Е.В. Спекторский ЖИЗНЬ И ЛИЧНОСТЬ Ф.В. ТАРАНОВСКОГО

Когда над человеком совершается таинство смерти, круг его зем­ной жизни замыкается, хаос отрывочных сведений, из которых она слагалась, превращается в связное целое, проникнутое внутренним единством.

¹⁸⁹В качестве биографии Ф.В. Тарановского использована статья-некролог, напи­санная Е.В. Спекторским после скоропостижной смерти Тарановского. С нашей точки зрения, это - исключительный пример научной биографии.

обнаруживается невозградимая потеря. Чем более отходит в прошлое такая жизнь, тем отчетливее выступает ее смысл, ибо, как заметил Блаженный Августин, «не дремлют времена, но производят в уме удивительные дела». Уже сейчас можно сказать с уверенностью, что имя Ф.В. Тарановского войдет в историю русской культуры и евро­пейской науки.

I

Федор Васильевич Тарановский родился в мае 1875 г. в городе Плонске. Так же, как и академик В.А. Францев, он происходил от смешанного русско-польского брака. Отец его вышел из право­славного духовенства на Волыни, мать — из обедневшей польской шляхты. Среднее образование Тарановский получил в Варшавской шестой, бывшей немецкой, гимназии, в которой, как и в Петербург­ской Annenschule, было отлично поставлено преподавание древних языков. В 1892 г. он окончил курс гимназии с серебряной медалью и поступил на юридический факультет Варшавского университета.

В отличие от других русских университетов эта высшая школа и после реформы 1884 г. продолжала жить по собственному уставу, в общем напоминавшему устав 1863 г. Государственное право препо­давалось два года в объеме права не только России, но и иностранных держав, а также истории политических учений, чем не исключалось преподавание истории философии права в связи с энциклопедией права. Совсем не преподавалось церковное право. Гражданское право преподавалось применительно к действующему в Царстве Польском Кодексу Наполеона. Существовала особая кафедра истории славян­ских законодательств с двухгодичным курсом. Наконец, юристам преподавался целый ряд историко-филологических дисциплин, по которым они обязаны были сдавать экзамены: история философии, древней и новой логики, психология, всеобщая история, русская история, древняя и новая, и русский язык. Студенты обязаны были ежегодно писать по одному курсовому сочинению.

Среди преподавателей было несколько выдающихся ученых. Кафедру истории славянских законодательств с 1872 г. занимал уче­ник В.И. Ламанского Ф.Ф. Зигель. Это был широко образованный уче­ный.

Когда его слушал покойный Федор Васильевич, на очереди был Конт. В своей книге «Политическая литература в России и о Рос­сии» (1884) Блок изложил своеобразную философию русской исто­рии, основанную на сочетании славянофильства и западничества. Отец известного поэта, А.Л. Блок, был в науке не ремесленником, а артистом, вносившим изящество в свое изложение и увлекавшимся лапидарностью и сжатостью фразы. Гражданское право преподавал проф. Голевинский, усвоивший французский метод изложения дей­ствующего права. Международное право преподавал преподаватель В.Н. Александренко, работавший над историей государственных установлений и дипломатических сношений. Смерть помешала ему довести до конца исследование немецких реляций о Смутном вре­мени в России.

Когда Федор Васильевич учился в Варшавском университете, большинство студентов в нем составляли поляки. Русские студенты выходили по преимуществу из служилого класса, военного и граж­данского. Одни из них уже с детства были ополячены и потеряли свое национальное лицо. Некоторые, как, например, М.А. Рейснер, ставший впоследствии автором первой большевистской конститу­ции, вступили на путь всероссийского радикализма. Кстати, заслу­живает внимания, что несколько видных русских революционеров, хотя и не были студентами Варшавского университета, но выросли в Царстве Польском: Каляев был сын варшавского околоточного над­зирателя, Татаров — сын настоятеля православной церкви на Медо­вой улице в Варшаве, Савинков — сын варшавского мирового судьи. Большинство же русских студентов Варшавского университета в то время, когда в нем учился Федор Васильевич, состояло из более или менее сознательных русских патриотов. Они не увлекались ни интер­национальным марксизмом, ни отечественным народничеством. Они не участвовали в столь типичной для коренной русской интеллиген­ции борьбе т.н.

тий к учебным проблемам. По окончании курса большинство из них поступало на службу по судебному ведомству, причем многие из них честным и беспристрастным исполнением судейского долга заслу­жили характеристику, представлявшую максимум того положения, что можно было услышать по адресу русского служилого человека из тогдашних польских уст: «порядочный человек, хотя и москаль».

Вступив в такую академическую среду, Федор Васильевич с пер­вого же курса выделялся не только как блестящий студент, отлично выполнявший свои учебные обязанности, но и как подававший боль­шие надежды начинающий ученый. Он стал ближайшим учеником Ф.И. Леонтовича. И когда его учителем была предложена для соис­кания медали тема о памятниках магдебургского права, он не огра­ничился ученической компиляцией источников, а произвел самостоя­тельное исследование. Вопреки мнению В.Б. Антоновича он доказал, что магдебургское гражданское, уголовное и процессуальное право действительно применялось в западнорусских городах. Кроме того, он выяснил значение внеакадемической «популярной литературы» в истории западнорусского правообразования по аналогии с исследова­нием Штинтцига, относившимся к праву Германии. Его работа была награждена золотою медалью и напечатана в 1897 г. под заглавием: «Обзор памятников магдебургского права западнорусских городов литовской эпохи».

В 1896 г. Федор Васильевич окончил курс со званием кандидата прав и тогда же, по представлению Ф.И. Леонтовича, был остав­лен при университете для подготовки к магистрантскому экзамену.

В 1889 г. он получил в Варшавском университете доцентуру по кафедре энциклопедии права. В своей вступительной лекции, напе­чатанной в том же году и озаглавленной «Интерес и нравственный долг в праве», он противопоставил утилитаристической теории

Иеринга учение идеализма и проявил известную симпатию к идеям Л.И. Петражицкого. В 1901 г. он женился на М.Н. Стефании, предки которой были обрусевшими выходцами из Далмации. В ее лице он нашел верного друга и образцовую мать. Будучи доцентом, Федор Васильевич занимался еще преподаванием русской истории в част­ной гимназии Хржановского, где в числе его учеников были историк Гандельсман и несколько других польских ученых. Кроме того, для пополнения семейного бюджета, он помещал популярные статьи в «Варшавском вестнике». В то же время он неутомимо продолжал свою ученую работу. Плодом ее явилось несколько статей: «Срав­нительное правоведение в конце XIX века» (1902); «Феодализм в России» (1902), где, в отличие от Ф.Ф. Зигеля, отрицавшего феода­лизм вообще у славян, молодой ученый приветствует исследование Н.П. Павлова-Сильванского о русском феодализме; «Государственная практика и канцелярская наука в XVIII веке в Германии», где в связи с одною из любимых мыслей автора о большом влиянии на образова­ние доконституционного публичного права незаметной, казалось бы, работы всевозможных клерков, дьяков, приказных и т.д., дается кар­тина той немецкой бюрократической среды, в которой в XVIII веке могло возникнуть изречение: nosse stylum Curiae saepe valet plus, quam tota scientia juris; критический разбор книги Деландра, который в 1902 г. провозгласил кризис государствоведения и его метода; нако­нец, «Политическая доктрина в наказе императрицы Екатерины II» (1904). Эта последняя работа вызвала большой интерес в научных кругах. Автор показал, как Екатерина II заменила учение Монтескье о сословной монархии, ограниченной дворянскими вольностями, учением Бильфельда о т.н. полицейском государстве. Кроме того, Федор Васильевич готовил свою магистерскую диссертацию. Чтобы закончить подготовку материалов для нее, он летом 1902 г. появился в Гейдельберге с женой и шестинедельным ребенком, что вызвало немалую сенсацию в местных университетских кругах.

В 1903 г. после выхода в отставку Ф.И. Леонтовича Федор Васи­льевич перешел на кафедру истории русского права. Но он и впо­следствии несколько раз преподавал энциклопедию права. Посему в большинстве его научных трудов сказывается и личная, и реальная уния теории и истории права. В 1904 г. вышла монография Федора Васильевича «Юридический метод в государственной науке. Очерк развития его в Германии». В отличие от большинства тогдашних рус­ских государствоведов, догматически усвоивших формальную мето­

дологию Гербера и Дабанда, он заинтересовался ее происхождением. При этом, пользуясь приемом, который он применял в прежних своих работах, он шел не дедуктивно, от теории к практике, а, напротив, индуктивно, от практики к теории. А именно: он исследовал влияние юриспруденции Рейхскаммергерихта на доктрину немецкого госу­дарственного права. Исследование заканчивается Гербером, т.е. там, где начинается догматика XIX века. Оно, несомненно, доставило бы двадцатидевятилетнему автору почетное имя в западной, особенно немецкой литературе, если бы не было издано на языке, к которому и доныне применяется изречение rossica non leguntur. После публич­ной защиты этой монографии Петербургский университет присудил автору ученую степень магистра.

Вскоре после этого Федор Васильевич был избран профессором Демидовского лицея в Ярославле. Он попадает в новую, чисто вели­корусскую бытовую среду. И он ближе знакомится с документами московской истории, что сказывается на его исследовании об актах Угличской провинциальной канцелярии. Для того чтобы иметь воз­можность исследовать по первоисточникам северные рецепции в Петровском законодательстве, он приступил к изучению шведского языка. Вместе с тем он продолжает и свои исследования по истории науки о юридическом строе России и других стран, а также по самой истории этого строя. Плодом этой работы был ряд статей: о проис­хождении юридической школы немецких государствоведов (1905), об историческом и методологическом взаимоотношении истории, догмы и политики права, об ученых трудах по истории государствен­ного строя Польши, о работах проф. Поповилиева, С.А. Котлярев- ского, Боригака, Ф.И. Леонтовича, С.А. Корфа. Особого внимания заслуживают два исследования, относящиеся к этому периоду. Одно «Лейбниц и т.н. внешняя история права» вышла в 1906 г. по-русски и по-немецки (в Zeitschrift der Savigny-Stittung). Автор доказывает, что уже у Лейбница внешняя история права разумеется не в смысле хро­нологического перечисления источников права, а в социологическом смысле изучения права в связи с общественною средою, с тем, что впоследствии Иеринг назвал die juristische Aussenwelt. Другое иссле­дование: «Норманнская теория в истории русского права» (1909) подвергает трезвому критическому рассмотрению стремление исто­риков видеть в германских учреждениях идеал и первоисточник оте­чественных установлений. Вместе с тем Федор Васильевич готовит большую монографию о происхождении доктрины публичного права в старорежимной Франции. Для ее завершения он получает годичную

командировку за границу и появляется с семьей в Париже, где прово­дит целые дни в Национальной, Женевьевской и других библиотеках.

В 1908 г. Федор Васильевич был избран профессором Юрьевского университета в качестве преемника проф. М.А. Дьяконова. Таким образом, он вторично попадает в окраинный университет, на этот раз русско-немецкий, среди коренного эстонского населения. Здесь, где когда-то работали Эверс и Рейц, он сближается с историком средне­векового международного права В.Э. Грабарем.

Относительная близость Юрьева к Петербургу имела послед­ствием то, что целый ряд юрьевских профессоров входили в состав преподавателей столичных учебных заведений. Такова же была судьба и покойного Федора Васильевича. Он регулярно ездил в Петербург для преподавания энциклопедического права на Высших Бестужев­ских женских курсах и истории русского права одному из сыновей великого князя Константина Константиновича. Когда в 1911 г., бла­годаря увольнению Л.И. Петражицкого, освободилась кафедра энци­клопедии права в Петербургском университете, тогдашний министр народного просвещения Л.А. Кассо предложил Федору Васильевичу занять ее по назначению. Но он отказался, ссылаясь на предстояв­шее свое избрание факультетом. Министр единогласного избрания не утвердил.

В 1917 г. Федор Васильевич выпустил учебник энциклопедии права, вышедший вторым изданием в эмиграции, в 1923 г. Эта объеми­стая книга существенно отличается от обычных русских руководств по энциклопедии права тем, что вместо эклектического обозрения основных понятий догматической юриспруденции она, согласно фор­мулировке самого автора, дает «обобщенное в пределах правоведе­ния знание», которое «рассматривает право как явление социальное, в связи с другими сторонами общественной жизни». В отличие от Н.М. Коркунова, который дал своим лекциям по общей теории права социально-психологическое обоснование, предвосхищающее уче­ние Дюги об общественной «междузависимости», Федор Василье­вич дает своему курсу историческое обоснование. Но при этом он остается настоящим юристом. И посему при всем своем недоверии к метафизике, он не растворяет нормативной и императивной функ­ции права в его индикативной феноменологии. Так же, как Гирке и П.И. Новгородцев, он отмечает живучесть идеи естественного права как регулятива правообразования. В 1923 г. энциклопедия вышла в переводе на сербский язык.

17 6 | АКТУАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

В 1917 г. Федор Васильевич получает кафедру в Петроградском университете. Но, благодаря наступлению грозных событий, ему не довелось развернуть в нем мирную и свободную академическую работу. И его peregrination academica получила характер скитальче­ства. Вместе с рядом других столичных ученых ему пришлось бежать на юг. Здесь он уклонился от предложенного ему поста министра в гетманском правительстве. Зато он приял звание члена Украинской академии наук, возглавлявшейся тогда В.И. Вернадским. И он дея­тельно участвовал в попытках сохранить или наладить настоящую академическую работу в Киеве, Полтаве, Харькове, Екатеринославле и Симферополе. После крушения Белого движения он без колебаний предпочел горечь изгнания рабскому прозябанию под игом больше­виков или раболепному прислуживанию им. В 1920 г. Федор Васи­льевич эмигрирует с семьей из России. За рубежом ему представи­лась возможность получить кафедру в Варшаве, Софии и Белграде. Он предпочел Белград. Здесь наконец кончились его академические странствия. В течение 16 лет, до смерти, он оставался профессором Белградского университета на пустовавшей до него в течение 17 лет кафедре истории права славянских народов. За это время он проявил совершенно исключительную научную производительность. Кроме множества сравнительно мелких монографий на разных языках по теории и истории права и 34 чрезвычайно ценных обзоров новейшей литературы по истории права славянских народов, он прославил кафе­дру выдержавшим два издания «Введением в историю права славян» (1923, 1933) на сербском языке, трехтомной «Историей сербского права в державе Неманей» (1931—1935) тоже на сербском языке, ака­демической речью «Законодательство Карла IV и Стефания Душана», написанной им по предложению председателя Научного общества во Львове П. Домбковского на польском языке — «Историей русского государственного устройства» (1928) и изданным в Харбине анали­зом «Элементов основных законов в Уложении Царя Алексея Михай­ловича» (1928). Внешним выражением признания его ученых заслуг было звание члена трех академий и председателя Русского научного института в Белграде.

Одновременно с напряженной ученой и учебной работой жизнь Федора Васильевича в эмиграции была занята деятельным участием в русской академической и общественной жизни и чрезвычайно усердным, в ущерб собственному здоровью, хождением по чужим делам. Сверх того, он оказал ценные услуги разным югославянским и общеславянским культурным начинаниям, за что был избран членом-

корреспондентом Славянского института в Праге, членом Львовского научного общества и почетным членом Матицы Сербской.

В мае 1935 г. Федор Васильевич без всякой рекламы, скромно, в семейном кругу отпраздновал шестидесятилетие своей жизни. Лето он провел в Болгарии, изучая новейшие труды по истории болгар­ского права. Вернувшись в Белград, он стал подготовлять новые исследования: по истории сербского права в XIX столетии, о сослов­ной монархии. Он заинтересовался сведениями о семейной задруге в новооткрытых отрывках Гая. И на практических занятиях со студен­тами 22 января 1936 г. он им сообщил, что готовит соответственное исследование. А на следующий день утром его не стало. Он оставил в рукописи монографию о Законнике Стефана Душана, краткий учеб­ник истории права славянских народов, начало статьи о русском пра­вовом строе для новой итальянской энциклопедии и, к сожалению, не доведенные до конца семейные и личные воспоминания.

II

Такова была жизнь покойного. Очевидно, что эта жизнь не была только биологическим процессом на физико-химической основе. Это было сознательное и упорное выполнение некоторого призвания. Федор Васильевич был призван стать настоящим профессором.

Что такое профессор? Прежде всего, это профессионал знания. Это значит, что он призван к выполнению долга: учиться, исследо­вать и учить. Настоящий профессор всегда и непрерывно учится. Он не может себе позволить роскошь лени, этой, по выражению Бора­тынского, «ржавчины ума». Никакие ученые патенты, никакие маги­стерские докторские степени, никакие еще более высокие академи­ческие звания не насыщают действительно алчущих и жаждущих истины. Какую бы массу фактов они ни нагромождали, они слишком хорошо сознают, что это только капля в море бытия, в котором, как понимали уже схоластики, каждый индивид неисчерпаем. Какими бы теориями подлинные ученые ни объясняли смысл фактов, они всегда сознают, насколько эти объяснения субъективны, относительны и далеки от того объективного и абсолютного понимания, которое и является настоящим идеалом науки. Они видят только начало новых и еще более трудных вопросов там, где невежды или дилетанты с торжеством находят легкий и окончательный ответ, так что недаром Платон заметил: «то-то и тяжко в невежестве, что невежда кажется себе достаточным, а потому, не думая, что нуждается, он и не желает

того, в чем нуждается» (Пир 204 А). Всякий настоящий профессор отлично знает, что наше знание, каким бы оно обширно ни было, это какое-то вечное imperfectum и что посему прав был Николай Кузан- ский, говоривший о всякой учености: docta ignorantia.

И вот, покойный Федор Васильевич в высочайшей степени являл тип всегда учащегося профессора. Его жажда знаний была неуто­лима. И он непрерывно расширял свою эрудицию. Его первоначаль­ной и основной специальностью была, собственно говоря, только история русского права. Но он не мыслил ее вне связи не только с литовским правом, но также и с правом других славянских народов. Сверх того он связывал историю с теорией. Все это открывало перед ним такие перспективы, которых не хватает большинству и русских, и славянских, и западноевропейских историков права. Можно смело утверждать, что Федор Васильевич стал исключительным по широте горизонта историком права в европейском ученом мире. В этом отно­шении он превзошел М.М. Ковалевского, тем более что он обладал несравненно более строгой научной дисциплиной. Но этот успех был им достигнут ценою упорного, никогда не прекращающегося труда. Он хорошо сознавал, что в настоящей научной работе ничто не дается даром или чужим трудом. И вступая в седьмой десяток своей жизни, он мог сказать вместе с древним мыслителем: «Стареем, но по-прежнему учимся...»

Настоящий профессор не только пассивно учится, но и активно исследует. Он не довольствуется только тем, что становится храните­лем и, так сказать, аккумулятором знаний. Он еще их приумножает. Он исследует. И если он настоящий исследователь, он не ограничива­ется тем, что себе присваивает ум чужой и подбирает материалы для подтверждения ходячих теорий. Он ставит собственные проблемы и переживает не только радости, но и муки творчества. Он непрерывно занят, почти одержим своими проблемами. И тогда для него недей­ствительны никакие восьмичасовые или еще более короткие рабочие дни, ибо его труд нередко продолжается не только весь день, но еще является и молчаливым спутником ночи. Тогда вся его методоло­гия сводится к тому, что он, как объяснял еще Ньютон, непрерывно думает. А это дело нелегкое: недаром Гете заметил: denken ist schwer, handeln ist leicht.

Таков был и Федор Васильевич. Благодарный ученик Зигеля, Леонтовича и Блока, он уже на школьной скамье все же отказывался только jurare in verba magistri и шел собственным путем. Он жил не

чужими мыслями, а своими собственными. Вместо того чтобы вме­сте с большинством русских государственников конца XIX и начала XX века догматически усвоить немецкую формальную доктрину и автоматически подводить под нее русский материал, он подверг кри­тическому исследованию эту доктрину как таковую. В истории права, изобилующей готовыми или модными построениями, он не прини­мал их слепо на веру, а критически проверял и нередко опровергал, обращаясь к другим источникам. Специалистам хорошо известно, как много нового и освежающего, благодаря этому, было внесено им в историю права, особенно у славян. В речи, обращенной к Федору Васильевичу по случаю принятия его в действительные члены Серб­ской королевской академии, президент академии Богдан Гаврилович заявил: «Ваши исследования в области славянского права, русского, польского и сербского, известны всему миру... Можно сказать, что теперь взятая с юридической стороны наша средневековая жизнь так же изучена, как и правовая жизнь западного Средневековья».

Одним из последних исследовательских начинаний Федора Васи­льевича был критический пересмотр ходячего учения о первобытном коммунизме.

Настоящий профессор не только учится и исследует. Он еще и учит. Это нелегкое призвание. Недаром у польских евреев существует проклятие: «чтобы тебе всю жизнь учить чужих детей». Это призва­ние дается не всем. Шопенгауэр после первых же лекций оказался несостоятельным педагогом; и этим в значительной степени объ­ясняется его ненависть к «профессорам». Гельмгольц чрезвычайно тяготился преподаванием. Вместе с тем это очень ответственное при­звание. Всем народам, к сожалению, слишком хорошо знаком тип недостойного учителя или лжеучителя, дающего малым сим вместо хлеба камень, хуже того, отраву, или пайдократически угождающего буйной молодежи вместо того, чтобы помочь ей в трудном восхожде­нии от низменностей самодовольного невежества на высоты вдумчи­вого разумения. И вот покойный Федор Васильевич был настоящий педагог, учитель по призванию. У него была неодолимая потребность сеять знания и делиться проблемами. Он любил и умел учить и объ­яснять. Его лекции и практические занятия не были отбыванием скучной и надоевшей повинности, а живым делом, в которое он вкла­дывал всю свою душу. Это понимали и ценили студенты. Те же моло­дые ученые разных национальностей, которые имели счастье поль­зоваться его драгоценными советами и указаниями, хорошо знают,

как он был отечески отзывчив к ним и как он радовался всякому их успеху, всемерно стараясь содействовать также и их успеху в жизни.

Таким образом, покойный Федор Васильевич образцово выпол­нял профессиональный долг профессора и дал живое подтвержде­ние тому, что профессия это не профит и что немцы недаром име­нуют всякую профессию призванием Beruf. Но слово «профессор» означает еще и нечто гораздо более значительное. Оно происходит от profiteor, что значит «исповедаю». Посему всякий настоящий про­фессор — это не только ученый, но еще и исповедник. Он исповедует объективную истину и свое субъективное мировоззрение.

Он исповедует истину и свидетельствует о ней. Это значит, что никакие вненаучные соображения, политические или социальные, не привносятся им в науку и преподавание. Для него обязательно Бэко- ново предостережение против сотворения кумиров. Он не спраши­вает: quid est demonstrandum? Он спрашивает: quid est inquirendum? И он предоставляет поэтам предпочитать тьме низких истин нас возвышающий обман. Он это делает тем охотнее, что знает о суще­ствовании не только низких, но и высоких истин, открывающихся на настоящих вершинах разумения. И вот покойный не только вполне отчетливо и убежденно сознавал долг служения истине, но еще испо­ведовал и проповедовал его, и притом не только словом, но и делом. Интенциональная и тенденциозная, мифотворящая и мифоприемлю- щая наука была ему органически противна. К нему не применимо замечание Грановского, что занятие русской историею портит уче­ных. Всяким предвзятым оценкам он противопоставлял исследова­ние источников и сравнительный метод. Славянофильская идеализа­ция отечественной истории, западническое преклонение перед чуже­родными установлениями, евразийство с его предвзятой «ставкою на мусульманский восток», высокомерное отношение к «низкой» Визан­тийской империи (bas Empire), взгляд на ее как-никак тысячелетнюю историю как на гниение, так же как и некритическое восхищение всем, что идет от Византии, марксизм с его подведением историче­ского процесса под заранее заготовленные схемы — все это казалось ему посягательством на истину с заранее обдуманным намерением. И из многочисленных теоретических направлений или «измов» он в объективной науке как историк допускал только историзм, т.е. после­довательное применение исторического метода, а в своем субъектив­ном мировоззрении примкнул к тому идеализму, который Лейбниц назвал вечной философией, perennis philosophia.

У покойного было мировоззрение. Это значит, что он не ограни­чил свою жизнь ученым кругом. Он не был к добру и злу постыдно равнодушен и не принадлежал к типу аморальных профессоров. Его идеалом не был ни теплый и ни холодный ангел Лаодикийской церкви. И он не отмахивался от т.н. проклятых вопросов вечности и современности, подобно Кунцию, недоумевавшему: quid hoc ad edictum praetoris? Он жил не только головою, но и сердцем. Кроме знания у него была и вера. И пафос веры поддерживал его научный эрос. Он так же отчетливо сознавал свою веру, как и свое знание. И он ее исповедовал так же открыто и убежденно, как и выводы своих научных исканий.

Его мировоззрение было проникнуто тремя мотивами: всерос­сийским патриотизмом, разумным славянолюбием и преданностью христианству.

Покойный принадлежал России не только этнически, но и этиче­ски. Уже с раннего детства он был русским по убеждению. Таковым он оставался до конца своих дней. В 1920 г. он покидал Россию не со злорадством, подобно Печорину, восклицавшему: «как сладостно отчизну ненавидеть и ждать ее уничтожения», не с равнодушием, согласно формуле «ubi bene, ibi patria» или «ubi libertas, ibi patria», a c горестным чувством разлуки, быть может, навсегда. К большевикам он относился не с откровенным соглашательством и не с прикровен- ным полусоглашательством, а с безоговорочной непримиримостью. Т.н. советский строй он понимал как враждебный России и ее исто­рическому призванию, внутренний фронт, созданный Третьим интер­националом и неизменно поддерживаемый извне.

Ф.В. Тарановскому был чужд односторонний областной или этни­ческий патриотизм, принимающий partem pro toto и посему, напри­мер, знающий и признающий только великоросскую или малорус­скую стихию и пренебрегающий теми сынами отечества, которых дает России «всякий сущий в ней язык». Его патриотизм был все­российский, имперский. Он был не за страх, а за совесть, не как раб неверный и лукавый, а как верный гражданин привязан к Российской империи. И посему, далеко не всегда одобряя правительственные мероприятия, он относился крайне отрицательно ко всем попыткам подорвать русскую государственность. Он осуждал и славянофилов за то, что они, хотя и дружелюбно, но все же принципиально отде­ляли народ от власти, и анархизм Толстого, и т.н. революционную общественность.

Будучи сам настоящим европейцем, покойный не презирал земли родной. Ему было конгениально заявление «Наказа» Екатерины II о том, что Россия — это держава европейская. И посему ему были оди­наково чужды и беспочвенное чужебесие и доморощенная кичливость. Он отвергал евразийство как искажение одной из европейских культур.

Покойный и в своем патриотизме оставался историком. Он при­менял к своему отечеству выражение Лейбница, что настоящее не только чревато будущим, но и обременено прошлым, а также мысль Конта о власти мертвых над живыми. И посему ему был органически противен нигилизм, отметающий наследие прежде почивших отцов и братий. Он полностью разделял мнение Пушкина, что «неуваже­ние к предкам есть первый признак дикости», что «только дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим». Долг правдивости побуждал его не закрывать глаза на разные ошибки прошлого. Но это отнюдь не мешало ему весьма высоко ценить прошлое русской культуры и русской государ­ственности. Сердце патриота было в добром согласии с умом ученого. И чувство подкреплялось строго обоснованным знанием. В процессе становления творимой России покойный выделял и тщательно изу­чал христианские основы русской культуры и государственности, неуклонное проникновение государственного устройства и управле­ния началом законности и постепенное раскрепощение, переход от неподвижного крепостного устава, требовавшего всеобщего служе­ния, к личной и общественной эмансипации с последовавшим при­влечением всего населения Империи к свободному соработанию государству путем местного и центрального представительства. Это подлинное освободительное движение покойный решительно проти­вопоставлял революционным судорогам того, что у нас обыкновенно считалось освободительным движением и что привело наше отече­ство к беспримерному порабощению. Вооруженный не только чув­ством, но и огромными знаниями, Федор Васильевич убежденно и убедительно опровергал утверждения обманщиков или обманутых, что у России будто бы до октября 1917 года вообще не было исто­рии или если и была, то только такая, которая будто бы неизбежно вела к господству Третьего интернационала. Свое понимание фило­софии русской истории Федор Васильевич изложил в замечательной, небольшой по объему, но обильно насыщенной содержанием речи «Государственная культура России», которая появилась из печати на русском (1925) и сербском (1926) языках. Здесь во имя строгой науки разоблачается злостная легенда о т.н. царизме, вызванная ненавистью

к христианскому характеру Русского государства. Федор Васильевич убедительно доказывает, что, прежде всего, историческое развитие русской государственности «вполне укладывается в рамки полити­ческой эволюции европейской культуры». «Она последовательно проходила следующие стадии развития: монархии первобытного народного государства (Volksstaat), монархии вотчинной (мопагсЫе seigneuriale), монархии сословной (der monarchische Standestaat), монархии бюрократической (der monarchische Beamtenstaat) и монар­хии конституционной». Русское государство выполнило огромную цивилизационную работу и создало pacem Rossicam, ту новую ана­логию pacis Romanae. «На всем протяжении своего исторического развития русская государственность сохраняла самоуправление кре­стьян и последовательно насаждала самоуправление сословное и всесословное». Т.н. царизм «не знал ни преторьянцев, ни янычар». За исключением нескольких ошибок, важнейшей из которых было русское «участие в уничтожении государственной самостоятельно­сти Польши», «направление нашей нынешней политики было непо­стыдное и доблестное». Указав внешние и внутренние затруднения и жертвы, выпавшие на долю России, и объяснив, почему и как она рас­шаталась, Федор Васильевич заканчивает так: «беспамятство и бес­чинство тяжко больного народа было использовано вражьей силой Третьего интернационала. Внутрь самого государства внедрился вражеский фронт и стал на пути развития и самой жизни русского народа. И народ должен одолеть этот третий по историческому счету фронт так же, как ранее отстаивал себя, свою независимость, свободу и самобытность против двух фронтов — восточного и западного».

В оказавшейся последней речи, произнесенной по случаю Дня русской культуры в 1935 г., Федор Васильевич в пророческом, почти апокалиптическом тоне предостерегал от соблазна смешения этого внутреннего, вражеского фронта с подлинной Россией: «Россия только там, где русский дух, где Русью пахнет. А от суррогата России, которым нас хотят прельстить, пахнет серой».

Таков был патриотизм покойного. Этим определялось положение, занятое им в русской эмиграции. Он всюду, где только мог, испове­довал и проповедовал свое непримиримое отношение к Третьему интернационалу. Он относился с подобающим уважением к обще­воинскому союзу, как символу той борьбы за освобождение России, вне которой мы, эмигранты, не имеем права притязать на уважение к

нам. Он поддерживал Русский Сокол и Национальный союз нового поколения, как организации, которые ставят себе задачей телесную и духовную подготовку верных и сознательных сынов неумирающей России. Своим авторитетом почетного члена он укреплял в союзе русских писателей и журналистов волю к изобличению творимого Третьим интернационалом обмана и насилия. Он возглавлял Белград­ский комитет по устройству Дня русской культуры. И, наконец, он деятельно участвовал в организации русской академической работы за рубежом и в заботах об эмигрантской молодежи. Но он решительно уклонялся от эмигрантского политиканства со взаимными обвинени­ями в ответственности за постигшую наше отечество беду, мелким местничеством, неуместным препирательством из-за проблематиче­ских подробностей будущего строя России и прочим кипением ума в действии пустом.

Всероссийский имперский патриотизм покойного сочетался с разумным славянолюбием. Он сознавал себя не только русским, но и славянином, которому ничто славянское не чуждо. Его радовало то, что в его семье и по отцу, и по матери, и по жене смешались именно славянские стихии. Он изумлялся нигилизму тех славян, которые отрицают славянство и отрекаются от него, воображая, что именно благодаря этому они оказываются особенно передовыми. Изумлялся тем более, что немцы, до войны презиравшие славян и видевшие в них, по выражению Шлецера, боковые народы (Nebvolkeren) при главных или, по выражению Гегеля, «разбитые варварские обломки», уже во время войны поняли, что это вполне реальная сила, а после нее стали очень считаться с ними и изучать их со свойственным им методическим упорством. Покойному был чужд и аславизм панъев­ропейцев, космополитов или интернационалистов, и антиславизм русских евразийцев или болгарских туранофилов, и псевдославизм тех, кто принимает или выдает псевдонимных деятелей интерна­ционала за апостолов славянской взаимности. Его идеалом была не изоляция отдельных славянских народов и не субординация одних славян другим, а их братская координация, рекомендуемая мудрою поговоркою: ко nehe брата за брата, taj he tyhHH∏a за господара. Осо­бенно близко к сердцу он принимал русско-польские отношения. Он считал и возможными, и необходимыми основанные на взаимном

уважении и общности многих интересов мирные и добрососедские отношения между Россией и Польшей. И в меру своих возможностей он помогал смягчению лежавших на пути к этому обоюдных недо­разумений. Он питал большую симпатию к Мацеевскому не только как одному из основоположников сравнительной истории славянских народов, и притом в связи с общеевропейской правовой историей, но также и как убежденному стороннику русско-польского сближения. И на четвертом академическом съезде в Белграде он провозгласил: «Назад к Мацеевскому». Отрицательный результат произведенной в 1930 г. журналом Ruch Slowianski анкеты по вопросу: существует ли еще славянская взаимность, нисколько его не обескуражил. Единство славянства он считал бесспорным фактом, подлежащим принципи­альному закреплению. И он решительно отвергал сведение этого единства только к Западной Славии (Slavia Occidentalis), враждебной восточному славянству, равнодушной к южному и бесплодно тратя­щей свои силы в соревновании между Варшавой и Прагой из-за про­блематической культурной гегемонии. Отвергал тем убежденнее, что включал всех славян в общеевропейскую цивилизацию. Формулой славянолюбия покойного была славянская взаимность с уважением к особенностям каждого славянского народа и племени и с полным признанием европейского положения и призвания славянства. Такое понимание возводилось им к Гердеру, не мыслившему человечества без славянства и, по выражению Гейне, представлявшему себе чело­вечество как арфу, струнами которой являются отдельные народы, созвучно создающие мировую гармонию. И покойный с особенным удовлетворением подчеркивал, что «немецкий мыслитель, который первый заговорил о культурной самобытности славян, Гердер жил и действовал под мощною сенью русского двуглавого орла».

Славянолюбие покойного было тем внушительнее, что по тради­ции, шедшей еще от летописца Нестора, оно сочеталось с основатель­ным славяноведением. Федор Васильевич владел всеми славянскими языками, свободно писал по-сербски и по-польски и пользовался авторитетом одного из лучших знатоков правовой истории славян. Но подобно тому, как его не испортило занятие русской историей, не испортило его и занятие историей славянства. Его любовь к славян­ству была не слепая, а разумная. Он изобличал столь частую у сла­вяноведов тенденциозность, романтическую идеализацию прошлого,

перенесение в науку тех распрей, которые составляют проклятие сла­вянских народов и по поводу которых злорадствовал уже император Маврикий. В книге бытия славянских народов он читал не мечты, а действительность. И в этой действительности он исследовал духов­ную, социальную и материальную культуру славян. При этом он при­давал существенное значение влиянию разделенного на восточное и западное христианства.

Это было тем естественнее, что Федор Васильевич был убежден­ный христианин. Его метафизической ориентацией не был ни нату­рализм, энтропически сводящий все высокое к низкому, а низкое к наинизшему и порабощающий человека косной, не ведающей, что творить, природе, ни «гуманитаризм», для которого «человек» зву­чит гордо, ибо он почитается самодостаточным абсолютом, альфою и омегою бытия. Для нашей феноменологии и деонтологии он не нахо­дил никакого онтологического основания помимо сверхприродного и сверхчеловеческого Божества. И посему при всех заботах и тревогах, которыми изобиловала его жизнь, особенно в последние, по выраже­нию Блока, «испепеляющие» годы, он был «крепок верой в Бога сил». Ему была глубоко чужда не только нигилистическая арелигиозность во всех ее проявлениях, как цинических, так и меланхолических, но и та субъективная религиозность, которая или признает сущего Бога лишь постольку, поскольку это ей угодно, или просто творит Бога по собственному образу и подобию в духе горделивой формулы Лео­польда Циглера «fiat Deus», т.е. в вольном переводе на языке Писания: «рече безумец в сердце своем — да будет Бог». Религиозность покой­ного была объективная, т.е. связанная с Писанием и с Преданием, и с космосом, и с этосом. Оставаясь настоящим историком не только в науке, но и в метафизике, Федор Васильевич никак не мог отойти в сторону от христианства, о котором даже Гейне писал, что самое его распространение есть уже величайшее чудо. И он откровенно и твердо исповедовал свою веру. Памятуя евангельское предупреж­дение «без Мене не можете сотворити ничегоже», он изобличал и антихристианство Третьего интернационала, возомнившего, что все возможно против Бога, и ахристианство гуманистов, воображающих, что все возможно без Бога.

Он уважал все христианские вероисповедания. Родное же право­славие он глубоко ценил как здравую и здоровую религию, дающую людям духовное и телесное равновесие. И посему он сторонился

от болезненной религиозной экзальтации и аффектации, в которую впали иные эмигранты.

Вера поддерживала и возносила, или, как теперь стали говорить, «сублимировала» глубоко коренившееся в душе покойного чувство долга. Она же ему давала силы переносить всякие личные и публич­ные невзгоды. И она же освободила его от страха смерти. Отнюдь не пренебрегая даром жизни, которая им понималась совсем не как дар напрасный, дар случайный, он спокойно ожидал христианской кон­чины живота своего, памятуя, что христианская формула завершения жизни это не нигилистическое уничтожение и не языческое окоче­невшее бессмертие, а воскресение, или динамическое преображение, «иного жития вечного начало».

Нам более или менее известны физические причины прекраще­ния жизнедеятельности тела покойного Федора Васильевича. Но нам неведомы метафизические причины, по которым его духовная деятель­ность среди нас должна была пресечься именно тогда, когда он еще был полон энергии. Однако, если мы разделяем его веру, что оконча­тельный смысл всего происходящего превышает наше разумение, но в конечном итоге так же благ, как и Бог, в руках которого находится судьба каждого из нас, то мы не смеем роптать. И нам остается только преклоняться перед неисповедимыми путями Провидения, заботясь о том, чтобы свеча не угасла и чтобы усопшему была сохранена вечная память также и в пределах земного плана человеческой жизни.