Вводные замечания

Рассказы о семье представляют особый интерес, т. к. правдивое отражение част­ной жизни на протяжении десятилетий ограничивалось определенными идеологи­ческими рамками. Частные дневники, письма, воспоминания были возможны в официальных книжных жанрах лишь с позиции отражения «этапов большого пу­ти» государства.

Справедливо заметила К. Кларк, анализировавшая этот образ в семиотическом аспекте применительно к художественной литературе: «Предложенная обществу новая основополагающая метафора породила стандартный набор символов, пред­ставляющих ложную картину организованности, для закрепления строго иерар- хичной государственной структуры»¹⁰. Биографии людей в этой системе ценно­стей должны были выполнять агиографическую функцию (см. историю жизни Н.Островского). Таким образом, в художественной литературе, по словам К. Кларк, роман превращался в «ритуализованную биографию».

Миф о «великой семье» способствовал формированию одного из определяющих ментальных стереотипов нашего общества — о приоритете интересов государства над интересами отдельной личности¹¹. Показательна в этом отношении реакция многих информантов в ответ на просьбу рассказать о своей жизни: «Да разве это интересно?», «Ничего особенного в моей жизни нет», «Мы жили как все», «Мы люди маленькие» и т. п.

Осознание своих «корней», своей жизни как части общего историко-культур­ного процесса было многими утеряно. При этом реальная («негероическая») исто­рия семьи надолго почти целиком переместилась в сферу личного, преимуще­ственно устного общения. Она хранится прежде всего в форме устных се­мейных преданий. Ср. в рассказе М.Е.Миртова о младшем брате: Умер ма­леньким/ совсем творят// Я так слыхал// [текст 4]; Ср.

Существование семейной истории в форме передающегося из поколения в по­коление пересказа может приводить к частичной потере информации, что на уров­не текста вызывает появление некоторых зон неопределенности, гипоте­тической достоверности: А они с Украины переехали/ то ли в какой-то голод/ то ли ещё что//; там какая-то родня была//; Ну оно вроде как были даже братья/ [текст 7]. Ненадежность, эфемерность подобного способа хранения информации осознается самими рассказчиками: и Он (отец) мне не говорил/ и я не спрашивал// А када он уже помер/ тада уже хватился// [текст 4].

Недостаток информации может провоцировать возникновение семейных ми­фов, легенд, степень серьезности отношения к которым зависит прежде всего от личности рассказчика и глубины «погружения» в семейную историю. См. [текст 5], где рассказчица сама склонна к «романтическим» фантазиям на эту тему: мне кажется это побочные дети Орловых// Обычно побочных детей/ в семинарию от­правляли/ учиться// Ну так/ по истории вот читаю/ смотришь/ удивляешься... В других случаях существование подобных преданий может вызывать ироническое ^{[49] [50]}

отношение: в ихней семье/ ещё есть/ такая легенда/ что они/ (со смехом в го­лосе} незаконные дети шведского короля// Но тут я уже лопаюсь// [текст 3].

Тексты обнаруживают особую роль детских воспоминаний. Некоторые эпи­зоды семейной истории фиксируются глазами ребенка и существуют в памяти в виде зрительных образов, картинок. Ср., например: Ну вот/ и помню/ как я ходил туда/ наверх (на колокольню}! по этим ступенькам/ по этим узкому колидору туда/ [текст 4]. Степень достоверности воспоминаний может поверяться свидетельства­ми взрослых. Ср.: И вот как мы приехали в Москву/ вот это Нин/ я помню// Мне было три года// Вот я помню как папа нас встречал// Я маме недавно рассказывала/ она гворит «ты абсолютно правильно всё творишь»// [текст 7]. Таким образом, ис­тория семьи аккумулирует в себе собственный, личный опыт рассказчика и жиз­ненный опыт других поколений.

Кроме устных преданий, история семьи находит свое выражение в письмен- н ы х, д о к у м е н т а л ь н ы х,« в е щ н ы х» свидетельствах (семейных реликвиях, фотографиях). Роль письменных свидетельств особенно важна для установления родственных отношений, судьбы ушедших родственников и выяснения «истори­ческих корней». Ср.: (о документах, подтверждающих дворянскую родословную) у Серёжи как раз/ очень смешно/ оказались все бумаги// [текст 3]; У меня есть свидетельство о рождении ма-а-мы/ очень интересное такое/ да-а// И я нашла тут/ свидетельство/ э трудовую папину книжку/ [текст 5].

Документальные свидетельства отражают «фактическую» сторону дела. Рекон­струировать же характер, личность человека помогают письма, фотографии, се­мейные реликвии. Обращение к ним характерно для многих информантов. Все эти «материальные» свидетельства существуют прежде всего в устном контексте, оду­хотворяются личностью рассказчика. Наглядным подтверждением этому служит рассказ Н.Д.Ушаковой об отце [текст 10].

Приводимые тексты отражают не только судьбу конкретной семьи, конкретной личности, но они могут служить косвенным свидетельством судьбы целой со­циальной группы. Некоторые из информантов ощущают свою принадлеж­ность к определенному сословию. Это касается прежде всего представителей старшего поколения. Ср.: (об обычае петь на свадьбе) Было/ и в Москве/ но у нас не было в купецком звании!! [текст 1]. Память о сословных корнях в речи следующих поколений семьи обнаруживает себя в употреблении старых клише. Ср.: (рассказ про деда-священника) он (дедушка} был тоже там духовного звания! [текст 5]. (В современной речи скорее возможно употребление: он был из среды духовенст­ва, он был священником и др.).

В представленных рассказах-воспоминаниях находит отражение судьба разных сословий.

В рассказах отражены наиболее важные этапы жизни семьи: создание семьи (история знакомства и женитьбы), рождение детей, их воспитание, образо­вание, роль женщины в семье, семейные утраты. Тексты раздела дают богатый ма­

териал для реконструкции образа жизни, социальных и ментальных стереотипов разных сословий. Так, показательна история замужества Е.И.Ложкиной, отра­жающая определенную «замкнутость» жизни купеческого сословия. Ср.: нас познакомила родственник один// Мой муж был в солдатах/ э-э... в артиллерии слу­жил/ пять лет// И вот/ ему/ сказали// «Вот тебе невеста есть/ растёт/ хорошая/ вос­питанная девочка гврит/ очен хорошая// И-и/ я гврит тебе посватаю»// И вот наш родственник посватал меня// Нас// Его и меня// Дак как э-э придёт жених бывало/ я боялась/ меня вот спрашивают/ а я бою... (боюсь?) даже сказать/ нравится или нет/ я грю «я не смотрела на него»// Токо вот так/ сидела в гостиной/ в зеркало смотре­ла// «Ну гврит/ тебе ещё/ второй раз покажем»// А я ре... реветь/ такая была дура/ плакать// [текст 1]. (См. также историю женитьбы отца Т.В.Ивановой — [текст 2]).

Можно заметить, что в первые послереволюционные годы социальные барьеры еще достаточно жестко осознаются. Ср. историю знакомства и женитьбы офицера- дворянина и белошвейки: И када узнали что это белошвейка/ то дамы из общества эти наши все/ «такой мезальянс/ Володя/ женился на белошвейке»/ я вас умо­ляю// Там был просто шок// [текст 3]. В этом же тексте находят отражение и новые, складывающиеся в этот период стереотипы «оформления» супружеских отноше­ний, что закрепляется в соответствующих речевых клише: и/ они/ ну как бы со­шлись//; Свадьбы церковной у них уже не было//; они сошлись/ и жили//; зарегистрировались они вобще после того как Серёжа родился//.

История женитьбы разных поколений одной семьи, каждая из которых ти­пична для своего времени, представлена в [текст 7]: Бабка была знатного роду/ но- о сирота/ и бесприданница// И старая дева как она говорила// Она в двац три года замуж вышла// А дед был не такого происхождения хорошего/ но больно хорош собой// {смеются) Я помню када она рассказывала что/ «вот/ када меня не м... ни­как не могли выдать замуж/ потому что я жила у тётки вот/ ну типа {на смехе) в приживалках/ а-а Арам/ о... он был молодой вдовец// И мне гворили/ что он очень красивый/ и так далее/ он/ в то время где-то/ у какого-то француза служил в конди­терской/ и вот када он шёл по улице/ я из-за занавесочки/ его увидела// И я его ко­гда увидела/ вопроса уже не было»//. Ср.: Они же познакомились мама с папой/ в-в э... в тринадцать лет// На рабфаке учились в одном классе// А вот уже пожени­лись когда/ они кончили институт/ в сорок первом году/ маму отправили сразу/ в кишлак работать// Врач! И мама уехала в кишлак/ а отец был в Ташкенте// {пауза) И очень странно// Он очень рано/ получил повестку на фронт// Он тада за ней чесанул/ в этот кишлак// И говорит ей// «Я ухожу на фронт// Выходи за меня замуж»// [там же].

В воспоминаниях находят отражение известные социально-исторические фак­ты. Так, судя по рассказам, для большинства семей (разной сословной принадлеж­ности) основной ролью женщины была роль хозяйки и воспитательницы детей. Показательны следующие замечания информантов: Нет/ бабушка не рабо­тала// [текст 4]; бабушка никада естественно не работала/ а кто тада работал- то? [текст 7]. Отвечая на вопрос собеседника, Е.И.Ложкина рассказывает, как она помогала мужу работать в лавке. Характерно, что при этом работа воспринимается как некоторое приятное занятие, своего рода развлечение. Ср.: В. А в лавке/ не по­могали/ там работать что-нибудь? Л. Помогала// Кассиршей/ помогала// Када муж уходит/ к э... за мной присылает мальчишку/ как мальчишки раньше называ­лись/ на года брали мальчика// На три года/ на пять лет брали мальчика// Прибежит/ бывало/ скажет «Лизавета Ильинична/ Сергей Михалыч вас/ в лавку

зовёт// На минуточку»// Ну пойду/ а он куда-нибудь уезжал// А я/ за кассу сидела// В.

Однако представителям беднейших сословий (городское мещанство, рабочие) было свойственно иное отношение к работе — как к необходимому способу добы­вания хлеба насущного. Ср. рассказы Е.С.Соколовой [текст 8].

В экстремальных ситуациях (война, революция) на плечи женщины ложилась забота о выживании семьи. См., например: Марь Васильна свекровь/ стала за­мечательной совершенно корсетницей/ у неё была очень большая клиентура/ вот она потом кормила/ всю эту огромную/ дворянскую семью/ Киселёвых/ совер­шенно растерявшихся/ в гражданскую войну/ [текст 3].

В новое время следующие «женские поколения» семьи уже работают. Показа­тельно замечание Е.И.Ложкиной, свидетельствующее о произошедших переменах в стереотипах социального поведения и в отношении к ним: Работать я не работа­ла// токо/ отдыхала// Раньше/ как-то/ ничего не делали// Теперь вот все рабо­тают// У меня вот и внучка/ и-и все работают// [текст 1].

В послереволюционное время работа, учеба нередко становятся местом знаком­ства будущих супругов. При этом институт сватовства практически исчезает. Ср.: Да/ мы работали// Ну семья работала// А мы с женой работали/ на заводе-то// [текст 25], см. также [текст 7].

В рассказах о семье естественным образом возникает тема «родители и дети». Одна из характерных тем — это имена членов семьи. В воспоминаниях часто присутствует рассказ о причинах выбора имени собственного для ребенка. Это может быть семейное имя, передающееся из поколения в поколение. В подобных случаях имя служит своего рода «аккумулятором» семейной памяти даже в тех случаях, когда семья оказывается вынужденной «прятать» свои социальные корни. Так, М.Е.Миртов [текст 4], имевший рабочую биографию, назван именем деда- священника — Михаил. Имя может быть выбрано в память о каком-либо человеке, сыгравшем важную роль в судьбе родителей, ср. [текст 5]. Подобные истории мо­гут со временем превращаться в семейные рассказы-пластинки. Тематически к этим текстам примыкают и рассказы о домашних именах и прозвищах членов се­мьи. См., например, [текст 11].

Большое место в рассказах о семье занимает тема воспитания детей. Воспитание детей, их образование во многом определялись различными сослов­ными установками и ценностными ориентирами родителей. Так, в купеческой сре­де преобладал более «прагматичный» подход к воспитанию и образованию. Ср. фрагменты из воспоминаний Е.И.Ложкиной: Пять лет всего я училась// Мамаша моя и грит «ну чего её учить-то? Замуж выйдет/ всё равно не будет/ учиться»//; У меня вот/ старший сын/ очен учился хорошо// Дак вот/ приходил этот/ инспектор/ к моему мужу/ и гворит «отдайте Виктора вашего э-э... в реальное/ училище»// А он грит «нет/ я хочу его в торговую школу отдать»// Потому что мы торговцы были/ шоб в торговле был/ по торговле// [текст 1]. В среде интеллигенции преобладаю­щей была установка на воспитание образованного человека, большую роль играло и домашнее образование. См. [тексты 3, 12, 15]. В рабочих семьях основой воспи­тания был труд. Сама трудовая жизнь начиналась очень рано. Здесь также сущест­вовали свои педагогические приемы и хитрости (см. рассказ Е.С.Соколовой о кре­стной [текст 8]).

В соответствии с разными целями воспитания личности формировались и ха­рактерные для каждой среды (и семьи) стереотипы оценки человека: (об отце) Ну 56

вот/ он такой был с-скупой вобще/ э-э... хозяйственный/ нажил дом// Купил/ на Серпуховке// [текст 1]. Ср.: (об отце мужа) он был человек необычайно/ ода­рённый/ вот э-э... в искусстве// Он/ м-м замечательно пел/ играл на любых ин­струментах и необычайно/ хорош собой// [текст 3].

На примерах историй жизни разных семей можно наблюдать процесс крушения социальной структуры общества. «Рассеяние» сословий осуществлялось не только через эмиграцию, но и внутри страны путем «растворения» в других со­циальных группах. Ср. (об отце, сыне священника, который, имея высшее инже­нерное образование, всю жизнь был рабочим): Чё преследовать-то? Он рабо­чий// [текст 4].

Тема вытеснения из нового социального пространства и даже возможности фи­зического уничтожения звучит во многих текстах. Ср. замечание М.Е. Миртова о дедушке-священнике: Не тронули/ не тронули// Дедушка своей смертью умер/ не убили/ слава Богу// А то б дождался/ может и расстреляли бы// [текст 4]. Ср. также замечание информантки об одной из причин бегства родственников с Ук­раины в Среднюю Азию: они были под угрозой раскулачивания То есть они у них там скрылись просто// [текст 7].

Многие представители вытесненных сословий лишаются прежнего жизненного пространства. Так, один из последних настоятелей Храма Симеона Столпника на Поварской в 30-е годы жил на колокольне [текст 4], а дворянин сменил мундир офицера на тулуп сторожа Марьинского рынка [текст 3]. Время и обстоятельства принуждали таких людей к социальной мимикрии. Ср.: Родственники сказали/ что «тебе Володя надо как мы б щас сказали «слинять»// То есть немножко спрятаться как-то вообще»// [текст 3]. Подобные фрагменты воспоминаний приобретают ха­рактер метафоры.

Результатом сословного «рассеяния» явилась потеря сословных и семейных корней. Лишь общественная ситуация последних лет во многом способствовала возрождению интереса к своей родословной.

Тексты, объединенные темой «Я и моя семья», в жанровом отношении пред­ставляют собой комбинации разновидностей рассказа. (В текстах следующих те­матических блоков — «Я и время», «Я и город», «Москва и москвичи» — также обнаруживаются подобные сочетания. Жанровая характеристика каждого текста в дальнейшем изложении специально не оговаривается).

Преимущественно повествовательный принцип изложения (следова­ние за естественной хронологией событий) выдерживается в [тексты 3, 6, 7]. В по­вествование может вклиниваться рассказ-пластинка. См., например, рассказ о находчивом отце в [текст 7]. Перетекание повествовательных фраг­ментов в рассказ наблюдается в [тексты 1, 5]. Так, в хронологически выдержанное повествование Е.И.Ложкиной о своей жизни вклиниваются отдельные эпизоды (о военном, заглянувшем в лавку; о молодых офицерах, живших в казармах рядом с домом). Эти рассказы возникают чаще всего по принципу ассоциативного зацеп­ления. Сигналом жанрового переключения служит ввод: И/ вот один пришёл/ во­енный какой-то...[текст 1]; И вот мама рассказывала... [текст 5].

Ряд текстов представляет собой серию рассказов, объединенных общей темой. Так, в воспоминаниях Н.М.Артюховой (дочери книгоиздателя М.В.Сабашникова) находит отражение судьба домов, в которых жила семья [текст 9]. Различные жизненные эпизоды лежат в основе рассказов Е.С.Соколовой [текст

8]. «Сквозная» тема разговора с Н.И.Ильиной — «владение иностранными языка­ми» — естественным образом развивается как серия рассказов-воспоминаний о семье [текст 12].

Ряд текстов представляет собой рассказы, в которых сам сюжет и его продвиже­ние во многом обусловлены активной позицией собеседника. См. записи Е.И.Ложкиной [тексты 1, 13, 22, 28], М.Е.Миртова [тексты 4, 25], представляющие собой в разной степени стимулированные рассказы.

Рассказы-воспоминания о прошлом обнаруживают наименьшую связь с проис­ходящим в момент речи. Однако возможны случаи, когда конкретная актуальная ситуация является составной частью рассказа. Например, семейные реликвии, фо­тографии, демонстрируемые собеседнику, порождают особый тип текстов, для ко­торых характерна высокая степень конситуативной обусловленности. Опреде­ляющую роль в возникновении и развитии темы играют сами предметы. См. рас­сказ Н.Д.Ушаковой [текст 10].