Е. ПЕТРОВ (1902-1942)

Я вошел под своды Большого театра.

Дирижер Л.Штейнберг был на высоте. Он воз­

вышался над оркестром и был виден всему зрительно­му залу.

(«Нюрнбергские мастера пения» )

- Что же ты, дурак, намерен предпринять?

- Жениться! - твердо сказал Журочка.

- Ну, и женись, если, конечно, тебя привлекает имен­но этот не особенно удобный способ самоубийства.

(«Проклятая проблема»)

[Влюбленный в телефонистку Обуялов] :

«Слушайте. Клянусь вам, что я погибаю. Что у вас в

груди - сердце или камень?» Обуялов прислушался. От­вета не было. Его больше не слушали. Вопрос о содер­жимом грудной клетки телефонистки так и остался не­выясненным.

(«Беспокойная ночь»)

Журналист Терпейский, ненавидящий бюрокра­тию и бюрократическое косноязычие, назначается за­ведующим и через год пишет: «Сим имею известить вас на предмет появления помянутого фельетона, каковой тако­вой...»

[О поэте, свихнувшемся на каламбурах]:

- Пишите, знаете ли... гм... это самое. Понимаете?.. Веселое. Выдумывайте каламбуры... этакие... гм... сло­вообразования... Глаза поэта загорелись хищным блеском. Он вскочил со стула и, пробежавшись по ком­нате, выпалил:

- Среднее словообразование или высшее? Я скоро словообразуюсь и, если ты, словообразина, мне не ве­ришь, я тебя живо словообразумлю...

- А я на дачу! - воскликнул он широко, по-детски, улыбаясь.

- Ну, что вы, милый, - сказал я, пожимая его холод­ную вялую руку, - какая может быть дача в январе ме­сяце?

- Они-с на Капатчикову дачу, - почтительно сооб­щил детина в фартуке.

- Ну да. В Канаду. На Канадчикову дачу, Шпагатчи- кову незадачу, неудачу, удачу...

- Идем, что ли! - сказал детина.

- Не пойду-у-у!!! Не пойдуплетом в угол!.. Р-р-р-анга,

Поэта стали вязать.

- Я изобрел Сатурн!!! - крикнул он, отбиваясь изо всех сил.

- Не плюйте в сатурну!..

(«Юморист Физикевич»)

И.

Хорошо стреляют в Черноморском флоте.

То есть когда стреляют хорошо - это у них считает­

ся плохо. Извините, но это не каламбур. Считается хо­рошо, когда стреляют отлично.

(«Начало похода» )

Из романа «Двенадцать стульев» [Безенчук, владелец и единственный сотрудник по­

хоронной фирмы «Милости просим»]:

..л - фирма старая. Основан в тысяча девятьсот

седьмом году. У меня гроб - огурчик, отборный, люби­тельский.

[Разговор Безенчука с зятем умирающей женщи­ны]:

- «Как здоровье тещеньки, разрешите узнать?» - «Мр-мр-мр», - неопределенно ответил Ипполит Матве­евич . - «Ну, дай Бог здоровьичка, - с горечью ска­зал Безенчук, - одних убытков сколько несем, туды его в качель!»

[Разговор Воробьянинова с гробовых дел мастером Безенчуком]:

- Умерла Клавдия Ивановна, - сообщил заказчик.

- Ну, царствие небесное, - согласился Безенчук. - Преставилась, значит, старушка... Старушки, они все­гда преставляются... Или богу душу отдают, - это смот­ря какая старушка. Ваша, например, маленькая и в те­ле, - значит, преставилась. А, например, которая по­крупнее да похудее - та, считается, богу душу отдает...

- То есть как это считается? У кого это считается?

- У нас и считается. У мастеров. Вот вы, например’ мужчина видный, возвышенного роста, хотя и худой.

Вы, считается, ежели, не дай бог, помрете, что в ящик сыграли. А который человек торговый, бывшей купе­ческой гильдии, тот, значит, приказал долго жить.

А если кто чином поменьше, дворник, например, или кто из крестьян, про того говорят: перекинулся или но­ги протянул. Но самые могучие когда помирают, же­лезнодорожные кондуктора или из начальства кто, то считается, что дуба дают. Так про них и говорят: «А наш-то, слышали, дуба дал».

Потрясенный этой странной классификацией чело­веческих смертей, Ипполит Матвеевич спросил:

- Ну, а когда ты помрешь, как про тебя мастера ска­жут?

- Я - человек маленький. Скажут: «гигнулся Безен­чук». А больше ничего не скажут.

Матушка [попадья] поняла только одно: отец Фе­дор ни с того ни с сего остригся, хочет в дурацком кар­тузе ехать неизвестно куда, а ее бросает.

- Не бросаю, - твердил отец Федор, - не бросаю, че­рез неделю буду назад. Ведь может же быть у человека дело? Может или не может?

- Не может, - говорила попадья.

Умирает старый еврей. Тут жена стоит, дети. «А Моня здесь?» - еврей спрашивает еле-еле. «Здесь». - «А тетя Брана пришла?» - «Пришла». - «А где бабушка? Я ее не вижу». - «Вот она стоит». - «А Исак?» - «Исак тут». - «А дети?» - «Вот все дети». - «Кто же в лавке ос­тался?!»

[Бендер - Воробьянинову о спрятанных сокрови­щах мадам Петуховой]:

- Выбор неплохой. Камни, я вижу, подобраны со вкусом. Сколько вся эта музыка стоила?

- Тысяч семьдесят - семьдесят пять.

- Мгу... Теперь, значит, стоит полтораста тысяч.

- Нужели так много? - обрадованно спросил Воро- бьянинов.

- Не меньше. Только вы, дорогой товарищ из Пари­жа, плюньте на все это.

- Как плюнуть?

- Слюной, - ответил Остап, - как плевали до эпохи исторического материализма. Ничего не выйдет.

Застенчивый Александр Яковлевич тут же, без про­медления, пригласил пожарного инспектора отобе­дать чем бог послал.

В этот день бог послал Александру Яковлевичу на обед бутылку зубровки, домашние грибки, форшмак из селедки, украинский борщ с мясом первого сорта, ку­рицу с рисом и компот из сушеных яблок.

Туг Ипполит Матвеевич не выдержал и смачно плюнул в доброе лицо отца Федора. Отец Федор немедлен­но плюнул в лицо Ипполита Матвеевича и тоже попал.

- При наличии отсутствия пропитанных шпал, - кричал Виктор Михайлович на весь двор, - это будет не трамвай, одно горе!

Москвич любил пиво, Маховик-Датский, кроме вод­ки, ничего в рот не брал.

Молодая была уже не молода. Ей было не меньше тридцати пяти лет.

[О. Федор в письме жене рассказывает о стычке с Воробьяниновым]: «Какой, говорю, срам на старости лет, какая, говорю, дикость в России теперь настала: чтобы предводитель дворянства на священнослужите-

ля, аки лев, бросался и за беспартийность упрекал! Вы, говорю, низкий человек и охотник за чужим добром, которое теперь государственное, а не его».

...работать с таким малокультурным компаньоном, как вы, из сорока процентов представляется мне аб­сурдным. Воленс-неволенс, но я должен поставить но­вые условия.

[Из произведений Никифора Ляписа]:

Страдал Гаврила от гангрены,

Гаврила от гангрены слег.

Волны перекатывались через мол и падали вниз стремительным домкратом.

[Остап Бендер]:

- ...Обо мне написали бы в протоколе осмотра тру­пов так: «Труп... принадлежит мужчине двадцати семи лет. Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка...»

Из романа «Золотой теленок»

Боже, боже, которого в сущности нет, до чего ты, которого на самом деле-то и нет, довел пешехода!

[Разговор председателя Исполкома с посетителем (О.Бендером), назвавшимся сыном героя революции - лейтенанта Шмидта]:

- Простите, а как ваше имя?

- Николай... Николай Шмидт.

- А по батюшке?

- «Ах, как нехорошо!» - подумал посетитель, кото­рый и сам не знал имени своего отца.

- Да-а, - протянул он, уклоняясь от прямого ответа, - теперь многие нс знают имен героев. Угар нэпа.

- Вы зачем полезли в кабинет? Разве вы не видели, что председатель нс один?

- Я думал...

- Ах, вы думали? Вы, значит, иногда думаете? Вы мыслитель. Как ваша фамилия, мыслитель? Спиноза? Жан Жак Руссо? Марк Аврелий?

- Вы, я вижу, бескорыстно любите деньги. Скажите, какая сумма вам нравится?

- У меня всегда так, - сказал Бендер, блестя глаза­ми, - миллионное дело приходится начинать при ощу­тительной нехватке денежных знаков. Весь мой капи­тал, основной, оборотный и запасный, исчисляется пятью рублями...

[Остап Бендер уговаривает владельца старенького «лорен-дитриха» ехать в Черноморск]:

- У нас там небольшое интимное дело. И вам рабо­та найдется. В Черноморске ценят предметы старины и охотно на них катаются. Поедем. А в Арбатове вам терять нечего, кроме запасных цепей.

[Бендер - похитителю гуся Паниковскому]:

- Влезайте, - предложил Остап, - черт с вами! Но больше не грешите, а то вырву руки с корнем.

Паниковский, пригнувшись, убежал в поле и вер­нулся, держа в руке теплый кривой огурец. Остап бы­стро вырвал его из рук Паниковского, говоря: «Не де­лайте из еды культа». После этого он съел огурец сам.

[Начало повести крестьянского писателя-середняч­ка из группы «Стальное вымя»]:

Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи по белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился.

Даже из обыкновенной табуретки можно гнать са­могон. Некоторые любят табуретовку.

[Паниковский успокаивает Бендера]: «Честное, благородное слово. Мы с Шурой... не беспокой­тесь! Вы имеете дело с Паниковским». - «Это меня и печалит», - сказал Бендер...

[Паниковский - Шуре Балаганову]: - Поезжайте в Киев и спросите там, что делал Паниковский до рево­люции. Обязательно спросите!

Поезжайте и спросите! И вам скажут, что до ре­волюции Паниковский был слепым.

- Бездарный старик! Неталантливый сумасшедший! Еще один великий слепой выискался - Паниковский 1 Гомер, Мильтон и Паниковский! Теплая компания! А Балаганов? Тоже - матрос с разбитого корабля. Пани- ковского бьют, Паниковского бьют! А сам... Идемте в городской сад. Я вам устрою сцену у фонтана.

[Разговор о полярнике, затерявшемся среди льдов на восемьдесят четвертой параллели]:

- Вот статья. Видите? «Среди торосов и айсбергов».

-Айсберги! - говорил Митрич насмешливо. - Это мы

понять можем. Десять лет как жизни нет. Все Айсберги, Вайсберги, Айзенберги, всякие там Рабиновичи.

- Что еще за параллель такая, - смутно отзывался Митрич. - Может, такой никакой параллели и вовсе нету. Этого мы не знаем. В гимназиях не обучались.

Митрич говорил сущую правду. В гимназии он не обучался. Он окончил Пажеский корпус.

244____________________ В.З. Саичнкоп. Русская языковая шутка

О комнате пропавшего летчика заговорили все: и бывший горский князь, а ныне трудящийся Востока гражданин Гигиенишвили, и Дуня, и тетя Паша - торговка и горькая пьяница.

Ровно в шестнадцать часов сорок минут Васисуалий Лоханкнн объявил голодовку.

[Васисуалий Лоханкин - перед экзекуцией, которой подвергли его соседи]:

- Я не виноват! - запищал Лоханкин, вырываясь из рук бывшего князя, а ныне трудящегося Востока.

- Все не виноваты! - бормотал Никита Пряхин, придерживая трепещущего жильца.

- Я же ничего такого не сделал.

- Все ничего такого не сделали.

- У меня душевная депрессия.

- У всех душевная.

- От меня жена ушла! - надрывался Васисуалий.

- У всех жена ушла, - отвечал Никита Пряхин.

[Васисуалий Лоханкин - после экзекуции]:

- Ведь в конце концов кто знает? Может быть, так надо. Может быть, именно в этом великая сермяжная правда.

- Сермяжная? Задумчиво повторил Бендер. - Она же посконная, домотканная и кондовая? Так, так.

[Бендер приходит снять комнату по объявлению]: Это у вас «Сд. пр. ком. в. уд. в. н. м. от. ин. хал.»? А она на самом деле «пр.» и имеет «в. уд.»?

[Разговор «пикейных жилетов»]:

- Сноуден - это голова! Слушайте, Валиадис, - обра­щался он к... старику в панаме. - Что вы скажете насчет Сноудена?

- Я скажу вам откровенно, - отвечала панама, - Сно­удену пальца в рот не клади. Я лично свой палец не по­ложил бы.

И, нимало не смущаясь тем, что Сноуден ни за что на свете не позволил бы Валиадису лезть пальцем в свой рот, старик продолжал...

- Я чту Уголовный кодекс. Я не налетчик, а идейный борец за денежные знаки.

[Бендер возмущен, что в их фиктивную контору «Рога и копыта» какой-то мужик действительно принес рога и их пришлось купить]:

- Если Паниковский пустит еще одного рогоносца, - сказал Остап, дождавшись ухода посетителя, - не слу­жить больше Паниковскому.

- Вы знаете, Шура, - зашептал Паниковский, - я очень уважаю Бендера, но я вам должен сказать: Бен­дер - осел! Ей-богу, жалкая, ничтожная личность!

[Журналист, провожающий своих коллег на откры­тие Турксиба]:

И, конечно же, все вы по вечерам будете петь в ва­гоне «Стеньку Разина», будете глупо реветь: «И за борт ее бросает в надлежащую волну».

...я видел стенгазету одной пожарной команды, на­зывалась она - «Из огня да в полымя». Это было по су­ществу.

[Толкования некоторых слов в «Пособии для сочи­нения юбилейных статей, табельных фельетонов, а

также парадных стихотворений, од и тропарей», напи­санном Остапом Бендером]:

АЗИАТСКИЙ ОРНАМЕНТ ПЛОВ (пища)

БАЙ (нехороший человек)

БАСМАЧ (нехороший человек)

ШАКАЛ (животное)

ТВОЯ - МОЯ НЕ ПОНИМАЙ, МАЛА-МАЛА и т.д. - выражения.

Из церковного подвала несло холодом, бил оттуда кислый винный запах. Там, как видно, хранился карто­фель.

-Храм Спаса на картошке, - негромко сказал пеше­ход.

[Имена и фамилии - в разных произведениях]: М.Н.Фанатюк; Карл Павиайнен; Б.Кулътуртригер;

журналист Лавуазъян; Ухудшанский; Талмудовский; Плот- ский-Поцскуев; акушерка Медуза-Горгонер; княгиня Белорус­ско-Балтийская.