынское право, и венгерское^[204].

При всей произвольности «теории свевизма», нельзя не при­знать, что выводы, которые Мацеевский из нее делал, не лишены смысла и основания. Ведь нельзя закрывать глаза на то, что все вос­точно-немецкие политические образования от немецкого севера и до немецкого юга возникли на германизированной первоначально славянской почве, а потому вполне разумно предполагать и искать в них следы древнейшего славянского права. Нас не удивило, когда много лет тому назад нам попалась в руки юридическая диссертация, написанная в XVII веке в Саксонии и к ней относящаяся, и когда мы в ней прочли о древнеславянских смердах, как о современной для автора диссертации категории местного крестьянского наследия^[205]. Не должно нас также удивлять и то, что описание обычая посаже- нья на стол славянских князей в Корушке на Госпосвятском поле сохранилось и дошло до нас в Швабском Зерцале^[206]. Мы полагаем, что от причудливой «теории свевизма» идет прямая генеалогическая линия к трезвому признанию и сознанию того несомненного факта, что в немецком праве, сложившемся на территории колонизованных и денациолизированных немцами славянских земель, имеются эле­менты первоначального славянского права. Разыскание этих элемен­тов в пластах позднейших наслоений включено в самое последнее время в число задач Западно-Славянского Института при Познанском университете^[207]. К совместной работе в этом именно направлении призывает немецких и славянских ученых Программа немецкой сла­вистики^[208]. При этом проф. Г.Ф. Шмид указывает, что многое по этому вопросу уже имеется в работах немецких ученых по истории коло­низации славянских земель немцами, но все это разбросано по раз­

личным провинциальным изданиям, так что прежде всего это необ­ходимо собрать воедино и этим путем, а также путем продолжения соответственной исследовательской работы надлежит стремиться к созданию Corpus antiquitatum slavicarum Germaniae nunc orientates^[209]. Немецкое право имеет еще совершенно особое значение для раскры­тия исторического развития права у словенцев. Подобно тому, как словацкое право содержится в памятниках мадьярского права, точно так же словенское право содержится и сохранилось в южно-немец­ких памятниках права и специально в немецких юридических доку­ментах и актах Штирии, Каринтии и некоторых других австрийских земель^[210].

Как видно из сказанного, мысль Мацеевского о необходимости привлечения иноплеменных памятников и систем права и использо­вания их для разработки истории славянского права привилась и дала положительные результаты, если пока что не в смысле выполнения намеченной задачи, то во всяком случае в смысле ее уразумения и рациональной постановки. Нельзя того же сказать о судьбе мыслей Мацеевского по основным для нашей науки вопросам, именно, — об объеме славянства, подлежащего целостному историко-юридиче­скому изучению, и о приемах конструирования сравнительной исто­рии славянского права.

Первое время после своего появления труд Мацеевского вооду­шевил, увлек и окрылил славистов и славянолюбов, но сравнительно скоро пыл увлечения прошел. Вследствие наличности произвольных гипотез, причудливых толкований, фактических погрешностей и ошибок труд Мацеевского вскоре был опорочен научною критикой, и задуманное им дело признано совершенно неудавшимся. Такой при­говор был чрезмерно суров и объективно несправедлив. Он настолько же умалил значение Мацеевского, насколько порыв первого увле­чения его превознес. У Мацеевского наряду с своевольной и при­

чудливой фантазией имелся и вдумчивый глубокий ум. Фантазией легко было заразиться, а затем, когда первое увлечение миновало, не менее легко было увидеть ее тщету и вместе с нею отвергнуть все построение. Но заразиться глубокомыслием не только не легко было, но и в высшей степени трудно, особенно ввиду того, что объявлен был общий поход против отвлеченной философии, и умами овладел узкий односторонний позитивизм. Для того чтобы проникнуть в те стороны труда Мацеевского, в которых сказался вдумчивый мысли­тель и талантливый конструктор, потребовалось время и наступление разочарования в упрощенных и плоских схемах мышления. Как бы то ни было, в свое время задуманное Мацеевским дело признано было неудавшимся в его труде. Вскоре к этому присоединилось убеждение, что самый замысел является неоправданным, во всяком случае пре­ждевременным, ибо для его осуществления требуется предваритель­ная разработка национальной истории права отдельных славянских народов. Она-то и поставлена была на очередь. Само по себе это было правильно. Но в самой постановке очередной задачи сказалось несо­мненное влияние труда Мацеевского. Историю права отдельных сла­вянских народов стали теперь изучать не обособленно, а сравнительно с остальными национальными системами права славянского пле­мени. Благодаря этому, получилась возможность установить исход­ные точки развития, чего нельзя было сделать на основании одного лишь национального материала. Затем, ввиду наличности единства происхождения и общих черт сходства, при изучении права древнего периода того или другого славянского народа, не обладающего пря­мыми своими источниками для данной эпохи, стали прибегать для восстановления полной картины правового строя данного времени к аналогиям из права других славянских народов, более богатых соот­ветственными источниками. Таким образом на место сравнительно- исторического изучения целокупного славянского права явился срав­нительно-славянский метод разработки национальной истории права отдельных славянских народов^[211]. Первое по времени приложение этого метода в полном его масштабе сделано было Герменегильдом

Иречком в его известной истории чешского права, носящей знаме­нательное заглавие: Slovanske pravo v Cechach а па Morave (2 тома, 1863—1864 гт. и дополнительный III, 1 выпуск 1872 г.). Ему принад­лежит первое по времени использование для национальной истории права и самое название «инославянских источников»²’². Этот именно прием использования инославянских источников положен был затем С.С. Бобчевым в основу систематической разработки истории бол­гарского права, от которой дошли до нас столь скудные националь­ные источники, что без указанного приема восстановление системы старого болгарского права было бы невозможно²'³. Особенно основа­тельно и плодотворно применялся сравнительно-славянский метод в науке истории русского права, притом не за скудости и пробелов наци­ональных источников, чем древнерусское право не страдает, а ради более выпуклого выявления и более глубокого объяснения отдельных древнерусских юридических институтов, а также в видах установле­ния общеплеменных истоков первоначального их развития. В этом отношении достаточно указать на Н.Д. Иванишева, обратившегося к монографическому сравнительно-славянскому исследованию отдельных юридических институтов древности под влиянием зна­менитого труда П. Шафарика о славянских древностях и до выхода в свет упомянутой выше истории чешского права Герменегильда Иречка²’⁴, и назвать вышедших из школы Иванишева двух наибо­лее выдающихся историков русского права — Ф.И. Леонтовича и М.Ф. Владимирского-Буданова, неуклонно пользовавшихся сравни­тельно-славянским методом для систематической разработки истории русского права^{[212][213][214][215]}, в особенности ее древнейшего периода, в постро­ении которого названные ученые опираются на славянское право. Такого рода привлечение последнего имеет в русской историографии почтенную и давнюю традицию, идущую еще от Карамзина. Ведь не кто иной, как Карамзин предпослал началу истории государства рос­сийского обозрение общественного и политического быта древних

славян. По своему времени это обозрение было настолько система­тическим и полным, что смогло лечь в основу первой монографии по сравнительной истории славянского права, данной Раковецким в его известном труде о Русской Правде^[216]. Но и Карамзин не был в дан­ном деле без предшественников; напротив того, он только следовал за исконной традицией русской письменности, традицией, идущей от киевской начальной летописи, которую совсем недавно Л. Нидерле признал «актом рождения славянской нации» (1^, act de naissance de la nation slave)^[217]. Несмотря на столь древнюю традицию, как раз в русской историко-юридической науке раздался против этой традиции решительный протест. Мы имеем в виду полемическое выступление М.А. Дьяконова против «славянского права» в «Обзоре истории рус­ского права» М.Ф. Владимирского-Буданова^[218]. М.А. Дьяконов отвер­гает славянское право и изгоняет его из научного оборота как некую фантазму, которой не соответствует никакая доступная нашему зна­нию реальность, ибо мы знаем только права отдельных славянских народов. Почтенному академику, очевидно, казалось, что он в духе строгого позитивизма громит романтические бредни, а на самом деле он ломился в открытую дверь. Всем ведь известно, что в доступных нашему исследованию пределах нет единого славянского права так же, как нет и единого славянского языка, и что прославянское право и прославянский язык только конструируются сравнительно-истори­чески. Необходимо пойти дальше и сказать, что в древнем периоде нет и единого русского, польского, чешского, сербского и др. наци­ональных прав, а имеется лишь большое разнообразие сходных, но все же и по содержанию и по пространству действия различных юри­дических обычаев. И тем не менее мы конструируем и национальное и славянское право, и эти сравнительно-исторические конструкции являются научными реальностями в деле восстановления и объясне­ния исторического прошлого права и его развития.

Возвращаясь к сравнительно-славянскому методу, отметим еще, что в деле его применения и использования поработали весьма пло­дотворно и польские ученые, особенно в области монографического исследования отдельных институтов древнейшего права с привлече­нием для их восстановления этнологии и фольклора^[219]. Высокий обра­

зец мастерского использования сравнительно-славянского метода для разработки истории польского права дает проф. Бальцер в изданной им в нынешнем году обширнейшей монографии, посвященной исто­рии одной из княжьих даней в первобытной Польше^[220].

На самом рубеже текущего столетия и тогда уже заслуженный, а ныне маститый только что упомянутый историк польского права Освальд Бальцер выступил на съезде польских историков в 1900 г. с программным докладом о сравнительной истории славянских прав^[221]. В нем он, в сущности говоря, подвел итоги тому, что произошло с проблемой истории славянского права за время от Мацеевского до конца прошлого столетия. Бальцер не только констатировал и объ­яснил, но и санкционировал от имени научной критики совершив­шуюся и, по его мнению, правильную и необходимую замену срав­нительной истории права целокупного славянства сравнительно­славянским методом. Для применения этого метода он отмежевал эпоху до X века и относительно нее поставил задачей воспроизве­дение путем соответственной сравнительно-исторической конструк­ции единого интегрального образа первобытного славянского права, как той общей почвы, на которую должны опираться и от которой должны отправляться уже раздельные истории национального права отдельных славянских народов. При этом для сравнительно-истори­ческой реконструкции первобытного славянского права Бальцер дал мастерской анализ потребных методологических приемов и снабдил его ценными указаниями, вынесенными из собственного многолет­него исследовательского опыта. Что касается времени после X века, то Бальцер полагал, что правовое развитие славян за это время диф­ференцировалось по народностям столь значительно и резко, что нет возможности, а главное, нет смысла объединять его в целокупной сравнительно-исторической конструкции, а надлежит разрабатывать

историю права отдельных славянских народов независимо одну от другой и обособленно.

Приведенная Бальцеровская программа отразила в себе то, что уже проводилось в университетском преподавании на трех существо­вавших в то время кафедрах истории славянских прав, — в Варшаве проф. Ф.Ф. Зигелем, в Праге проф. К. Кадлецом и в Белграде проф. Драгишей Миушковичем. Выделялись, ибо несколько отличались, только взгляды проф. Кадлеца, который полагал, что полному разде­лению и обособлению в разработке и изложении после X века под­лежит только история государственного права; что же касается права гражданского, уголовного и судебного, то оно и после X века дает достаточно материала, а потому и основания для сравнительно-исто­рического построения целокупного образа общеславянского права^[222].

В таком положении наша наука вступила в XX век. С первых же его годов ей пришлось претерпеть новые изменения как относительно отмежевания ее предмета, так и относительно определения ее задачи. Эти изменения то суживали постановку соответственных вопросов, то расширяли.

С начала XX века стала выходить Польская Энциклопедия, редак­тируемая и издаваемая Краковской Академией наук. Она подводила итоги многовековой польской культуре. Поставлен был вопрос и об истоках этой культуры. Они были локализованы, как и следовало ожидать, в славянстве, но, что явилось уже новшеством, только в западном славянстве. В общей картине западнославянской культуры нашлось место и для культуры права в виде очерков по западносла­вянскому праву до X века, написанных по приглашению Краковской Академии наук К. Кадлецом^[223].

Народившаяся в польских научных кругах мысль об ограничении или сосредоточении историко-юридического изучения славянства в пределах западных славян принялась и дала свои ростки. В восста­новленной Польше учрежден в 1921 году в Познани при новоосно- ванном университете Западно-Славянский Институт, круг исследо­вательских задач которого вмещает и историю западно-славянского

права. Институт имеет свой специальный печатный орган — Slavia Occidentalis, которого вышло уже пять томов^[224].

В приведенном сужении славянства, как предмета историко-юри­дического изучения, до одного лишь славянства западного можно усмотреть топографическое самоограничение исследования, кото­рое, как это видно из примера геологов, распределивших зоны иссле­дования между отдельными народами, способно принести хорошие результаты в духе общего принципа разделения труда. Оно может быть оправдано не только с точки зрения труда между исследовате­лями, но и с точки зрения объективной пользы получаемой от привле­чения к той или иной национальной истории права сравнительного материала, принадлежащего племенной группе, ближайшей по языку и культуре, а также соседней по месту поселения, так что племенное родство усиливается еще географическим соседством, отчего воз­можность и наличность сходства усиливается. Плодотворное в этом отношении значение изучения западного славянства для разработки истории польского права уже несомненно сказалось в работе моло­дого польского историка Сигизмунда Войцеховского о происхожде­нии польского государства, в которой автор путем сравнения с поли­тическим строем полабских славян (ободритов и лютичей) удачно раскрывает бывшие до сих пор неясные пути и формы политической организации польских земель в эпоху до Пяста^[225]. Затем выделение западного славянства, как специального замкнутого в себе предмета историко-юридического изучения, имеет значение и для интенсифи­кации исследовательского труда по тому расплетению и разложению переплетенных и слившихся элементов первоначальной славянской и позднейшей германской правовой культуры, о котором мы уже гово­рили выше как об одной из очередных задач в науке истории славян­ского права.

Но есть в указанном западнославянском течении и отрицательная, во всяком случае слабая сторона. Она обнаружилась при первой же попытке выставить западное славянство как нечто в порядке исто-

рико-юридического изучения самодавлеющее. Как мы уже знаем, эта попытка была сделана Краковской Академией Наук, и по ее при­глашению К. Кадлец дал очерки по первобытному до X века праву западных славян, но, само собою разумеется, к построению его при­влек материал и южных и восточных славян, ибо без него нельзя было бы исполнить возложенную задачу. Текст и примечания упомянутых очерков так и пестрят цитатами из Русской Правды, да все это запад­нославянское право до X века ничем не отличается от общеславян­ского права за то же время. Затем в дальнейшем оказалось, что запад­нославянское право, притом в его наиболее выдвинутых на запад проявлениях, обнаруживает черты разительного сходства с правом восточнославянским. Этот неожиданный для западнославянского течения факт нельзя не подчеркнуть. Проф. Конечны, автор первой истории России, написанной польским исследователем, подчерки­вает торговый городской характер древнейшего русского боярства как нечто несоизмеримое с общественно-политическим развитием в Европе и западным славянам совершенно чуждое^[226]. Между тем новейшее исследование проф. К. Тыменецкого о городском устрой­стве у балтийских славян наглядно показало, что такой же точно городской и торговый характер носили первые мужи у этой самой западной ветви славянства^[227].

Несмотря на очевидность слабых сторон, мысль о западном сла­вянстве, как самодовлеющем объекте историко-юридического изу­чения, крепнет особенно после того, как удалось ей найти для себя новые питательные соки на почве т.н. среднеевропейского права. Идея среднеевропейского права возникла эмпирически из австрий­ского наследия. В австрийских университетах существовали особые кафедры по истории немецкого и австрийского имперского права; имелись эти кафедры и в славянских университетах австрийской монархии. С возникновением самостоятельной Польши и Чехос­ловакии названные кафедры исчезли в австро-славянских уни­верситетах. Но в Карловом университете в Праге кафедра истории германо-австрийского права не просто была упразднена, а преобра­зована в 1919 г. в кафедру истории права Средней Европы. Началось соответственное преподавание, и вскоре появились соответственные

печатные курсы. Первым из них был курс проф. К. Кадлеца по исто­рии публичного, точнее, государственного права в Средней Европе^[228]. В этом курсе установлены были объем и понятие среднеевропейского права. Сделано это путем присоединения к прежней истории немец­кого и имперского австрийского права новых элементов, а именно, — истории венгерского, чешского, польского и хорватского права. Хотя сербы принадлежат к народам балканским и потому не могут счи­таться среди народов среднеевропейских, тем не менее они допуска­ются в круг истории права Средней Европы, так как путем бежен­ства и выселения из-под турецкого ига они частью вошли в состав австро-венгерской монархии^[229]. Но это допущение сербов в среднеев­ропейскую семью носит чисто внешний и, так сказать, персональный характер и не распространяется на самое содержание старого серб­ского права^[230]. Таким образом на общем среднеевропейском фоне из славянских прав излагается, по существу, только история чешского, польского и хорватского права, но и то последнему уделено мало места, так что наиболее тесное объединение на среднеевропейской почве происходит между правом чешским и польским, в развитии которых отмечается проф. Кадлецом чрезвычайное сходство, дохо­дящее почти до тождества^[231]. По этому поводу считаем не лишним

отметить, что приведенное выше мнение проф. Кадлеца о том, будто после X века сходство и общность в историческом развитии права отдельных славянских народов могут быть найдены только в области гражданского, уголовного и судебного права, опровергается самим же проф. Кадлецом по крайней мере применительно к западному сла­вянству, историю государственного права которого удалось уложить в общие рамки среднеевропейского права. Курс проф. Кадлеца нашел себе последователей в той же области государственного права^[232] и, что еще более важно, получает соответственное восполнение в обла­сти гражданского права в Средней Европе^[233]. Для этого среднеевро­пейского права Г.Ф. Шмид находит единый социальный фундамент в однообразной системе помещичьего и крестьянского хозяйства, а также сельского устройства, покоящейся на немецких земельных порядках, реципированных в славянских землях; впрочем Г.Ф. Шмид ограничивает это основное социальное единство только восточной частью Средней Европы (Ostmitteleuropa), которую он выделяет, сле­дуя в этом отношении за Рудольфом Кецхке (R. Kotzcke), и противо­поставляет западным германским землям^[234]. Идея среднеевропей­ского права все более и более укореняется в умах чешских ученых, так что и привлечение мадьярского права к исследованию с точки зре­ния истории славянского права и новонамечаемая разработка истории словацкого права не мыслятся, например, проф. Раушером уже иначе, как только в рамках истории права Средней Европы^[235].

Таким образом, происходит выделение западного славянства в особое целое, правовая культура которого развивалась на почве запад­ноевропейских влияний и среднеевропейского единства, и полное его отчуждение от остальных славян, особенно восточных, т.е. русских. Это западноевропейское течение можно бы поставить в связь с фило­софско-историческим учением Томаша Масарика о неизгладимой противоположности и неустранимом антагонизме между европей­

ской и русской культурой, из чего, как известно, выводится дирек­тива об ориентации нерусских славян на Западную Европу. Можно бы пойти дальше и успех среднеевропейского течения сопоставить с Паньевропой австро-венгерского графа Коуденгове-Калерги. Это последнее сопоставление было бы даже стильно ввиду известного уже нам происхождения кафедры и идеи среднеевропейского права из австрийского наследия. С другой стороны, необходимо напомнить, что решительное разобщение между западным славянством и вос­точным имеет свои прецеденты и в истории русской мысли. По этому поводу не станем говорить об общей философско-исторической кон­цепции старых славянофилов и Н.Я. Данилевского, а упомянем лишь об историках-специалистах, которые принципиально и совершенно отчуждали русскую историю от славянской. Таковы — историк России М.П. Погодин и историк русского права И.Д. Беляев. Оба они, хотя и по различным соображениям, не видели никакой надобности в сравни­тельно-славянском методе изучения истории русских правовых и поли­тических учреждений и потому решительно его отвергли. М.П. Пого­дин исходил при этом из убеждения в норманнском характере древ­него периода русской истории, а И.Д. Беляев из признания особых и исключительных форм и законов развития русского права. Если от этого довольно далекого прошлого русской исторической науки обра­тимся к нашим дням и при этом с научной и деловой почвы перейдем на почву политическую и декларативную, то тогда придется нам ука­зать, что полное отчуждение от славянства в объяснении русской исто­рии проповедует политическая партия т.н. евразийцев. Евразийский историограф Г.Н. Вернадский в своем «Начертании русской истории» совершенно обходится без славянских истоков, навязывает Святославу планомерную программу туранской степной империи, ведет начало русского национального государства нового времени от основания Касимовского царства, в наших земских соборах подмечает одно лишь сходство — с монгольским курултаем, в славянском самоопределении Московского Государства при Алексее Михайловиче видит лишь глухо им неодобряемую замену «ставки на мусульманский восток» «ставкою прямо на православное царство», удовлетворение подлинных интересов России, определяемых ее «месторазвитием», усматривает в туркофиль­ской ориентации гетмана Ив. Самойловича и т.п.^[236]

Возвращаясь к среднеевропейскому течению в науке истории славянского права, мы должны сказать, что между западным и вос­точным славянством на самом деле нет того разобщения и той несо­измеримости, которые между ними проводятся западнославянским и среднеевропейским течением. Недавно на международном кон­грессе исторических наук в 1923 году в Брюсселе польский историк О. Халецкий выступил с блестящим докладом о проблеме истори­ческого изучения Восточной Европы³³⁷. В нем он наглядно показал ту сложную политическую систему соревнования и борьбы, которую представляет собою во всемирной истории Восточная Европа, обни­мающая в изображении автора Польшу и Россию с промежуточными между ними, — Литовско-Русским государством и Украйной. Таким образом констатируется непосредственное соприкосновение и вза­имопроникновение между западным славянством и восточным, что не могло не иметь последствий и не найти себе отражения и в обла­сти права. И вот польский же историк-юрист Станислав Кутржеба для доклада на Варшавской конференции историков восточноевро­пейских и славянских государств берет тему о взаимном скрещива­нии западных и восточных влияний в славянских правах^[237][238]. Весьма характерно, что занимает его в этой теме не разобщение, а как раз общение «запада» и «востока» в истории славянского права. Отме­чает он это общение и среди южных славян, испытавших на себе в разной для отдельных югославянских народов степени оба влия­ния, и преимущественно на территории Восточной Европы, в том ее понимании, какое мы только что видели у О. Халецкого, и каковую территорию сам Кутржеба называет славянским севером. На этом славянском севере происходили сменявшиеся и чередовавшиеся при­ливы и отливы западных и восточных влияний. Местом их встречи и непосредственного скрещения было литовско-русское право, которое таким образом составляет связующее звено между западнославян­ским и восточнославянским правом. Считаю уместным напомнить, что научное исследование литовско-русского права, давшее возмож­

ность обобщающего суждения о нем, произведено главным образом трудами русских ученых^[239]. Достаточно привести имена старейших и заслуженнейших работников на этом поприще, — Ф.И. Леонтовича и М.Ф. Владимирского-Буданова, — и затем указать на целую плеяду их достойнейших продолжателей, — С.А. Бершадского, М.К. Любав- ского, М.Н. Ясинского, М.Б. Довнар-Запольского, И.И. Лаппо, Г.В. Демченка, И.А. Малиновского, Н.А. Максимейка, В. Пичету. Литовско-русское право, сочетавшее в себе первоначальную рус­скую основу с последующими польскими наслоениями, в свою оче­редь стало предметом заимствования для Московской Руси и про­водником западнославянских влияний в восточнославянском праве. Над этим последним вопросом работали М.Ф. Владимирский-Буда­нов и И.И. Лаппо, но и до сих пор он не исследован во всем объеме и в надлежащей полноте. В наши дни вопрос этот выдвигается в Программе немецкой славистики, но, к сожалению, в форме, пред­решающей результаты еще не произведенных исследований^[240]. Был еще и другой путь, по которому шли в Москву западнославянские

польские влияния, это — Украйна. То, что этим путем проникло в область права, остается до сих пор не обследованным. Как бы то ни было, общение западнославянского права с восточнославянским и наличность промежуточных переходов между ними стоят вне вся­кого сомнения.

Без существенных, будем надеяться, пробелов дали мы обзор того, что сделано со времени Мацеевского вплоть до наших дней по вопросу об отмежевании предмета и об установлении приемов кон­струирования сравнительной истории славянского права. Постара­емся подвести этому обзору некоторые итоги.

Прочным достоянием нашей науки следует признать убеждение в необходимости воспроизведения единого интегрального образа пер­вобытного славянского права до X века в видах установления отправ­ной точки для разработки национальной истории права отдельных славянских народов. Была, правда, сделана попытка ограничить славянские истоки польского права первобытным правом одного лишь западного славянства, но она оказалась несостоятельной, ибо поставленное ею задание методологически неосуществимо, так что в результате ее получилось то же общеславянское право до X века только под произвольно урезанным названием.

Под знамением отвержения целокупного славянства, как единого объекта сравнительного историко-юридического изучения произо­шло выделение в качестве такого объекта западного славянства. Это западнославянское течение в среднеевропейском русле представляется нам явлением глубоко отрицательным, поскольку в нем проводится разрыв с восточным славянством. Но оно имеет и положительную сторону, поскольку прежнее полное методологическое распыление славянства заменяет частным его собиранием, притом в значительной его части. Памятуя мудрое изречение философа, что всякое течение мысли право в том, что утверждает, и неправо в том, что отрицает, мы берем западнославянское течение в нашей науке, с его положитель­ной стороны, нечто утверждающей, и потому видим в нем этап по пути к методологическому восстановлению славянства, как единого объекта историко-юридического изучения. В такой оценке западно­славянского течения содержится уже и ответ на вопрос о том, как нам представляется задача нашей науки в дальнейшем. Она заклю­чается, по нашему крайнему разумению, в полном методологиче­ском восстановлении целокупного славянства, как единого объекта

сравнительного историко-юридического изучения и после X века. Мы говорим о восстановлении, потому что такая постановка задачи была проведена полностью у Мацеевского. Мы предлагаем клич: назад к Мацеевскому!

Такой клич находит достаточное оправдание себе в том, что ведь и новоявленное западнославянское течение и связанное с ним противо­положение запада и востока в славянстве представляет собою, в сущ­ности говоря, нечто иное, как возвращение к тому же Мацеевскому, и именно к его делению славянства на католическое и православное, чему соответствует видовое различие двух сложных систем права славянских народов, из которых одна выросла под влиянием рим­ско-германской, другая — под влиянием византийской цивилизации. Об этом делении мне пришлось за последнее время несколько раз говорить в печати^[241], и потому сейчас не буду на нем останавливаться подробно, надеясь, что мои неоднократные выступления достаточно напомнили читателям все относящиеся сюда и, к сожалению, позабы­тые мысли, проницательно высказанные основоположником истории славянского права, как особой науки. Подчеркну только, что ново­явленное западноевропейское течение воспроизводит соответствую­щую часть классификационной схемы Мацеевского целиком вплоть до причисления хорватов к западному славянству и отнесения к нему мадьяров. Разница состоит лишь в том, что то, что у Мацеевского было частью классификационной схемы, превратилось в западноев­ропейском течении в самодовлеющее целое. Разница — не в пользу новоявленного течения. Настоятельно необходимо исправить его однобокость путем возвращения к старой классификационной схеме. Эта необходимость сама собою недавно обнаружилась в связи с неко­торыми новейшими работами по истории сербского права. В 1925 г. проф. М. Доленц в своей книге о Законнике царя Стефана Душана дал догматическую обработку содержащегося в нем положитель­ного права и при этом сравнил его с правом германским^[242]. Попытка

сопоставления сербского права с правом германским вызвала реши­тельное осуждение со стороны проф. М. Костренчича, заявившего, что этому сравнению недостает tertium comρarationis, ибо линия раз­вития германского права совершенно иная, чем развития сербского права^[243]. В этом заявлении несомненно сказался известный нам дух исключительности, которым отмечено современное среднеевропей­ское течение в истории славянского права. Тот же дух годом раньше не позволил проф. Костренчичу принять результаты кропотливого и обстоятельного исследования проф. Радойчича об источниках зна­менитых статей Закона царя Стефана Душана, в которых устанавли­валась судебная гарантия законности правления. Проф. Радойчич с полной убедительностью указал источник этих статей в византий­ском праве^[244]. Наличность в последнем публично-правового инсти­тута столь высокого развития представляется с среднеевропейской точки зрения невероятной. Проф. Костренчич выставил свою гипо­тезу о заимствовании содержания упомянутых статей Законника царя Стефана Душана из Золотой Буллы венгерского короля Андрея II^[245]. В ответ на это Н. Радойчич тщательно сравнил составленные М. Костренчичем статьи Золотой Буллы и Законника Душана и пока­зал наглядно и убедительно, что между ними нет решительно ничего общего, а затем еще указал, что принцип объективной законности правления был провозглашен в Венгрии только в процессе рецеп­ции римского права, именно в знаменитых законах короля Матвея Корвина 1471 г., причем в выражениях сходных, почти одинаковых с известными статьями Законника царя Стефана Душана^[246]. Приве­денная полемика выявила наличность двух типов развития государ­ственности в Европе, — западноевропейского (римско-германского) и восточноевропейского (византийского), между которыми распре­деляются и соответственные типы славянского права. Эти два типа

это только два вида одного общего рода, каковым является евро­пейская цивилизация. Долгое время царили в западноевропейской науке предрассудки и предубеждения против Византии, но под влиянием роста научного исследования и знания они миновали. Неужели же рационально и допустимо поддерживать или вос­станавливать аналогичные предрассудки в области истории сла­вянского права?! Светлый ум Мацеевского был чужд этого рода предрассудков и предубеждений. Вот почему мы и предлагаем вер­нуться к его воззрениям. В процессе развития науки клич назад к старому отнюдь не разумеет движения вспять, а имеет в виду лишь восстановление того ценного в прежнем, что впоследствии было легкомысленно упущено и забыто, и восполнение его всеми данными, добытыми в последующих научных исследованиях. Так надлежит поступить и с вышеприведенной классификационной схемой Мацеевского.

Приведенная общая схема дает в подробном ее развитии различ­ные дополнительные сочетания. Южное славянское распределяется в ней по двум основным группам: хорватское и далматинское право отходит к западноевропейской системе, сербское и болгарское — к восточноевропейской. Это не мешает, однако, южнославянскому праву составлять свою особую, в известном смысле целую и само­стоятельную систему. Мы имеем здесь в виду объединяющее южных славян задружное устройство, которое сохранилось у них дольше, чем во всем остальном славянстве, и в живом обычном праве, а частью и в законодательстве уцелело вплоть до наших дней. Благо­даря этому обособляется своеобразная система южнославянского частного права, новейшее изложение которой дано в исследовании чешского ученого Т. Сатурника^[247]. Затем заслуживают быть отмечен­ными различные сочетания и оттенки западных и восточных вли­яний в истории права южных славян. В этом отношении надлежит учесть последовательное проникновение на Балканы сперва рим­ского, потом византийского права с окончательным возобладанием последнего в Болгарии и Сербии и первого в Далмации и вообще на Адриатическом побережье^[248]; затем следуют римско-германские вли­

яния в Хорватии и чисто романские влияния в Далмации; наконец, привходят романские и германские влияния на право средневековой Сербии, шедшие через Дубровник, а быть может, и от вплотную при­двинувшегося к южным славянам романо-германского мира в облике Латинской Империи. Особенного внимания заслуживает Далмация с ее городским правом, развившимся по романскому образцу. В сла­вянстве, не создавшем своего самостоятельного городского права, статуты далматинских городов образуют особую разновидность реципированного славянами городского права, которую надле­жит противопоставить реципированному северным славянством (западным, а частью и восточным) немецкому городскому праву. Ввиду этого с особенным удовольствием отмечаем, что проф. К. Кадлецом намечается к изданию целое исследование, посвя­щенное далматинскому статуарному праву^[249]. То же следует ска­зать и о землеустройстве в Далмации, которое по тому же при­знаку романского влияния на его юридическую регламентацию может быть противопоставлено земельному устройству у запад­ных славян, сложившемся на почве немецкой колонизации и по немецкому праву. Интересный фрагмент далматинского землеу­стройства находим в новейшем исследовании проф. Радослава М. Груича о Дубровинской области — Конавлях^[250]. Начало и непрехо­дящие основы к выделению восточной системы славянского права дало византийское влияние и наследие. К нему в дальнейшем ходе исторического развития присоединились влияния, идущие уже не от европейского, а от азиатского востока, именно, — турецкие влияния на болгарское и сербское право и татарские влияния на русское право. Наконец, наступают западноевропейские влияния, которые для России начались еще в XVII веке и с особенной силой проявились с XVIII века, а на Сербию и Болгарию стали действовать в XIX веке.

Призывая к восстановлению общей классификационной схемы Мацеевского, мы этим самым призываем к тому, чтобы очередной задачей науки истории славянского права было признано новое соз­дание общей сравнительно-исторической конструкции славянского права от X века и далее до крайних хронологических пределов, в

которых оно оказывается исторически обследованным. И теперь высказывается мнение, в самое последнее время М.Н. Ясинским^[251], что такая задача не может быть очередной, так как до сих пор недо­статочно разработана национальная история права отдельных сла­вянских народов. В этом мнении мы не видим неустранимого воз­ражения. С одной стороны, процесс научной разработки никогда не может считаться ни законченным, ни исчерпывающим. С другой сто­роны, со времени Мацеевского накопилось, однако, соответственного разработанного материала вполне достаточное количество для того, чтобы можно и нужно было приступить к новому сравнительно-исто­рическому его построению.

Против сравнительно-исторического конструирования племен­ного славянского права имеются возражения и принципиального характера, исходящие из враждебных такой задаче историософи- ческих предпосылок. Подробное их обсуждение завело бы нас чересчур далеко, ибо является предметом совсем особой и само­стоятельной темы. Поэтому не будем говорить о них, а лишь по поводу них скажем следующее. История славянского права заро­дилась под влиянием философской мысли о всемирной истории права и рассматривалась Мацеевским как часть последней. Тор­жество узкого позитивизма устраняло проблему всемирной исто­рии и привело к принципиальному и ожесточенному ее отрица­нию. В наше время замечается решительное отхождение от былого узкого позитивизма. Ослабело и, можно сказать, исчезает и ожесто­чение против всемирной истории. Должно, полагаем, исчезнуть и предубеждение против общеплеменной истории права. Опираясь на указанные идеологические сдвиги, проф. Ярослав Бидло выска­зался уже за научное построение истории совокупного славянства как единого целого^[252], а затем и дал свой собственный опыт такого построения^[253].