ГЛАВА 2. БЕЛГРАДСКИЙ КРУГ РУССКИХ ИСТОРИКОВ

«Прага, Белград, Париж — главные центры, оказавшие наи­большее влияние на международную историографию...» — писал В.Т. Пашуто русскому ученому, академику Македонской АН В. Мошину 14 января 1970 г., собирая материал для неоконченной книги о развитии русской исторической науки в условиях вынуж­денной эмиграции.

В этом перечне городов нет Варшавы, хотя традиционно здесь, вокруг Варшавского университета, объединялись силы русской про­фессуры, и славистика в ряду их интересов занимала почетное место. Однако в силу политической обстановки в Польше в 20—30-е гг. Вар­шава не только не стала центром притяжения русских ученых-эмигран­тов, но и утратила практически все русские интеллектуальные кадры. Многие из профессоров и доцентов Варшавского университета уехали в европейские центры — больше всего в Прагу, Братиславу, а также в Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев (позднее Югославия),

где новым центром русской эмигрантской науки стал Белград. В числе тесно связанных с Польшей русских историков, завершивших свой творческий путь в Югославии, прежде всего следует назвать имена Ф.В. Тарановского, А.Л. Погодина и А.В. Соловьева.

Существенно важно, что Белград стоит на втором месте, вслед за Прагой, опережая Париж и другие центры русской диаспоры — Бер­лин, Софию, Харбин. Такое положение Белграда в научных кругах в двадцатые—тридцатые годы определялось рядом факторов, на кото­рых мы и остановимся подробнее.

Но прежде представляется целесообразным несколько слов ска­зать о состоянии исторической науки в целом. В эмиграции оказалась большая часть профессуры и академических ученых-гуманитариев, уже в силу своей идейной принадлежности не способная ужиться с новыми хозяевами России. Некоторая часть, в первую очередь раз­деляющая основные постулаты истмата, осталась на родине. Для начала двадцатых годов было характерным отношение к своему пре­быванию вне пределов отечества как к кратковременному периоду, который следует максимально рационально использовать.

В истории исторической науки в эмиграции принято выделять несколько периодов: первый — двадцатые годы (до 1929-го, когда вследствие экономического кризиса резко сократились ассигнования на науку и понизился жизненный уровень самих ученых, вынуж­денных искать другого трудоустройства), второй — тридцатые годы вплоть до начала Второй мировой войны, которая положила есте­ственный предел существованию научных центров русской диаспоры в странах Восточной Европы, и третий — послевоенный период, зна­менующийся качественно новыми процессами: «третьей волной»

эмиграции, перемещением научных и культурных центров из Европы в США и пр.

В поле нашего внимания находятся русские ученые, оказавшиеся на Балканах сразу после эвакуации из России и осевшие там на дли­тельное время, принявшие активное участие в научной жизни русского общества, постепенно включавшиеся в научную жизнь Королевства Югославия и, шире, в общеевропейскую историческую науку.

Белград оказался одним из ведущих центров научной жизни благо­даря нескольким обстоятельствам. Королевство СХС — молодое сла­вянское государство, родившееся в горниле Первой мировой войны на развалинах Австро-Венгерской империи и объединившее южно­славянские народы под властью династии Карагеоргиевичей, — при­няло несколько мощных волн русской эмиграции.

По многим причинам Югославия была привлекательна для рус­ских. Во-первых, исключительным было отношение Короля Алек­сандра и правительства к нуждам русских беженцев: не только не ограничивался въезд русских, но и выдавались специальные посо­бия, решались проблемы с работой и жильем.

В Югославии существовало в эти годы три университета с филиа­лами в крупнейших городах: Белградский, Загребский и Люблянский. На их кафедрах стали преподавать многие русские специалисты. (К примеру, в Белградском университете преподавало: на философ­ском факультете —19, на юридическом — 6, на богословском — 5, на техническом — 20, на агротехническом — 11, и столько же русских профессоров было на медицинском факультете^[39]).

Сербская Королевская Академия наук после военных потрясений переживала организационный период, и здесь весьма кстати оказался опыт русских ученых.

Несомненно, что центр научной жизни эмиграции находился все же в русских обществах и организациях, поддерживавших связь с

академическими группами и кружками в Праге, Париже, Берлине, Харбине, Ревеле и т.д. Таким образом, можно говорить о существо­вании русской научной среды в двух плоскостях, взаимосвязанных, однако существующих автономно и равнозначимых: о научной среде страны пребывания, в нашем случае — Югославии (публикации, выступления, преподавание и т.д.), и о собственно русской научной среде, формировавшейся вокруг академических групп, семинаров, учебных заведений, охватывавшей всю русскую диаспору. Важно отметить, что в печатных органах издавались труды русских уче­ных вне зависимости от места жительства. Так в «Записках Русского Научного Института» в Белграде публиковались авторы из Праги, Парижа, Софии и др. городов. Ученые, активно работающие в своей области как через первую научную среду, так и через вторую включа­лись в европейский, мировой научный контекст.

Существовали и достаточно тесные связи между научными изда­ниями и организациями русскими и югославскими.

Многие труды, написанные по-русски, были переведены и опу­бликованы на сербо-хорватском языке (к примеру, Алексей Елачич. «Исторща Русщ'е», Белград, 1929, А.Л. Погодин. «Исторща руске книжевности», Белград, 1927, Т. Тарановский. «Историзам». Летопис Матице Српске 1928, кн. 318, св. 3 и др.). Многие стали учебными пособиями для югославских вузов (Спекторский Е.В. «Istorija soci- jalne filozofije» — последнее переиздание 1997 года)^[40].

Многочисленность профессиональных организаций и количество членов говорят о профессиональной структуре русской диаспоры в Югославии. Большинство этих обществ имели и свои печатные органы, и свою программу деятельности. Именно это была та среда, которая формировала интересы и являлась аудиторией русских уче­ных. Здесь велись дискуссии, здесь были свои кумиры. Яркое сви­детельство тому, что ученые-эмигранты высоко ценили возможность поработать и выступить в Белграде, мы находим в переписке Флоров- ского А.В. с другими историками. Так, Шмурло в 1929 г. в ответном письме Флоровскому, хвалебно отзывавшемуся о пребывании в Бел­граде, пишет:

«...Приятно слышать, что Вы говорите о своей аудитории. Сам я собираюсь в Белград в конце года, впрочем, еще надо списаться и окончательно условиться со Е.В. Спекторским. Спасибо за указания насчет книжных сокровищ в Белграде. Это надо принять во внима­ние и воспользоваться случаем посмотреть книги первой половины XIX века.. .»^[41]

Одним из первых было создано общество русских ученых. Орга­низационной работой занимался профессор В.В. Зеньковский, и уже в мае 1920 г. были сформированы центральные органы общества. Председателем был избран Е.В. Спекторский, заместителем Ф.

В 1921 г. была создана русская Академическая группа, которую возглавил профессор Е.В. Аничков. Среди всех научных групп и чис­ленно, и в смысле активности лидировали гуманитарии, при этом не было строгой дифференциации между дисциплинами, многие иссле­дования создавались на стыке наук: права, социологии, истории, литературоведения, истории искусства.

В 1921 г. было создано Русское археологическое общество в Королевстве СХС. Председателем его был избран А.Л. Погодин. В работе общества участвовали: М.А. Георгиевский, С.Р. Минцлов, С.Н. Смирнов, М.Н. Ясинский, А.П. Доброклонский и др. РАО рабо­тало очень продуктивно, его члены участвовали в создании мозаик храма-памятника на Опленце, описывали и перерисовывали фрески старо-сербских монастырей, издавали сборники (Первый сборник — 1927 г., Юбилейный — 1936 г., Третий сборник — 1940 г.).

Многие ученые входили также в состав еще одной, самой много­численной, организации — «Союз русских педагогов в Королевстве СХС», созданной в 1921 г.

Ведущей организацией стал основанный в 1928 г. в Белграде Русский научный институт. Он возник во время проходившего здесь IV съезда русских академических организаций за границей. Задачами Института были: развитие русской научной мысли в русле отече­ственной традиции, создание комплексных исследований, включа­

ющих изучение правовой, общественной, экономической системы, культуры России и не только ее, но и других славянских народов. Ценнейшее, что есть у народа — его культурное наследие, — по мне­нию первого председателя Института проф. Е.В. Спекторского, рус­ские ученые унесли с собой в изгнание, и их главная задача помочь молодежи узнать это наследие, овладеть его ценностями и научиться приумножать национальное достояние в новых столь трудных усло­виях.

С образованием Института научная деятельность получила систем­ную организацию и стала еще более интенсивной.

Назовем здесь только некоторые из прочитанных курсов по истории.

А.А. Кизеветтер. «Московская Русь: государственное и обще­ственное ее устройство» (1929 г.), И.И. Лаппо. «Юго-западная Русь, Литва и Польша в их историческом взаимоотношении (1929,1930 гг.), П.Б. Струве. «Экономическая история России в связи с образованием государства и общим культурным развитием страны» (1928—1929 гг., 1931—1932 гг.), «Социальные и политические идеи и движения в России с 1825 г. по наше время» (1933, 1934 гг.), А.В. Флоровский. «Киевская Русь в связи с проблемой национального единства рус­ского народа» (1929 г.), Е.Ф. Шмурло. «Географические особенности русской территории и их влияние на исторический ход событий в жизни русского народа» (1930 г.), Г.А. Острогорский, преподававший в Белградском университете, читал «Историю византийского иконо­борчества» (1930 г.).

Велись и семинарские занятия, в которых активное участие принимала учащаяся молодежь. Так, профессор А.Л. Погодин вел в 1932—1933 г. семинар по новейшей литературе, Е.В. Спектор- ский по теории публичного права, П.Б. Струве, до 1940 г. живший и работавший в Югославии, вел семинары по вопросам общество­ведения, современного мирового хозяйственного кризиса и др., Федор Тарановский — по вопросам истории русского права до сер. XIII века.

Высочайшую оценку получили издания: «Записки Русского научного института в Белграде» (17 выпусков 1930—1941 гг.) и

«Материалы для библиографии русских научных трудов за рубе­жом» (1920—1930. Вып. 1. Белград, 1931). Вторая часть «Материа­лов», охватывающая период с 1930 по 1940 г., вышла уже во время оккупации в 1941 г., большая часть тиража погибла, однако неко­торое число экземпляров сохранилось, в частности в библиотеках Белграда^[42].

Важно отметить, что работу Института финансировало прави­тельство Югославии. В целом благодаря постоянной материаль­ной поддержке со стороны Короля Александра в двадцатые годы Белград стал в ряде случаев центром культурной и общественной жизни всей русской диаспоры. Так, именно здесь состоялись такие значительные манифестации, как Первый съезд русских писателей и журналистов, IV Конгресс русских академических организаций, гостями и участниками которых был весь цвет русской эмигра­ции. Получившими от Короля Александра высшую государствен­ную награду, орден Св. Саввы, были: П.Б. Струве, А.А. Кизевет- тер, И. Лаппо, Е.Ф. Шмурло, Н.О. Лосский, В.Г. Коренчевский, А.С. Ломшаков и др.

К участникам Конгресса обратился с речью Спекторский, запом­нившейся многим. Размышляя о судьбах русской интеллигенции в изгнании, он провел несколько исторических параллелей: «Когда изгнанные из отечества английские пуритане отправлялись в замор­ские края, они захватили с собой самое драгоценное и самое свя­тое — Библию... Когда Наполеон, окруженный блестящей свитой, на коне въезжал в одни ворота Иены, через другие ворота, пешком ухо­дил Гегель, унося под мышкой рукопись “Феноменологии духа”. Так и русские ученые, с пустыми руками, но с горячим сердцем отправля­лись в изгнание. Они не имели с собой сундуков с ценностями, лишь святой пламень русского духа» (Записки РНИБ № 14, 1939). Первым председателем института стал Е.В. Спекторский.

Русский научный институт был маленькой «русской академией наук», как написал современный сербский исследователь О. Джурич, и он работал в тесном контакте с сербской Королевской Академией наук, в эти годы возглавлявшейся историком и философом Слобода­ном Иовановичем. Секретарем ее был Александр Белич, свободно владевший русским языком, знаток русской культуры и литературы, неизменный помощник во всех русских научных начинаниях. До

постройки «Русского Дома им. Императора Николая II» Институт располагался в здании Сербской академии наук. Стоит напомнить, что 15 русских ученых стали академиками, среди них историки: Ф. Тарановский, Е.В. Спекторский, В.А. Мошин, Г.А. Острогорский.

Каждый из них достоин самостоятельного исследования. Мы в рамках данной статьи попытаемся проследить лишь основные направления интересов русских ученых, выявить некоторые общие для них тенденции.

Ф.В. Тарановский (1875—1936) родился в Польше, умер в Бел­граде, за свою недолгую, но очень продуктивную жизнь был про­фессором Петроградского, Варшавского университетов, затем Бел­градского, академиком Сербской академии наук, членом-корреспон­дентом Болгарской академии и Славянского института в Праге. Это был один из крупнейших знатоков истории славянского права, уче­ный энциклопедических познаний и разносторонних интересов. Его постоянный корреспондент в Праге, А.В. Флоровский, писал о нем как об «украшении русской науки, большом мыслителе, ученом и притом русском человеке.. .»^[43].

Еще в России он занимался сравнительным изучением государ­ственного устройства, правовой системы России и европейских госу­дарств^[44]. Собственно правовые исследования Тарановский продолжил и в эмиграции. Написанный им фундаментальный труд «Энциклопе­дия права» (Белград, 1923) получил высочайшую оценку и использо­вался как учебное пособие, так же как другой учебник— «Введение в историю славянского права». До сих пор непревзойденным осталось исследование Тарановского «История сербского права в государстве Неманичей» (вышло несколько изданий на сербском языке, первое издание—1931, Белград).

Изучение памятников славянского права подводило ученого к постановке и осмыслению крупнейших проблем славянской истории, еще в 1902 г. он написал работу «Феодализм в России», возвращался к этой теме под разными углами и впоследствии. Интересна его работа

«Государственная культура Руси» (ЛМС 1928 г., кн. 318). При этом обращает на себя внимание подход Тарановского к изучению славян­ских народов (в неразрывном единстве с которым рассматривал он и русский народ) как к единому организму. Прекрасное знание истории, славянских языков и источников выдвигает этого ученого в ряд круп­нейших славистов своего времени. Программный характер имеет его статья «Славянство в истории как общность» (опубликована на сербском языке в ЛМС 1929, кн. 319) и дополняющая ее «Славянство как предмет историко-юридического изучения» (труды IV съезда РАОЗ, Белград, 1929). Высказывался Тарановский и по конкретным историческим темам «Общее значение великих реформ императора Александра II в истории русской государственности» (Записки РНИ в Белграде, 1936). Тарановский писал о проблемах истории культуры и литературы — «Пушкин и польско-русская война 1830—1831» (на сербском языке «Српски книжевни гласник». 1929. Кн. 28. № 7). До сих пор наследие этого ученого не анализировалось комплек­сно. Сербские исследователи обращались к его фундаментальным и компаративным работам «Душанов Законник и Душаново царство», «Majstas Carolina и Душанов законник», посвященным южносла­вянским памятникам, а русские (советские) исследователи числили Ф. Тарановского в основном по разряду правоведов.

Политическая позиция Тарановского была ближе к конституци­онным демократам, что неоднократно приводило к дискуссиям со сторонниками монархии и консервативно настроенными учеными на заседаниях Русского научного общества и Академической группы. Идейная, политическая позиция Тарановского достаточно четко выражена в его статье «Историзм» (ЛМС. 1928, кн. 318, на сербско­хорватском языке). В ней ученый выступает против шаблонизирован­ного подхода к национальной истории, высказывается против «эво­люционного» подхода к человеческому обществу, жизнь которого регулируется более сложной системой взаимоотношений. В особен­ности неприемлемы для него спекуляции на «законах историзма», призванные примирить с любым насилием как якобы закономерным явлением в процессе прогрессивного развития человечества. Иссле­довательское кредо Тарановского заключалось в его подходе к изу­чению памятников права (как важнейших свидетельств уровня раз­вития самосознания народа в тот или иной исторический момент) в контексте среды, в которой они возникли и при анализе сходных и хронологически близких памятников других народов.

Близкой тематикой занимался и С.В. Троицкий (1878—1972), знаток церковного права, активный деятель православной церкви, признанный эксперт по религиозно-правовым вопросам. Крупней­шие его работы посвящены историческому изучению византийского и славянского номоканонического материала. Вершину его научной работы представляют исследования из истории Номоканона святого Мефодия и святого Саввы — церковно-гражданского юридического памятника. Оценивая его значение, С.В. Троицкий писал: «Номо­канон св. Саввы (Кормчая) — это великая и огромная книга долгое время была основным источником права не только для сербов, но и для других славянских народов... гений св. Саввы переходил госу­дарственные и национальные границы и сотворил важные дела для всех славянских народов». Ученый считал, что для русских эта книга имела даже большее значение, чем для самих сербов. («Св. Савва и славянство», Нови Сад, 1929, на сербском языке с. 14). Работы Троиц­кого публиковались как в сербских изданиях («Глас САН», «Слово», «Хиландарский сборник», «Историйский часопис» и др.), так и в рус­ских эмигрантских: «Записки РНИ в Белграде», «Церковные ведомо­сти», «Русская мысль», а также в изданиях Московской Патриархии. Благодаря этому труды Троицкого широко известны нашей научной общественности^[45].

Крупным историком был А.В. Соловьев (1890—1971), более 25 лет проработавший в Югославии. Он был выпускником Вар­шавского университета, после его эвакуации в Ростов-на-Дону в 1915 году защитил при этом университете магистерскую диссерта­цию и начал преподавательскую деятельность. С 1920 г. он рабо­тает в Белграде — преподает русский язык и литературу в русско- сербской гимназии и читает курс по славянскому праву в универ­ситете. Вместе с Ф. Тарановским он развивает на кафедре истории славянского права интенсивную научную работу. Близким другом его в эти годы был Г. Острогорский. Вместе с Троицким, Таранов- ским, Мошиным они составили своего рода «белградскую школу» по изучению славянских и византийских древностей, в первую оче­

редь памятников права. В 1928 г. А. Соловьев защитил докторскую диссертацию «Законодательство Стефана Душана, Царя сербов и греков» (вышла на сербском языке в Скопье в 1928 г.). Он обра­ботал также более 20 рукописей Законника Душана и опубликовал еще одну работу по этой проблеме — «Душанов Законник г. 1349 и 1354» (вышла в Белграде в 1929 г.).

Благодаря широкому и основательному образованию и знанию языков — отлично владел польским, сербским, французским, англий­ским, итальянским, немецким, — Соловьев занимался не только историко-правовой тематикой. Он написал ряд статей по различным вопросам русской истории: «Национальное сознание в русском про­шлом» («Русская культура». Б-д, 1925), «Святая Русь. Очерк развития религиозно-общественных идей» (Сборник РАО. Б-д, 1927), «Значе­ние Владимира Святого для русской земли» («Россия и славянство», 1931), «О начале Руси по новейшим данным» («Русский голос». Б-д, 1935), «Варяжский элемент в договорах Руси с греками» и ряд дру­гих. Он преподавал русскую литературу и выступал по этим вопро­сам: «Пушкин и славяне», «Образ России в поэзии Блока», «Грибо­едов как романтик». Был Соловьев и тонким знатоком музыки, ему принадлежит работа о Чайковском, обобщающее исследование о рус­ской музыке до XX века^[46].

В тридцатые годы Соловьев много публиковался в европейских изданиях на иностранных языках, успешно выступал на международ­ных симпозиумах, представляя и русскую науку в изгнании, и моло­дую сербскую историческую мысль. К таким, как Соловьев, тянулись ученые со всех сторон, они собирали вокруг себя аудиторию. Не слу­чайно советский ученый М. Покровский после VI МКИН в Осло в 1928 г. сетовал, что славянские историки тяготеют к русским эми­грантам. На их стороне была эрудиция, широта исторического круго­зора и методологическая свобода.

После войны 1947 г. Соловьев возглавил юридический факультет только что открытого университета в Сараево, но сразу же за кризи­сом 1948 г. началась его голгофа, в результате он с семьей покинул Югославию и после скитаний поселился в Женеве, где ему — уже

шестидесятилетнему профессору — пришлось вновь подтверждать свою научную репутацию. Ему это блестяще удалось, в 1961 г. он стал почетным профессором Женевского университета. В конце шестиде­сятых годов Соловьев вступил в переписку с В.Т. Пашуто. В архиве последнего хранятся интереснейшие материалы, дающие дополни­тельную информацию как о жизни и трудах самого Соловьева, так и «белградской группы русских историков» — именно так называют в письмах друг другу корреспонденты белградский ученый круг.

К нему принадлежал и А.Л. Погодин (1872—1947), пожалуй, самый маститый славист из всех, оказавшихся в Белграде в 20-е гг.

В 1896—1906 гг. он был профессором Варшавского универси­тета, в 1910—1920 гг. — профессором Харьковского университета, затем эмигрировал в Белград. В годы работы в России А.Л. Погодин был известным автором популярных работ по истории различных славянских народов^[47]. В годы жизни в Югославии Погодин основ­ное свое внимание сосредоточил на исследовании взаимоотношений русского народа с южными славянами. Причем если Тарановский и Соловьев отдавали предпочтение Средневековью, то Погодин напи­сал ряд серьезных исследований по XIX веку. Уникальна в своем роде книга «Русско-сербская библиография», систематизировавшая и описавшая все публикации русских авторов в сербской печати на протяжении с 1800 по 1925 г. Это настольная книга всех, кто изучает культурные связи наших народов. Классическими исследованиями являются и две статьи Погодина «Личность и деятельность Импе­ратора Николая I в сербском общественном мнении его времени» (Записки РНИ, 1935, вып. 11) и «Император Александр II и его время в оценке сербского общественного мнения. Шестидесятые годы» (Записки РНИ, 1935, вып. 13). В них на обширном материале пери­одики и архивных данных историк прослеживает основные направ­ления в общественном мнении Сербии в оценке событий в России, показывает существование «русофильского» направления в публици­

стике, которой свойственны панегирические тона, упование народа на помощь в освобождении от турецкого господства, которая может прийти только из православной России. К сожалению, эти работы практически не используются современными авторами, занимающи­мися этой проблематикой.

К этому кругу относятся и следующие статьи Погодина: «Лич­ность и труды Соболевского» (ЗРНИ, 1931, вып. 3), «Варяги и Русь» (ЗРНИ, вып. 7, 1932), «Искаженый Пушкин» (романы о жизни Пуш­кина) (ЗРНИ вып. 15, 1938).

Погодин, как и большинство историков в эмиграции, выступал по разным проблемам русской и славянской истории, свободно ориен­тировался как в проблемах Киевской Руси, так и в вопросах совре­менности — «Новые исследования об этническом элементе в рус­ских летописях» («Slavia», 1934), «Евразийство» («Мисао»). В связи с этим следует отметить, что Погодин исходил из того, что призвание варягов на Русь есть исторический факт, его поддерживал Соловьев, считая, что надо задуматься не о «варяжском вопросе, а о варяжском факте». Достаточно полно высказывался об этом и Погодин (к при­меру, в статье «Варяжский период в жизни Св. Кн. Владимира («Вла­димирский Белградский сборник»).

Как видно уже из библиографии его работ, Погодин был пре­красным специалистом по истории литературы как русской, так и славянской. Начиная с древнейших веков: серия статей в сербском журнале «Мисао» («Мысль») в 1930 году о русских былинах, народ­ных песнях, народной лирике, историческом эпосе русского и фин­ского народов, технике народного творчества и т.д., по Золотому веку русской литературы — XIX век: «Грибоедов как государственный человек» («Новое время» 1929 год), «“Иван Выжигин” роман Фад дея Булгарина» (ЗРНИ вып. 9, 1933), «Искаженный Пушкин» (Записки РНИ, 1938), «Сербские переводы Чехова», «К истории творчества Достоевского — роман “Идиот”».

А.Л. Погодин вошел в историю русско-сербских научных связей как человек, исключительно много сделавший для взаимного позна­ния и постижения. Помимо вышеназванных работ, Погодину принад­лежит первый учебник «История русской литературы» на сербском языке (Белград, 1927), в течение нескольких десятилетий бывший пособием для сербских славистов.

В архиве А.В. Флоровского сохранился ряд писем А.Л. Погодина в Прагу, они опубликованы и прокомментированы Е.П. Аксеновой^[48]. По материалам переписки видно, какое значение придавал ученый своим усилиям по воссозданию картины русско-сербских культур­ных контактов.

Погодин писал, что нашел «несколько сербских народных песен, которые восходят к очень старым русско-сербским отношениям». Одна из них, рассказывающая о Куликовской битве, была им опубли­кована — «Српска народна песма о Куликовом 6ojy 1380». В связи с этим историк писал Флоровскому: «Если бы я был сербом, то об этом разгласил бы уж на целый свет, а теперь будут замалчивать, пока воз­можно. Но, может быть, и мы так же бы поступили бы с сербами в России на основании естественного национального самолюбия».

В другом письме к тому же адресату Погодин сообщает о работе над созданием «Русско-сербской библиографии», считая, «что это будет истинный памятник русской славы, потому что в таком виде рисуются все стороны необыкновенно разносторонней и благоде­тельной деятельности России. Совершив эту работу, я могу спокойно умереть в убеждении, что русская великая душа не будет забыта в Сербии»^[49]. Некоторые замечания в переписке А.Л. Погодина, да и других ученых, позволяют говорить о том, что отношения с серб­ским историческим сообществом не были безоблачными. Многие исследовательские темы были далеки от интересов сербской научной общественности. Так, Погодин Флоровскому сообщает, что попытки публикации по-сербски в издании Академии «критико-синтетиче­ских работ о финско-балтийско-германско-славянских лексикальных отношениях встретили презрительное к себе отношение. Хотелось бы это опубликовать по-русски и пролить свет на начальный период русской истории» (письмо от 3.11.1939 г.).

Политические убеждения Погодина характеризовались умерен­ным консерватизмом и традиционной приверженностью монархии, как свидетельствуют его письма, он активно участвовал в жизни Русской православной церкви за границей. В 20—30-е годы в серб­ской публицистике тон задавали «левые», поэтому многочисленные

выступления Погодина в сербской печати вызывали бурную реакцию с их стороны, сыпались обвинения в «постыдной реакционности»^[50]. Вероятно, отголоском этих политических штормов в письмах уче­ного выражается неприкрытая усталость: «...Хотелось бы послед­ние годы жизни поработать “от суетных волен”. Бегу от всяких так называемых “политический выступлений”, от улицы, на которую меня окончательно не тянет»^[51]. Однако сейчас, когда политические акценты расставляются уже совершенно иначе, вклад А.Л. Погодина и во многом правота его оценок не вызывают сомнения.

Проблемы общеславянской истории, разрабатывавшиеся Пого­диным, Тарановским и Соловьевым, получили дальнейшую раз­работку в творчестве более молодых ученых белградского круга, сформировавшихся уже в новых условиях — Г.А. Острогорского и В.А. Мошина. Мы не будем подробно останавливаться на их биогра­фиях, они достаточно хорошо известны: оба они стали академиками и могут рассматриваться как создатели, каждый самостоятельно, своей школы.

Г.А. Острогорский (1902—1976) — выдающийся знаток Визан­тии и славянства, мировая величина, с именем которого связан рас­цвет кафедры византологии в Белградском университете, зачинатель Византологического института САН. С 1952 г. стараниями Острогор­ского и его учеников стал выходить «Сборник работ Византологиче­ского института», а также уникальное издание «Византийские под­линники по истории народов Югославии»^[52].

Для нас интересен тот факт, что Острогорский получил образова­ние уже в эмиграции, начал публиковать свои первые научные работы в русских эмигрантских изданиях (несомненно, что с самой юности он был европейским ученым, прекрасно владеющим языками, знаю­щим литературу, вовлеченным в широкий круг научного общения). Интересны уже его ранние работы, опубликованные в «Записках РНИ»: «Исихазм — мистическое движение в Византии XIV в.», «Кре­щение Руси и разделение церквей», «Византийские земледельческие законы и связанные с ними вопросы аграрной и финансовой исто­рии» и др., продолжающие обсуждение проблем русской истории и истории православия.

Судьба Острогорского — прекрасный пример, подтверждающий, что научная среда русской эмиграции не была замкнутым миром, обращенным внутрь себя, что молодое поколение могло самореали­зоваться в полной мере, что существовали пути, позволяющие сохра­нить свою принадлежность русской науке и оставить полнокровный и столь весомый вклад в сербской исторической науке.

В.А. Мошин (1894—1987) в определенном смысле человек сход­ной судьбы, точно так же в равной мере принадлежащий и русской, и сербской науке. Наиболее известны в Югославии его уникальные исследования Хиландарских монастырей — их истории и рукопис­ных фондов, которые являются уникальными собраниями источни­ков по славянской и византийской истории (см. «Греческие грамоты сербских правителей», «Игумены монастыря Хиландар», «Святогор­ские проты» и др.)^[53].

Мошин внес большой вклад в развитие сербского источниковеде­ния и палеографии славян. В двадцатые—тридцатые годы он часто публиковался как в сербских, так и русских периодических изданиях по проблемам: «Варяго-русский вопрос» («Slavia»), «Русь и Хазария при Святославе» (Seminarium Kondakovianum, 1933).

После 1948 г. Мошин остался в Югославии, а после нормали­зации отношений между СФРЮ и СССР стал печататься в совет­ских научных изданиях, благодаря чему его имя достаточно широко известно. Так же, как и Соловьев, Мошин вел активную переписку с В.Т. Пашуто, и его письма являются ценным источником о белград­ских русских историках.

Средневековая история славян вдохновляла многих исследова­телей. Памятники средневековой Сербии, как письменные, которые были изучены Тарановским, Соловьевым, Мошиным, Троицким, так и памятники материальной культуры, давали богатейший сравни­тельный материал для освещения многих проблем истории России. В этом смысле показательны работы историка культуры и искус­ства Н.Л. Окунева (1886—1949), в начале 20-х г. тесно связанного

с Университетом в Скопье, где он преподавал. Основным тезисом его многолетних исследований было убеждение, что «Сербия была передаточной инстанцией итало-греческих влияний на Россию, влия­ния, которое характеризовало все русское искусство XIV—XV вв.»^[54]. В Югославии, точнее, в Македонии Окунев жил недолго, по пути из Константинополя он в 1920 г. задержался в Скопье на два года, за которые прекрасно изучил монастыри Македонии и Южной Сербии. Затем он поселился в Праге, где в Карловом университете препода­вал историю искусства Византии и восточных славян. Кроме того, он активно сотрудничал в семинарах им. Кондакова и «Византосла- вика». Неполные три года, проведенные Окуневым в Югославии, и его последующие приезды связали его имя с сербским средневековым искусством. Он описал такие выдающиеся памятники, как Лесново, Сопочаны, Арилье, Морача, Милешево и ряд других, много работал для подготовки фресок в храме-усыпальнице Опленац.

Окунев оказал очень большое влияние на сербских ученых, у него сформировался круг учеников, продолживших образование в Праге. Многолетние труды Окунева практически помогли сде­лать сербскую фресковую иконопись достоянием мировой научной общественности.

Для нас фигура Н.Л. Окунева интересна еще и тем, что это лиш­ний раз подтверждает тесную связь между отдельными учеными Белграда и Праги и научное единство, которое установилось между этими двумя центрами.

К историко-правовой, социологической школе принадлежат такие ученые, как Е.В. Спекторский^[55], Струве, до 1940 года тесно связан­ный с Югославией, опубликовавший здесь множество работ, в том

числе по истории России^[56], Е.В. Аничков (1866—1937), исследова­тель культуры, достаточно известный еще в России до эмиграции, активно занимавшийся политикой, более десяти лет проживший в Скопье, где преподавал в университете, его работы печатались как на русском, так и на сербском^[57].

В Белграде началась творческая биография и И.Н. Голенищева- Кутузова, интерес которого к народной культуре южных славян с трид­цатых годов («Россия и русские в южнославянском народном эпосе» ЗРНИ, 1933) сохранился на всю жизнь. После 1948 г. он выехал в СССР, где трудился на филологическом факультете и в ИМИЛи, став ведущим специалистом по этим вопросам.

Белград как научный центр не существовал обособленно, он был тесно связан как с Прагой, где преподавали многие ученые из бел­градского круга, так и с Софией, откуда часто в Белград приезжал П.М. Бицилли. Кстати, он совместно с Окуневым и С. Кульбакиным в начале 20-х годов преподавал в университете в Скопье, о чем он под­робно рассказывает в письмах к Флоровскому, своему знакомому по Новороссийскому университету.

Несомненно, с Белградом теснейшим образом были связаны Загреб и Любляна, где также трудились русские ученые, но их было значительно меньше, и публиковались они в основном в белградских изданиях. Ведущее место Белграда определялось в первую очередь наличием серьезных стабильных печатных научных органов, таких как «Записки РНИ», «Сборники русского археологического обще­ства», массы периодических изданий. Кроме того, в Белграде суще­ствовала заинтересованная и многочисленная читательская и слуша­тельская аудитория, целый ряд учебных заведений.

В научном плане белградский круг примыкает, вернее, нераз­рывно связан с пражским центром и по проблематике — славянские исследования, источниковедение, палеография, археология, исто­рико-правовые исследования и пр., и по методологии — главенство позитивистских подходов, сравнительно-исторический анализ, кри­тика истмата, объективизм.

Именно в Белград после долгих переговоров под патронат князя Павла перебрался накануне войны и знаменитый Семинар им. Кон­дакова, так как по финансовым соображениям его существование в Праге стало затруднено. На новом месте эти проблемы решались с помощью поддержки Двора. К несчастью, война положила конец как существованию Семинара Кондакова и уничтожила многие его фонды, так и унесла жизни некоторых его сотрудников — Д.А. Басов­ского и его жены, дочери Окунева. (Существует интереснейшая пере­писка между Вернадским, Острогорским и др. учеными по поводу переезда Семинара в Белград в фонде А.В. Флоровского в архиве РАН.)

Белградские ученые, эмигрировавшие из России и трудившиеся в Югославии, сталкивались с теми же трудностями и проблемами, что и большинство их коллег. В целом историография в XX веке пере­живала мировоззренческий кризис, и вряд ли можно утверждать, что она полностью вышла из этого состояния и сейчас. Упование на чело­веческий разум как на движущую силу прогресса потерпело крах, с трудом выстраиваются и некие общие для всех времен и народов «формации», ум исследователя все чаще задерживается на мысли о том, что «творящий историю дух есть высшая реальность»^[58].

А.В. Флоровский прекрасно обобщил трудности, вставшие перед исследователями в новых условиях, выступая на съезде ученых в Софии в 1930 г. Это и оторванность от фондов, и разноязычие, и смена тематики исследований, и неравномерность в освещении рус­ской истории, падение интереса к вопросам всеобщей истории и воз­растание удельного веса славистических и византологических иссле­дований и т.д. Следует подчеркнуть также, что в истории отечества обращались к узловым ее моментам, переломным, пытаясь отыскать ключ к пониманию бунтующей русской души. Для многих таким ключом была православная вера. Спекторский, размышляя о значе­

нии принятия Русью Крещения, писал: «Оно было только началом выполнения великого плана, который и до сих пор далеко не осу­ществлен полностью, тем более что он неоднократно искажался, а теперь его стараются и совсем уничтожить. Сущность этого плана состоит в христианской культуре всей русской духовной, социальной и материальной жизни»^[59][60].

В послевоенные годы произошло угасание научной жизни русской эмиграции на Балканах. Виной тому и политические перемены, в резуль­тате которых многие насильно были высланы из Югославии. Хорошо известна трагическая судьба А.В. Соловьева, другие переехали за океан и там продолжили успешную научную работу, как Е.В. Спекторский, многие тихо и печально доживали свой век, уже не будучи в состоянии активно трудиться. Так в 1948 г. русский профессор Дмитрий Николае­вич Анастасиевич, историк, византинист, пишет А.В. Флоровскому одно из последних в своей жизни писем: 10.VII.1948.

«Глубокоуважаемый коллега, сердечно поздравляю Вас с обновле­нием Института им. Кондакова, которого я имею честь бьггь членом, также и его органа — “Анналов”. Благодарю Вас очень за приглашение принять участие в научной работе издания нового тома “Анналов”. Но к моему чрезвычайному сожалению, я Вам не могу быть полезным. У меня совсем потемнели глаза. Я не вижу ни книги, ни мною самим написанное. Я умер для науки. Вам желаю много успеха.. .»⁶°

Молодые русские ученые силой самой жизни включались в науч­ный контекст Югославии, передавали свой опыт, свои знания новым поколениям исследователей. Именно это обстоятельство и настраи­вало Георгия Острогорского скептически по отношению к проекту возрождения в Праге Семинара им. Кондакова и издания «Анналов». Он видел, что перспектива есть только у науки в самой России, где византоведение после войны обрело второе дыхание, и в славянских странах. Сам Острогорский все силы прилагал к становлению Визан- тологического института САНу и его «Сборнику трудов». В судьбе, в творчестве Георгия Васильевича, ученого-эмигранта, русская исто­рическая наука, традиция плодотворно соединилась с южнославян­

ской, европейской и дала столь выдающийся плод. Современные сербские ученые, его ученики, считают, что Острогорскому удалось невозможное, он, по словам русского писателя, «уместил космос в ореховой скорлупе». Эти слова отнесены к «космосу византийской цивилизации», которую Острогорский, обладая гениальным даром обобщения, охватил в своем монументальном и одновременно изящ­ном труде — «Истории Византии».