Категория лица

Морфологическая категория лица, в сущности, является прагматической. В ней отражаются отношения между участниками речевого акта: 1-е лицо — говоря­щий (или — во множественном числе — говорящий + другие), 2-е лицо — слушаю­щий (слушающие), 3-є лицо — все остальные (и всё остальное).

Как мы уже отмечали, обыгрыванию чаще всего подвергаются морфологиче­ские формы не в их основных, а в «несобственных значениях», когда одно лицо используется «вместо» другого. Ср. пример Е. В. Красильниковой [1990]: Ей по-че­ловечески говорят, а она не понимает, где 3-є лицо ед. числа употреблено вместо 2-го, а 3-є лицо мн. числа —вместо 1-го, и эта двойная транспозиция не делает фразу аномальной.

3-є лицо вместо 1-го

1. Говорящий «прячется» за кого-то, как бы снимает с себя ответственность за свои поступки, как это делает Пушкин в письме к П. А Вяземскому:

Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил (...) Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (конец апр—начало мая 1826).

Поцелуй Матюшкина, люби и почитай Александра Пушкина (А. Пушкин — Л. С. Пушкину, 20—23 дек. 1824).

Этот прием любил использовать (особенно в письмах) А. Чехов. Вот три при­мера из его писем к О. Л. Книппер-Чеховой, 1901 — 1902 гг. (во всех трех третье лицо перемежается с первым):

„крепко целую тебя и шепчу тебе на ухо разные глупости. Не забывай своего му­жа. Он ведь сердитый, дерется, Горький садится писать новую пьесу, как я уже докладывал тебе, а Чехов еще не садился', Не забывай своего мужа, вспоминай о нем хоть раз в сутки. Обнимаю тебя, мою пьяницу. Твой муж в протертых брюках, но не пьющий.

Употребление 3-го лица вместо 1-го давно используется в русской литературе (например, протопопом Аввакумом) — иногда с другими целями. В. В. Виноградов отмечает: «Изредка из своего хронологического далека он [протопоп Аввакум] со­зерцал себя как посторонний объект восприятия, и переполняется жалостью к этому страдальцу (...) «Одинъ бідной горемыка-протопопъ нарту зділалк..»; «И протопопа Аввакума, біднова горемыку, в то время с прочими остригли...»; «Увы, Аввакумъ, бідная сиротина, яко искра огня, угасаеть и яко неплодное древо посікаемо бываетъ...» [Виноградов 1980:29].

Труднее объяснить «перескок» со 2-го лица на 3-є в письме Аввакума Илларио­ну, архиепископу Рязанскому: А ты хто? Вспомяни-тко, Яковлевич, попёнок! В карету сядешь, растопырится, что пузырь на воде, сидя на подушке, расчесав волосы, что девка, да едет, выставя рожу, по площади, чтобы черницы-ворухи унеятки любили. Ох, ох, бедной! (цит. по: [Лихачев — Панченко — Понырко 1984]).

Хотя Д С. Лихачеву очень хочется видеть в смехе Аввакума «религиозный смех», «проявление доброты к своим мучителям», а «злой» смех считать «нарушением правил» (см. [Лихачев — Панченко — Понырко 1984: 63—69 и др.]), однако, по на­шему мнению, именно «злой» смех особенно характерен для Аввакума (что впол­не понятно). Чего стоят, например (приводимые самим Лихачевым!) след, выска­зывания Аввакума:

Плюнул бы ему в рожу ту и в брюхо то толстое пнул бы ногою!', „государь-царь, как бы ты мне дал волю, я бы их [никониан], что Илия пророк, всех перепластал во един день. Не осквернил бы рук своих, но и освятил, чаю.

2. Другую природу имеет аномальность использования 3-го лица вместо 1-го у В. Набокова:

...воскресает образ моей детской кровати, с подъемными сетками из пушистого шнура по бокам, чтобы автор не выпал («Другие берега»).

Автор научной работы или художественного произведения может говорить о себе в 3-ем лице (автор считает вм. я считаю). В романах В. Набокова подоб­ные употребления вполне нейтральны при описании Набокова-взрослого, но на­именование автором младенца производит комическое впечатление.

3. В повествовании и (реже) в разговорной речи при указании на себя или на собеседника говорящий может использовать определительные конструкции с со­юзными словами который» или кто» Ср. диалог из рассказа Стивена Ликока «Не­отразимая Винни» (пер. С. Займовского), где собеседники, начав с 1-го и 2-го ли­ца, переходят затем к описательным выражениям, а затем и к местоимениям он, она, что выглядит особенно аномальным при повторах:

— О нет—- воскликнул незнакомец, помогая вспыхнувшей девушке подняться,— умоляю, не преклоняйте предомной колен!Если я сделал что-нибудь, заслуживающее благодарности той, которая, кто бы она ни была, останется навсегда в душе чело­века, у которого так мало таких воспоминаний, он будет этим щедро вознаграж­ден! Если она это сделает, он будет благословен!

—Она сделает! Он будет благословен! (...) одинокая и побежденная жизнью, она просит оставить ее„

—Он оставит!— вскричал незнакомец.—Он оставит! Он уже оставляет!

1-е лицо вместо 2-го

1.

Отметим, прежде всего, особое употребление мы, типа Как мы себя чувствуем? Это употребление называют по-разному: «сочувственно-интимное» [Аванесов — Сидоров 1945: 154], «солидарное» [Булыгина — Шмелев 1997: 327], «докторское, родительское» [Красильникова 1990:9], «инклюзивное» [Апресян 1995: т. II, 153]) и т. д. Важно, разумеется, не название, важно описать значение и особенности упот­ребления этого мы. Мы инклюзивное «маркирует более высокий статус говоряще­го в текущей ситуации» [Апресян 1995: т. И, 153], оно естественно в ситуации «врач и пациент», «учитель и ученик» (Ну, каку нас дела?)', «родители и дети» (Ну, как мы сегодня спали?', Сейчас умоемся и за стол!) и т. п. Впрочем, даже и здесь существу­ют жесткие ограничения: по отношению к детям-подросткам или гостям подоб­ные выражения вряд ли допустимы. Ю. Д. Алресян отмечает, что «солидарность с адресатом, испытываемая говорящим, настолько велика, что он готов поставить себя в положение адресата и разделить все его переживания» [Алресян 1995: т. II, 153]. Языковая игра показывает, что всё-таки —не все: расширение сферы упот­ребления этой конструкции нередко ощущается как необычное и производит ко­мический эффект. Тем самым, языковая игра может помочь «нащупать границы» нейтрального использования конструкции. Сравним два примера. Набор дейст­вующих лиц в них один и тот же—милиционер и «граждане», тем самым оба при­мера удовлетворяют требованию, о котором говорилось выше: в текущей ситуа­ции говорящий (милиционер) имеет более высокий статус.

(1) [Капитан милиции — задержанному]— Ну, как—будем сознаваться или еще поиграем в молчанку? (В. Ардов, Сигнал).

(2) В секретарскую спокойной деловой походкой входила милиция в числе двух чело­век. Увидев их, красавица [секретарша] зарыдала (...), тыча рукою в дверь каби­нета—Давайте не будем рыдать, гражданка,—спокойно сказал первый (М. Булгаков, Мастер и Маргарита, 17).

В (1) использование мы нейтрально (или почти нейтрально), между тем как в

(2) оно производит комический эффект.

же конструкция выглядит почти нейтральной. В классической ситуации «врач — пациент» тоже не всегда «инклюзивное мы» допустимо. Фраза Мы, кажется, лю­бим {любители} выпить? допустима в нейтральном употреблении, а фраза Мы, кажется, пьяницы?—вряд ли.

2. «Инклюзивное мы» интересно еще и тем, что, кроме сочувствия говоряще­го, оно дает слушающему еще один «козырь» — формальное основание понимать высказывание буквально, спекулируя на этом сочувствии:

К итальянскому судье привели бродягу, обвиняемого в мелкой краже. Судья, разби­рая дело, был в затруднении, как обращаться к бродяге—на вы или на ты. Первое казалось ему слишком уважительным, второе—некорректным. Судья решил обра­титься на мы. «Итак, похоже, что мы украли часы»,—сказал он. «Вы, может быть, и украли, Ваша честь,—ответил обвиняемый—Я же их не крал» (Н. Романова, А. Фи­липпов, «Русский язык в СССР», 1991, № 10).

Рекорд злоупотребления конструкцией установлен, кажется, главным героем фильма «Ирония судьбы, или С легким паром», который, встретив в лифте собаку, спрашивает у нее (пьяно-заискивающим голосом): «Мы не кусаемся?»

3. Приведем еще один пример обыгрывания значения местоимения мы, очень интересный во многих отношениях:

[Разговор жены, артистки, с мужем]:

—Я у тебя никогда ничего не брала.

— Так ли? А когда мы еще не были известной артисткой, то на чей счет мы жили? А кто, позвольте вас спросить, вытянул вас из нищеты и осчастливил? (А. Че­хов, Mari d’elle).

Во-первых, обратим внимание на поверхностное рассогласование глагольно­го и именного компонентов предложения: мн.

Во-вторых, в приведенном примере замена 2-го лица 1-ым имеет целью не преувеличенное сопереживание, как в предыдущих примерах, а приписывание собеседнице мании величия (Мы—Николай ПС) и осуждение собеседницы. Впро­чем, подобное осуждение, передаваемое заменой 2-го лица на 1-е, нередко в раз­говорной речи, ср.:

[Отец — сыну]: —Мы ведь всё сами знаем. Зачем нам дураков-родителей слушать?

Отец говорит от лица сына, который как бы включается при этом в некую со­циальную группу, группу «независимо мыслящих детей».

4. Интересны случаи, когда 3-є лицо употребляется одновременно, в одной фразе вместо 1-ГО И 2-ГО:

[Отец—сыну]: —Ах ты, поросенок! Скажите, пожалуйста, какие он отцу слова го­ворит! Отец на них работает, отец их воспитывает, одевает, обувает, ночей не спит да думает, как бы им хорошо было, а они~ (Тэффи, Семья разговляется).

Говорящий как бы призывает в свидетели кого-то отсутствующего (Скажите, пожалуйста») и описывает ситуацию с позиции этого свидетеля, говоря о себе и своих домочадцах в 3-ем лице.

1-е лицо вместо 3-ГО

Докладчик: «На сегодняшнее число мы имеем в Германии фашизм».

Голос с места: «Да это не мы имеем фашизм! Это они имеют фашизм! Мы

имеем на сегодняшнее число советскую власть» (И. Ильф, Записные книжки).

Категория числа

1. Е. В. Красильникова (со ссылкой на Е. Кржишкову и М. А. Шелякина) отмеча­ет, что в случае, когда однозначно заданы сведения о предметах (в частности, о их количестве) возможна транспозиция форм числа — употребление мн. числа вме­сто единственного, и наоборот [Красильникова 1990:84]. Ср.:

Похлопочи о «Северных цветах», пришли нам своих стихов и проз, да у Языкова нет ли чего? (А. Пушкин —П. А. Вяземскому, серед, окт. 1831) [Множ, число существи­тельного проза употреблено по аналогии с близким по смыслу существительным стихи]

2.

Мы шли по аллейке, усыпанной желтым песком, и счастливыми грудями вдыха­ли в себя ароматы июньского утра (А. Чехов, Исповедь, или Оля, Женя, Зоя).

Комический эффект усиливается благодаря каламбурному совпадению двух значений существительного грудь, груди.

3. Известно, что существительное в ед. числе может служить для обозначения собирательного образа (Студент сейчас пошел не тот и т. п.). Говорящие обра­щают внимание на то, что такое существительное имеет специфические сочетае- мостные свойства. Ср.:

(1) [Перечень популярных литературных персонажей]: ..Доктор с озабоченным ли­цом, подающий надежду на кризис, часто имеет палку с набалдашником и лысину (А. Чехов, Что чаще всего встречается в романах, повестях и т. п.).

(2) Общественное положение демоническая женщина может занимать самое разнообразное, но большею частью она—актриса (Тэффи, Демоническая женщина).

Аномальность здесь связана не с употреблением имени в ед. числе (в общих су­ждениях этого типа имя может стоять и в ед., и во множ числе: Студент сейчас пошел не тот/Студенты сейчас пошли не те), аномально совместное употребление наречия (часто, большей частью) и единственно­го числа имени. Дело в том, что в примерах этого типа наречия часто, ред­ко, большей частью и т. п. по смыслу относятся не к глагольному, а к именно­му компоненту предложения и синонимичны присубстантивным кванторам мно­гие, большинство, некоторые и т. п.: Лингвисты часто обладают математиче­скими способностями — Многие лингвисты обладают математическими спо- 6-1789

собностями (см. [Булыгина — Шмелев 1997:40—41]). Наши примеры (с доктором, часто имеющим лысину, и с демонической женщиной) помогают сформулиро­вать ограничение на употребление подобных «смещенных» наречий. Они недо­пустимы (в нейтральном употреблении) в случае генерализованной референции, передаваемой ед. числом. Причина понятна: на глубинном уровне произошло бы рассогласование по числу (многие доктор-, многие демоническая женщина}. Именно это делает фразы аномальными.

4. На интересную особенность использования категории числа в контексте глаголов, обозначающих физические действия, указывает след, анекдот:

Едет ковбой на лошади, видит, впереди лужа, думает вслух-.

—Я—ковбой, я перепрыгну.

Перепрыгнул, едет дальше, впереди ручей, ковбой говорит:

—Я ковбой, я перепрыгну.

Перепрыгнул, едет дальше, увидал ущелье и говорит:

—Я — ковбой, я перепрыгну.

А лошадь ему отвечает:

— Ты ковбой, ты и прыгай.

Видимо, в этой ситуации возможны все три варианта: 1) я перепрыгну; 2) мы перепрыгнем; 3) моя лошадь перепрыгнет.

Вы и ты

Еще одна сложность использования категории числа связана с этикетом: веж­ливость требует обращения к малознакомому лицу во множественном числе, на Вы. В распределении ты- и вы-конструкций немало, однако, неясностей. Они-то и подвергаются обыгрыванию.

Резкий переход на «ты» возможен не только после брудершафта, но, например, на определенной стадии любовных отношений, ср.:

[Мальчик подслушивает объяснение в любви] — Я день и ночь о вас думаю- Ваш об­раз все время стоит передо мной. Скажите же- А вы- А ты- Любишь меня? «Вот еще,—поморщился за ширмой Мишка,—на «ты» говорит. Что же она ему, горничная, что ли?» (А. Аверченко, Человек за ширмой, III).

При мысленном обращении к малознакомому лицу мы также «переходим на ты», ср.:

Городничий (в сторону) Славно завязал узелок! Врет-врет и нигде не обор­вется! (..!) Ну да постой, ты у меня проговоришься. Я тебя уж заставлю побольше рас­сказать. (Вслух) Справедливо изволили заметить. Что можно сделать в глуши? (Н. Гоголь, Ревизор).

Местоимение ты обычно при обращении к животным, растениям, морю, солнцу и другим природным явлениям. Это употребление ты (Ю. Д. Апресйн на­зывает его «внедиалоговым») «используется при мысленном обращении к любым объектам, исключающим реальный диалог» [Апресян 1995: т. II, 152]. Здесь обра­щение на Вы выглядит необычным и производит впечатление преувеличенной вежливости, ср.:

Газетной бумагой закрою пропасть окна.

Не буду смотреть на грязь небосвода!

Извините меня, дорогая природа,

Сварю яиц, заварю толокна (Саша Черный, Северные сумерки).

[Разговор с котом Бегемотом] —А простите» это ты» это вы...—он сбился, не зная, как обращаться к коту, на «ты» или на «вы»,—вы—тот самый кот, что садились в трамвай?

—Я—подтвердил польщенный кот и добавил-.—Приятно слышать, что вы так вежливо обращаетесь с котом. Котам обычно почему-то говорят «ты», хотя ни один кот никогда ни с кем не пил брудершафта (М. Булгаков, Мастер и Маргарита, 24) [У Булгакова здесь обыгрывается также шутливое допущение, что брудершафт— обязательное условие обращения на «ты» к живым существам.]

Невозможность реального диалога является также причиной того, что, не­смотря на трепетно-почтительное отношение к Богу и к покойнику, мы позволя­ем себе «тыкать» их. «Спи спокойно, дорогой коллега»,— говорим мы лицу, с кото­рым были на «вы» или даже вообще не были знакомы.

Они вместо он

Известно, что употребление они вместо он —яркая просторечная черта. Вот как Чехов в письме 25 апр. 1887 г. описывает черкасских девиц:

Видел богатых невест. Выбор громадный, но я всё время был так пьян, что бутыл­ки принимал за девиц, а девиц за бутылки. Вероятно, благодаря моему пьяному со­стоянию здешние девицы нашли, что я остроумен и «насмешники».

Употребление они вместо он — показатель крайней почтительности. В. Конец­кий описывает буфетчицу на корабле, которая говорит о капитане они-. «Они» — она так показывает свои знания шестка, свою смиренную подчиненность капи­танскому величию. Спросишь-. «Где капитан?» — «Они сказали, что кушать не бу­дут» («Путевые портреты с морским пейзажем»). Необычны (и производят коми­ческое впечатление) случаи, когда это значение резко противоречит общему смыслу высказывания и содержащимся в нем оценочным характеристикам:

[Разговор Воланда и Коровьева («длинного клетчатого») со Степой Лиходеевым]:

—_ кое-кто из нас здесь лишний в квартире. И мне кажется, что этот лишний — именно вы!

— Они, они!—козлиным голосом запел длинный клетчатый, во множественном числе говоря о Степе,—вообще они в последнее время жутко свинячат. Пьянству­ют, вступают в связи с женщинами, используя свое положение, ни черта не дела­ют (М. Булгаков, Мастер и Маргарита, 7).

Странно также, когда говорят они о близких людях, например, о муже:

[Красноармеец приходит к Горбушкиным]:

—Извините, граждане. Не пужайтесь»Я от следователя послан» Гражданин Гор­бушкин» который тут?

Горбушкин показывает рукой на жену. Жена показывает на мужа. Замешательство.

Жен а. Вотони»Они—Горбушкин (М.Зощенко, Преступление и наказание, 2).

В устах жены подобная почтительность, допустимая по отношению к посто­роннему человеку, приобретает оттенок отстранения, отчуждения: жена как бы открещивается от мужа и его дел.

6*

3-є мн. вместо 3-го ед. в глаголах.

1. Что касается гл агола, то здесь конструкции со множ, числом 3-го лица вместо единственного могут употребляться и в литературном языке. Т. В. Булыги­на [Булыгина — Шмелев 1997: 344—345] отмечает, что эти конструкции указывают на «отчуждение», и иллюстрирует свое понимание, в частности, примером из «Ев­гения Онегина»:

..лишь вошел». ему

Она навстречу. Как сурова!

Его не видят, с ним, ни слова,

У! как теперь окружена Крещенским холодом она!

(А. Пушкин, Евгений Онегин, 8).

Пример и сам термин «отчуждение» могут ввести в заблуждение. Т. В. Булыгина понимает под отчуждением не отношение субъекта предложения (Татьяны) к другому участнику сцены (Онегину), а «объективацию», «отчуждение от субъекта», взгляд «со стороны» на субъекта и всю сцену. Что же касается «отчуждения» в дру­гом понимании — отчуждения между самими участниками ситуации, то она на­веяна не конструкцией, включающей множ число вместо единственного, а л е к - сическим составом фразы (не видят, ни слова-, крещенский холод). Там, где сама лексика не отчуждает, этого отчуждения нет или оно смягчено; замена пуш­кинской лексики другой, положительно окрашенной (исключающей отчужде­ние’), видимо, возможна (если, разумеется, отвлечься от чудовищных стилистиче­ских потерь): ...она навстречу! Как ласкова! Его усаживают, расспрашивают». Нет отчуждения и в очерке Н. Ильиной об А. А. Реформатском:

Вырезки [из газет] делались [А. А. Реформатским] для себя, для меня, для учеников (...) Работа по вырезыванию велась обычно вечером (отдых после трудового дня), затем меня звали к себе либо появлялись на пороге моей комнаты. Протягивалась пачка вырезок. «Это тебе должно быть интересно».

Налицо любовное подтрунивание над торжественной церемонией передачи вырезок (нейтральной была бы фраза: он звал меня к себе либо появлялся на поро­ге моей комнаты). Отчуждения (с обеих сторон), видимо, нет. Еще пример — из рассказа А Аверченко «Вечером», где описывается разговор с маленькой девочкой:

Подперев руками голову, я углубился в историю французской революции и забыл всё на свете. Сзади меня потянули за пиджак Потом поцарапали ногтем по спине. Потом под мою руку была подсунута глупая морда деревянной коровы. Я сделал вид, что не замечаю этих ухищрений.

Приведенные примеры, а также некоторые другие показывают, что, кроме «от­чуждения» некоего «наблюдателя» от субъекта действия (не лучше ли говорить здесь об «отстранении»?), конструкции с мн. числом глагола вместо единственно­го включают некоторый дополнительный смысл. Ср. фразы (1) и (2), явно отли­чающиеся ПО смыслу:

(1) Встречает меня, усаживает за стол, угощает.

(2) Меня встречают, усаживают за стол, угощают.

Следует обратить внимание на один существенный момент в отличие от (1), фраза (2) может описывать две разных ситуации: 1) угощающий — один; 2) уго­щающих — несколько. Но даже если угощает один человек, его действия оценива­ются в (2) как «более интенсивные», чем в примере (1). На значение конструкции накладывает отпечаток ее происхождение (по форме — это мн. число): речь идет об одном лице, но оно как бы множится. При этом сама описываемая ситуация приобретает дополнительную значимость, граничащую с торжественностью. Еще один пример — из «Мастера и Маргариты» М. Булгакова:

Попал он [Никанор Иванович Босой] к профессору Стравинскому не сразу, а пред­варительно побывав в другом месте. От другого этого места у Никанора Ивановича осталось в воспоминании мало чего. Помнился только письменный стол, шкаф и ди­ван (...)

— Откуда валюту взял?—задушевно спросили у Никанора Ивановича (...) Всякому терпению положен предел, и за столом уже повысили голос, намекнули Никанору Ивановичу, что ему пора заговорить на человеческом языке.

В этом и подобных случаях описываемое лицо (следователь) теряет индивиду­альность, выступает от лица всех чекистов, даже конкретные детали разговора — повышение голоса, употребляемые выражения (пора заговорить на человеческом языке) обобщаются — что и выражается постановкой множественного числа вме­сто единственного.

2. Иной смысл имеет замена единственного множественным в примерах типа:

(3) На днях мне из Думы звонили. Шурин (он там гардеробщик) на свадьбу дочери приглашал.

В статье, посвященной «лингвистической демагогии», Т. М. Николаева описы­вает распространившуюся в последние годы манеру говорить на «они»: Мне зво­нили из «Союза композиторов» (хотя звонил один человек). Т. М. Николаева счи­тает, что речь здесь идет «о непрестижном представителе престижной в целом корпорации» [Николаева 1988: 159]. Мне кажется, что ни сама корпорация, ни ее представитель не оцениваются с точки зрения престижности/непрестижно­сти. Я могу, видимо, сказать: Мне звонили из ВЦП. Мартемьянов звонил,— хотя для меня как раз наоборот —учреждение непрестижно и неуважаемо, а его предста­витель — уважаем. Конструкция типа Мне звонили из ВЦП удобна в случае, если нет необходимости указывать, кто именно звонил. Употребляя ед. число (Мне звонил из ВЦП-) мы были бы вынуждены, иногда без всякой необходимости, расширить фразу, указав субъект действия (Мартемьянов, или: кто-то, или: один человек и т. п.). Конструкция Мне звонили из ВЦП содержит еще один важный смысловой компонент, определяющий правила ее употребления: звонящий выступает как представитель данной организации, по делам организации. Поэтому (3) производит комический эффект. Аномальность уменьшается при за­мене мн. числа единственным: Мне шурин звонил из Думы (он там гардеробщи­ком работает)...

Мн. число существительных вместо единственного

Еще один интересный случай обыгрывания категории числа касается сущест­вительных. Неоднократно отмечалось (см., например, [Потебня [1886], [Арбат­ский 1972], [Крысин 1988], [Красильникова 1990]), что мн. число существитель­ных может использоваться вместо единственного. Е. В. Красильникова приводит

много примеров подобного употребления, которые, на мой взгляд, делятся на две группы, принципиально различных: 1) Кто это кошельки раскидывает? (лежит один кошелек): 2) Вот люди ходят по «Пекином» (ресторан) / там по ипподро­мам. В первом примере речь идет об одном предмете, во втором — о не­скольких (имена единичных общеизвестных предметов или лиц употребля­ются тут в значении: ‘предметы или лица типа X’). Для создания комического эф­фекта используется обычно второе из указанных употреблений. Именно о нем мы и будем говорить.

(1) [Опискин]: Что ж делали до сих пор все эти Пушкины, Лермонтовы, Бороди­ны? Удивляюсь. Народ пляшет камаринского, эту апофеозу пьянства, а они вос­певают какие-то незабудочки! (Ф. Достоевский, Село Степанчиково..., ч. 1, VII).

(2) — Что еще за параллель такая,—смутно отзывался Митрич.— Может, такой никакой параллели и вовсе нету. Этого мы не знаем. В гимназиях не обучались. Митрич говорил сущую правду. В гимназии он не обучался. Он окончил Пажеский корпус (И. Ильф — Е. Петров, Золотой теленок, XIII).

(3) Вот вы там все по Швейцариям ездите, а своего родного не замечаете (П. Рома­нов, Русская душа).

Примеры такого типа дали основание А. А. Потебне [1886] говорить о множе­ственном «несправедливого пристрастия». Сходную оценку дают Ю. Д. Апресян [1995: т. И, 142] и Е. В. Красильникова: «Мы можем констатировать характерную отрицательную окраску таких употреблений : недовольство, упрек, неприяз­ненное, отчужденное отношение к факту, предмету, лицу, но иногда это просто шутливое “поддевание”» [Красильникова 1990: 85]. Настораживают два обстоя­тельства: 1) в некоторых из приводимых Красильниковой примеров «отрицатель­ная окраска» описываемого не ощущается, ср.: Какой человек / по Ленам где-то плавает (я увидел бы здесь скорее восхищение); 2) там, где «отрицательная окра­ска» есть, не создается ли она другими средствами: местоимениями всякий, там {всякие там «Мелодии»), общим смыслом высказывания? 3) описываемая конст­рукция возможна и в случае положительной оценки, ср.:

(4) — Господи, какая цивилизация! Виды эти, разные Везувии» окрестности! Что ни шаг, то и окрестности! (А Чехов, В Париж’.).

(5) — И вы, греки, хорошие (...) Ну» вообще. Приятный такой народ. Классический. Маслины вот тоже. Периклы всякие (А. Аверченко, Дюжина ножей в спину рево­люции).

(6) Люди открывают Северные полюса, перелетают через Атлантические океа­ны, изобретают говорящие кинематографы, Днепрострои возводят (В. Катаев, Внутренняя секреция).

(7) Баян. Вам мировая революция нужна, вам выход в Европу требуется, вам толь­ко Чемберленов и Пуанкаров сломить, и вы Мулен Ружи и Пантеоны красотой телодвижений восхищать будете (В. Маяковский, Клоп, И).

(8) Не надо, хлопцы, ждать Шекспиров,

Шекспиры больше не придут.

Берите циркули, секиры,

Чините перья и за труд (Михаил Годенко).

Это употребление может быть нейтральным или даже торжественно-возвы­шенным, а может (в сходных, казалось бы, контекстах) окрашиваться иронией.

Вспомним два следующих примера:

(9) Дерзайте ныне ободренны Раченьем вашим показать,

Что может собственных Платонов И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать (М. Ломоносов).

(10) Товарищи ученые, Эйнштейны драгоценные,

Ньютоны ненаглядные, любимые до слез!

Ведь лягут в землю общую останки наши бренные,

Земле—ей все едино-, апатиты и навоз (В. Высоцкий).

Дело, видимо, в том, что Ломоносов говорит о потенциальной возможно­сти, а Высоцкий — о реальности, о современных ученых; налицо грубое пре­увеличение (вряд ли советские ученые в целом допускают сравнение с Эйнштей­ном и Ньютоном).

Итак, употребление мн. числа при указании единичных общеизвестных пред­метов или лиц не придает ни этим предметам (или лицам), ни высказыванию в це­лом отрицательную окраску. Я бы определил смысл этой транспозиции несколь­ко иначе— как снижение. По своей природе рассматриваемое явление родст­венно сравнению, описываемые конструкции включают смысловой компо­нент ‘предметы или лица типа X’. Имеется, однако, и существенное различие. Оно касается оценки второго компарата (того, с ч е м сравнивают). Употребляя во множ числе имя единичного общеизвестного предмета или лица, мы лиша­ем его уникальности и тем самым снижаем — независимо от оценки это­го предмета или лица. Фразу Франция еще родит Наполеонов может сказать и противник Наполеона, и его горячий поклонник, однако в обоих случаях Наполе­ону отказано в уникальности. Точно так же в приведенном выше примере (9) Ло­моносов прославляет Российскую землю (она может рождать аж многих Плато­нов и Ньютонов), но одновременно происходит некоторое снижение реальных ученых (Платона и Ньютона) — поскольку им отказано в исключительности. Это снижение усиливается до презрительного пренебрежения в случае сопоставле­ния (так, в примере (5) Перикл поставлен в один ряд с маслинами) или в случае контраста, когда имя во множ числе употреблено в контексте единственного чис­ла: уникальность одного подчеркивает многочисленность (и, тем самым, некото­рую заурядность) другого, ср.:

Недаром такие речи ведутся-.

Был бы «Ревизор», а Мейерхольды найдутся!!

(А Архангельский).