Список И КРАТКАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ИНФОРМАНТОВ

Нина Михайловна Артюхова — 88 лет (запись 1989 г.), коренная москвичка, дочь из­

вестного книгоиздателя М.В. Сабашникова, писательница.

Валентин Дмитриевич Берестов — 52 года (запись 1980 г.), в Москве с 1944 г., поэт, ли­

тературовед, публицист.

Татьяна Григорьевна Винокур — 66 лет (запись 1991 г.), коренная москвичка, дочь вы­дающегося русского филолога Г.О.Винокура, филолог.

Борис Гаврилович Голубовский — 74 года (запись 1993 г.), коренной москвич, теат­ральный режиссер, долгие годы возглавлявший театр им. Н.В.Гоголя, профессор ГИТИС.

Тамара Владимировна Иванова — 93 года (запись 1993 г.), коренная москвичка, из ста­ринного купеческого рода, жена известного писателя Всеволода Иванова, писатель­ница.

Наталия Иосифовна Ильина — 75 лет (запись 1989 г.), в Москве живет с 1949 г., из дво­рян, родители эмигрировали после революции, писательница.

Наталия Самвеловна Бочарова — 45 лет (запись 1993 г.), родилась в Ташкенте, в Моск­ве живет с 3-х лет, редактор издательства.

Елизавета Ильинична Ложкина — 86 лет (запись 1956 г.), коренная москвичка, дочь купца 1 гильдии, вдова купца 1 гильдии.

Михаил Евгеньевич Миртов — 70 лет (запись 1995 г.), коренной москвич, внук священ­ника (настоятеля Храма Симеона Столпника на Поварской), в прошлом рабочий. Руфина Николаевна Мочалова — 68 лет (запись 1995 г.), коренная москвичка, долгое

время работала (как и ее родители) в Оркестре народных инструментов им. Осипова, затем музыкальным работником в детском саду.

Зиновий Самойлович Паперный — 70 лет (запись 1989 г.), в Москве со студенческих лет (выпускник ИФЛИ), известный литературовед, писатель.

Ольга Дмитриевна Савицкая — 65 лет (запись 1997 г.), коренная москвичка, архитек­тор-реставратор, принимала участие в восстановлении многих православных хра­мов.

Александр Константинович Серов — 40 лет (запись 1993 г.), коренной москвич, физик.

Екатерина Семеновна Соколова — 77 лет (запись 1981 г.), коренная москвичка, из се­мьи рабочих, в прошлом работала на трикотажной фабрике, затем на заводе метал­лоизделий.

Николай Николаевич Тараторин — 74 года (запись 1993 г.), родился на Урале, в Моск­ве со студенческих лет, участник Великой Отечественной войны, профессиональный военный, журналист.

Наталия Дмитриевна Ушакова — 82 года (запись 1991 г.), коренная москвичка, дочь выдающегося русского филолога Д.Н.Ушакова, жена авиаконструктора А. А. Архангельского.

В качестве информантов, чьи рассказы приводятся в части II, выступают носи­тели как литературного языка, так и просторечия. Они являются представителями разных возрастных и профессиональных групп.

К «старшему» поколению носителей литературного языка можно отнести Н.Д. Ушакову, Т.В.Иванову, Н.М.Артюхову, Б.Г.Голубовского. В их речи последо­вательно сохраняются старомосковские произносительные черты, такие как: асси­милятивное смягчение в консонантных сочетаниях ([с'м']ерть, Арха[н'г']ельский), твердое [с] в возвратных частицах (бояла[с]), произнесение твердого заднеязычно­го в окончаниях прилагательных (лёг[къиБ]), московское «аканье» и «иканье» и др. (см. описание фонетического портрета Н.Д.Ушаковой в [Китайгородская, Ро­занова 1995]).

В речи Т.Г.Вшюкур, З.С.Паперного, О.Д.Савицкой, Р.Н.Мочаловой наблюдается сосуществование старой и новой произносительных норм. Окончательный отход от старомосковской произносительной традиции характерен для речи представи­телей более молодого поколения — Н.С.Кочаровой, А.К.Серова.

Носителями иной речевой культуры — московского просторечия — являются Е.И.Ложкина, Е.С.Соколова, М.Е. Миртов. В их произношении обнаруживается много старомосковских (часто устаревших) вариантов. Хорошо сохраняются, на­пример, ныне редко встречающиеся случаи ассимилятивного смягчения некото­рых групп согласных ([д'в']ерь, ко[н'ф']еты [в'д']ере[в'н']е), устаревшее произно­шение отдельных групп согласных (х-кому), а также некоторых слов и форм (перь- вый, четьверьг, очен, церьков, паска, грыбов и др.). Можно сказать, что названные информанты являются носителями московского народного говора, наследниками языка московских просвирен.

В области лексики (включая лексикализованную фонетику) и грамма­тики в их речи встречаются многочисленные нелитературные, типично просто­речные факты. Е.И.Ложкина: квартера, перворот, одёжа казенная, сперва, с вил- кими, с дворникими, в церкву, аккурат встретилась; М.Е.Миртов: помер, черепы, колидор, ну сколько яиц тут положено; Е.С.Соколова: кардонка, клеили, мудрова­ла, училася, отвалилася, у маме, у папе, к Даръ Василъны, я росла между ребят. Ср. также «нейтральное» употребление сниженной, грубой лексики (особенно при пе­ресказе) — А я толстая была/здоровенная\; «Ну и что ж/ маленькая/ а ведь жратъ- то/ здоро-о-вая!»; «Ну что/ старая дура не пустила её/ девку-тоН А она скажет/ «пошла ты к чёрту/ заучила/ ». В их речи можно отметить и типично просто­речные синтаксические построения. Е.И.Ложкина: Купчинская ей фамилия была, учился первым учеником, она живущая была (ср. приходящая); Е.С.Соколова: (о братьях) Щас ни одного нету уже// Которые перемёрли/ которые на фронте/ остались//. Ср. также многочисленные случаи употребления частицы бывало в

нарративных контекстах. Е.И.Ложкина: Она/ говорила бывало/ «мне н... нарожде­нье/ на именины ничего не покупайте// Токо чаю»//; Е.С.Соколова: И вот бывало как-то входит/ и-и вынимает котлетку/ в бумажке/ из-за пазухи/ отдаёт маме/ а ма­ма делит// и мн. др.

Некоторые личностные характеристики информантов (возраст, профессия, образование, психологический тип, тип памяти, «настроенность» человека на вос­поминания, степень раскованности в условиях записи — ср. стимулирован- ный/нестимулированный рассказ) определяют их повествовательную манеру. Ср. характерные метатекстовые замечания некоторых информантов на тему «пом- ню/не помню», которые часто присутствуют в рассказах-воспоминаниях: это я помню хорошо, я уже все забыла, я помню это физически и т. п. Показательным является следующий фрагмент: А я вообще/ Очень всё хорошо помню// по-разному иногда вспоминается/ но када начинаешь говорить/ то конечно всё это там всплывает/ ну я очень хорошо/ именно ощу...

Рассказы-воспоминания всегда связаны с определенным «вторжением» слуша­теля в личную сферу говорящего. В зависимости от психологических особенно­стей повествователя (экстравертность/интравертность личности), его коммуника­тивной раскованности, характера речевой одаренности, профессиональной ориен­тированности на слово выделяются разные типы рассказчиков, разли­чающихся манерой изложения — «в лицах» и «от автора». (Ср. замечания З.С.Паперного о Райкине и Утесове как о двух противоположных типах рассказчи­ков — [текст 46].)

Преимущественно «драматургический» способ представления событий харак­терен, например, для Б.Г.Голубовского, что во многом определяется его навыками режиссера и актера. Ср. комическое, пародийное воспроизведение речевой манеры Немировича-Данченко [текст 31]. Рассказы Е.С.Соколовой также представляют собой драматические эпизоды, сценки, разыгранные по ролям. Смена ролей часто маркируется просодически — сменой регистров, ритма, мелодики и т. п. [тексты 8, 51].

Примером изложения событий «от автора» может служить речевая манера Н.И.Ильиной [текст 34]. Ее можно отнести к рассказчикам «эгоцентричного» типа, четко определяющим свою позицию в канве событий. Профессиональные навыки Н.И.Ильиной проявляются в умении «держать в голове» сюжетную линию расска­за и выстроить его композиционно. Опыт работы с письменным художественным текстом определяет желание сделать текст «самодостаточным» и предельно ясным для адресата. «Авторский» тип изложения характерен и для рассказов Н.М.Артюховой [текст 26].

В разной степени может проявляться установка рассказчиков на шутливое, ироничное повествование. Наиболее ярко подобная манера обнаруживается в рассказах Б.Г.Голубовского, З.С.Паперного, Т.Г.Винокур, Н.С.Бочаровой, А.К.Серова. При этом характер юмора и приемы создания комического эффекта

могут быть различными. Это и самоирония, и игра на идеологических стереотипах, и шутливая цитация, и ироничные реплики-комментарии и мн.др.

В рассказах Е.С.Соколовой прослеживаются традиции народной смеховой куль­туры. Показателен как сам отбор «смешных» ситуаций, так и грубоватый характер юмора. Ср. следующий фрагмент: Сорока двух лет она меня родила// Она гыт/ «господи/ родилась ты у меня/ а я думаю/ «на что она мне нужна?» Все мальчишки/ и вдруг одна девчонка// Ну на шо ты мне? И лет-то мне много грит/ я и не выращу тебя// {на вдохе) А! Я грит думаю «ну может помрёт// Может помрёт// Вот гыт дум помрёт/ дум помрёт/ наверно помрёт»/ а ты гыт здоровеешь/ здоровеешь/ как плю­ха/ {на смехе) делаешься/ здоровенная грит как назло// {смеется) Ну вот/ так вот да поморила тебя/ да не заморила выхоит дело»// [текст 8].

В речевой манере ряда рассказчиков отчетливо прослеживаются тенденции, свойственные мужской/женской речи (о гендерных различиях в речи но­сителей литературного языка см. [Земская, Китайгородская, Розанова 1993]). «По­лярными» в этом отношении являются рассказы Н.Н.Тараторина и Р.Н.Мочаловой.

Для Н.Н.Тараторина показательным является как сам выбор темы (война — ее будни и «праздники»), так и несентиментальное, «мужское» изложение событий (см. фрагмент о гибели на глазах рассказчика трех человек и показательные реак­ции слушательниц). Мужская позиция прослеживается в оценках: Водку/ не под­везли/ сидим трезвые как дураки/} Он гыт «тоже мне/ брезгливая/ принцесса!». В тексте отмечаются типичные для мужской речи черты: растяжка согласных (И немцы/ др-рапанули оттуда//); связанное с профессией рассказчика употребление военной лексики и фразеологии (И мы вовремя успели/ на исходный рубеж/ на Эльву//; Я гу «ты давай к орудиям/ возвращайся/; К нам прислали лейтенанта// Лётчика// Чё-то он там проштрафился/)} употребление экспрессивной сниженной лексики (они первым делом нам раздолбали паровоз/; Он гыт «да ну-у на хрена/ шо я не отличу формалин от спирта?»; И хлобыснул эту всю кружку); характерные способы передачи мгновенного действия {хлобысъ; хоп/ взрыв/ и капец//) [текст 19].

Р.Н.Мочаловой свойственны черты женского, несколько наивно-восторженного, эмоционального мировосприятия. Жизненный эпизод (участие в праздничном концерте, посвященном Дню Победы в июне 1945 года) предстает в ее рассказе как некая сказочная ситуация. Исполнение прихоти героини («хочу холодных яблок!») происходит как бы «по-щучьему веленью». В тексте отмечаются типичные эмо­циональные краски женской речи — растяжка гласных, диминутивы, междометия, оценки в гиперболизированной, иногда несколько комичной форме: (о Н. П. Оси­пове) У меня есть фотография его с балалайкой// Он краса-а-вец был/ причёсан Интере-е-сный/ своеобра-а-зный такой/ мужчина//; А я девчу-у-шечка/ ху­денькая такая была/ тю-тю прям восемнац лет/ мне больше тринацти никто не да­вал//; Это вобще/ в миллиард лет я считаю/ было такое// [текст 20]; И я када позво­нила в музей/ и они так обрадовались/ «ой Руфина Николавна/ дайте нам эти доку- ме-е-нты...» [текст 5].