Вводные замечания

В этом блоке собраны тексты, тематически «сфокусированные» на описании житейского уклада, образа жизни, обычаев и привычек жителей Москвы, которые и формируют типические черты психологии москвичей^[60].

В текстах жизнь семьи и города предстает в динамическом аспекте, охватывая период от начала века до наших дней. Так, жизнь в дореволюционной Москве выстраивалась с ориентацией на христианский годовой круг (Рождество, Пасха, Великий пост и др.), в соответствии с которым складывались определенные сте­реотипы поведения в будни и праздники. См. показательный в этом отношении [текст 28]: на масленицу ездили// во двор въезжала тройка/ с бубенчики- ми/ и вот все поедем кататься// Днём... утром приедет/ все дети поедут/ кататься// А вечером сами большие поедут/ мамаша/ папаша/ уже большие поедут кататься// Блины-ы пекли//; (о святках) Мамаша ря... рядилась с кормилицей моей// Э... рядилась// Рядились// Я-то конечно нет// Ещё я девчонка была// А мамаша ряди­лась// Папаша рядился/ нянька рядилась/ все рядились/ ряженые ходили// Кто кор­милицей/ кто дворником нарядится//.

В воспоминаниях фрагменты описательного характера служат своего рода сти­мулом для актуализации личного жизненного опыта рассказчика, извлекая из его памяти события, факты, эпизоды. Ср.: В. А када грибной рынок/ начинался? Л. В пе... на первой неделе Великого поста// на Болоте// Одними грибами тор­говали// Вот такие кадки стояли большие/ все засолы// Скоко э-э... сортов грибов было// И сухи-и-х продавали/ всяких грибов продавали// И вот када я замуж вы-

шла/ свекровь/ гворит «ну Лиза/ попробуй/ попробуй»/ дак мы до того напро- бовались этих грыбов/ дык после смеялись/ гврят «надо бы хлеба взять»// Мы/ так пить захотели/ что приезжаем домой/ что нам ставили самовар/ дак мы сразу в две чашки наливали/ шоб напиться// А то не напьёсся// Очен солёного наелись много// [текст 28].

Московский быт в послереволюционное время еще долго сохранял черты патриархальности. Ср. воспоминания одного из информантов о деревянной Моск­ве 50-х гг. (в районе метро «Динамо»): бабушка моя там жила/ бабушка/ ба­бушка Таня// В старом доме// У неё были кролики/ какие-то такие/ резные ди- ва-а-ны/ с накидкими/ с подушками/ там со всем// И ещё недалеко там/ м... па... па­пин/ там двоюродный брат жил/ щё какие-то родственнники жили/ крё... крёстная вроде моя где-то жила там/ всё было в золотых шара-а-х/ палисаднички/ В... в лавочках/ во всём/ угу// Б. Какие-то деревянные домики двухэтажные/ да? А. Деревянные// Да// Одна/ двух/ и полутора/ двухэтажные там такие до­мики такие были// Мужики помню все в сапогах скрипучие половицы/ краше­ный пол/ герань на окнах/ сапоги начищенные/ и/ одеколоном пахло всегда/ знаешь та... за... такой за... сладковатый запах одеколона/ [текст 29].

Многие традиционные формы проведения досуга постепенно утрачивались. Но при этом сохранялись принципы «коллективного» времяпрепровождения (в широ­ком кругу родных, друзей, соседей). Ср.: я помню/ мы ходили по гостям вот// К родственникам/ Пе-е-сни пели постоянно// Обязательно под гармо-о- шку/ под гита-а-ру/ отец гитару... на гитаре играл// Потом/ очень у них песни/ вот песни из репертуара э... Утёсова-а как щас помню/ потом... потом Бернес/ про Костю/ одессита да? (У отца?) очень любимая песня// По... потом была очень любимая песня а-а... на с... на стихи Лермонтова/ «В глубокой теснине Дарь- яла»// [текст 29]. Ср. также воспоминания о жизни в коммунальной квартире: и-и вот в коллективе вот у нас... я не знаю/ может... э-э общая квартира там были какие-то свои ссоры/ но я вспоминаю праздники// Вот любой праздник там/ будь то/ Но-о-вый год/ там Седьмо-о-е ноября/ Пе-е-рвое мая/ все чего-то пекли-и/ ку... кухня-то общая каждый как-то выпендривался/ чё-то такое делал// И

все/ друг друга/ у... угощали// Пирожки... пирожками/ рыбой Каждый празд­ник// Каждый праздник! А-а хорошая погода/ все выходили во двор/ на стульях са­дились/ сиде-е-ли/ за детьми смотрели/ за всеми// Двор/ это была семья// [текст 27].

Традиционно в летнее время многие москвичи выезжали на дачу. Ср. фраг­мент воспоминаний Е.И.Ложкиной о дореволюционной жизни: В. Вот/ а вы уезжа­ли куда-нибудь из Москвы? Раныне-то/ жить? Л. Никада// Никуда/ токо на дачу ездили// У нас у мамаши дача своя была/ в Шереметевке// [текст 28]. Подоб­ная традиция сохранялась и в советское время. (Заметим, что с конца 60-х гг. ак­туализировались другие разновидности летнего семейного локуса: садовый уча­сток, дом в деревне). Летнее время для многих делилось на «лето в городе» и «лето за городом». Для загородной жизни существовали свои стереотипы бытового по­ведения. Ср. воспоминания о детстве (периода 60-х гг.): На даче тоже очень было интересно/ мы снимали дачу э-э... в Калистово// В Калистово снимали дачу/ там был дачный посёлок/ вот первые магнитофоны появились/ и вот родители со­бирались/ у таких людей у кого был этот магнитофон/ и они так слушали что-то там вот/ какие-то песни/ прослушивали/ Окуджаву/ И они нас всё время тас­кали// Таскали/ нас бывало тоже много ребятишек/ мы-ы слушали эти песни/ я

помню с детства/ и-и пили молоко/ с баранками и с зе... баранки с маком/ и с зем­ляникой/ очень вкусно// Вот// [текст 29].

Вокруг Москвы постепенно складывался своего рода «дачный пояс». Возникали дачные поселки с социально и профессионально однородным составом обитате­лей, со своими жизненными нормами и стереотипами (ср. госдачи, генеральские дачи, академические дачи, писательские поселки и т. д.). Названия многих из них связаны с именами известных деятелей науки, культуры советского периода и вы­зывают широкий круг социокультурных ассоциаций (Николина Гора, Красная Пахра, Барвиха, Переделкино и др.). Ср. рассказы Т.В.Ивановой о Переделкино: Можно сказать так// Шо вначале/ Переделкино было/ действительно/ писатель­ским городком// Где были разные партии/ то есть не партии в/ буквальном смысле слова/ а разные группы// Которые всё время друг другу читали// Например всё время э... чита... читал/ и звал к себе/ слушать/ и у меня масса записок его/ Фад...

История Москвы естественным образом переплетается с судьбами известных москвичей. Их жизнь — это часть духовной культуры города. Рассказы о москви­чах дополняют, а иногда и проясняют фрагменты биографии и частной жизни из­вестных людей, помогая понять и почувствовать, какой человеческий характер стоит за известным именем. Так, темой рассказа Т.В.Ивановой [текст 30] является судьба ее мужа, писателя Всеволода Иванова, некоторые биографические подроб­ности его жизни.

Героиней воспоминаний Н.И.Ильиной является Елена Сергеевна Булгакова [текст 34]. Перспектива изложения строится с позиции 1-го лица, т. е. через лич­ный опыт общения рассказчицы с Е.С.Булгаковой. Ср.: Када я с ней познакоми­лась/ она была очень/ бедна//; А я как-то приезжаю/ у неё/ на полу лежат/ перево­ды/ францу-у-зский/ английский/ «Театрального романа»//; Я тут же купила конь­як/ что было тада очень просто/ и поехала к ней! и т. п. Важная веха литературной жизни 60-х годов — выход в свет романа Булгакова «Мастер и Маргарита» — да­ется в контексте событий частной жизни и взаимоотношений героини и рассказчи­цы. Активность проявления «я»-темы выражается также и в том, что рассказчица реальные временные координаты соотносит с актуальными для нее событиями ли­тературной жизни: Теперь/ по-моему в шыйсят восьмом/ ещё Поповкин был редак­тором «Москвы»...

ции в тексте: А почему я так сказала/ потому что/ гм она мне рассказывала/ что...; она гыт и др. Интересно отметить, что Елена Сергеевна Булгакова рисуется в рам­ках устоявшегося в литературных кругах мифа, прочно отождествляющего реаль­ного человека с литературным образом героини булгаковского романа «Мастер и Маргарита»^[61]. Ср.: И токо када она умерла/ её... друзья узнали/ скоко ей было лет// Я всегда ей говорила шо обмажется кремом Азазелло вероятно//. Ср. также вос­поминания В.Лакшина: «У нее были свои отношения с возрастом, который она в самом деле, а не в своем лишь воображении победила. Возможно, не последнюю роль играл тут крем Азазелло, но в эти подробности я не рискну входить» [Лакшин 1989, с.412].

Жизнь творческой интеллигенции 30-х гг. отражена в воспо­минаниях Б.Г.Голубовского [текст 31]. Через эпизоды личной жизни рассказчика проступает судьба (нередко трагическая) многих деятелей советской культуры (см. рассказ о Вс.Э.Мейерхольде). Другие истории даны в шутливо-ироничном ключе. Так, облекается в сюжетную форму известная легенда о В.И.Немировиче- Данченко, получившая гротескное отображение в «Театральном романе» Булгако­ва^[62].

Жизнь новой, сложившейся в сталинскую эпоху «элитной» группы техни­ческой интеллигенции — авиаконструкторов, людей, «ковавших воз­душный щит Родины» — предстает в воспоминаниях Н.Д.Ушаковой [текст 32]. Сюжетной основой рассказа явилась история ареста и освобождения брата извест­ного авиаконструктора А.А.Архангельского (мужа Н.Д.Ушаковой). Сталинский миф о «великой семье» получает воплощение в конкретной жизненной истории.

брат/ враг»//. Ср. также манеру обращения начальника к подчиненному на «ты», внутрипартийное жаргонное обозначение Сталина—Хозяин и др. В данном тексте время показано через судьбу конкретного человека и его близких. Характерен сам набор ключевых слов-маркеров, воспроизводящих атмосферу страха, пронизы­вавшую повседневную жизнь: репрессированный, враг народа, анонимка, проку­ратура, пересажали, арестовали, донес, боялись, меня возьмут, тебя не тронут и нек. др.

Рассказ об известном ученом-филологе Д.Н.Ушакове [текст 33] начинается как диалог-унисон, где собеседницы (Н.Д.Ушакова и Т.Г.Винокур) делятся своими личными воспоминаниями о Дмитрии Николаевиче. При этом обаяние личности выдающегося ученого передается через отношение к нему окружающих. Ср.: Как они его любили!', Ну это вобще/ действительно/ понимаете/ Дмит Нико­лаича все во-первых обожали//. Неповторимость индивидуальности героя скла­дывается из попутно возникающих замечаний рассказчиц. Н.Д. Ушакова'. Он ведь очень ласковый// Ой/ какой он ласковый был!; Ну/ а/ бывало придёшь к нему/ вот... он меня звал «Татуся»// «Татусь/ ну сядь ко мне»// И сажал меня/ это такую дылду/ на коле... на коленку//. Т.Г.Винокур'. и Дмит Николаич грит с своей обы-ы-чной ла-а-сковой улы-ы-бкой..; (о рабочих папках Д.Н.Ушакова) порядок там/ это бисерный почерк/ это всё там подобрано//. Текст интересен тем, что воспоминания черпаются из разных источников. Это детские воспомина­ния Т.Г.Винокур, в которых она стремится передать свои ощущения (Я так вся прям замру/ и блаженствую// От него каким-то вкусным табако-о-м/ э чё-то одеко- ло-о-ном/ какой-то чистото-о-й/ чем-то/ такой даже аромат// И я сижу так это/ я помню вот физически//), а также воспоминания Г.О.Винокур а, представлен­ные в данном тексте в виде пересказа. Отсылки рассказчицы к первоисточни­ку присутствуют в тексте, например: папа мой говорит, дальше у папы там пре­красно и др. Система жизненных ценностей героя, его отношение к научной работе и к ученикам раскрывается в конкретном эпизоде, приобретающем обобщенное звучание в воспоминаниях Г.О.Винокура (в пересказе Т.Г.Винокур). Ср.: его книги/ реализовались до бумаги/ в общении со студентами/ с аспирантами/ со все­ми прочими людьми/ всегда у него были ученики/ друзья/ это знак равенства// он не унёс с собой/ свою науку/ свои знания/ а все они давно реализованы в людях//.

Последний из текстов, объединенных темой «Москва и москвичи», посвящен драматической судьбе Храма Симеона Столпника на Повар­ской. История его восстановления в 60-е гг. во время строительства Нового Арба­та предстает в изложении архитектора О.Д.Савицкой, руководившей реставраци­онными работами [текст 35]. Текст показателен в том отношении, что наглядно от­ражает тесное, подчас трагическое, переплетение жизни города и жизни человека. Ср. замечание рассказчицы: понимаете/ за этим стояло/ стоко/ жизней/ не за Симеоном/ а вобще/ э-э просто это был/ повод/ для того шоб подумать об этом//.

Героями рассказа являются рабочие, восстанавливавшие Храм, которые в бес­конечной череде противоречивых распоряжений властей «сносить — не сносить», поставили свою точку и в конечном счете решили его судьбу. Ситуация разрешает­ся почти «сказочным» образом: было/ опять это-о/ постановление о сносе/ та­да они все/ ни о чём мне не гворя/ взяли/ обнесли всё фанерой/ и все остались/ и все за ночь/ махнули главы// и/ утром встали/ главы/ вот они тебе// И откры­ли// И уже сносить/ уже готовый по сути дела памятник/ уже было неприлично//.

Однако финал для самих героев оказывается по-лесковски драматичным: Но дело в том/ что (вздыхает) на радостях/ они утром напились конечно/ и Алексей мой не проснулся//.

Первые два действующих лица (каменщики Константин Федорович Фадеев и Володя) находятся в конфликтных отношениях, которые объясняются разным ти­пом природной одаренности и, соответственно, разным «стилем работы»: И рабо­тали/ там великолепные каменщики со мной работали// и у них была жуткая вражда друг с другом// Потому что/ тот/ э по-ста-а-рому/ надевал фа-а-ртук боль­шой/ если он делал главу/ он делал значит кружа-а-ло/ шабло-о-н/ кружало/ шё-о-л/ по шаблону/ а-а/ у Володи/ всё время работали мозги/ он всё время придумывал какие-то новшества/ он быстренько чё-то сообразил/ и всё по шнурке// Он де... по шнурке/ это/ шнурочек протягивал/ и этой шнуркой/ совершенно идеально и точно выводил форму//. Противопоставление героев на вербальном уровне «поддержи­вается» и просодически. Обстоятельность, традиционность в работе одного пере­дается через замедление темпа, растяжку гласных; убыстрение темпа условно мар­кирует другой, более динамичный стиль работы.

Третий персонаж (плотник Алексей) предстает в описании рассказчицы как фи­гура противоречивая: Был ещё/ плотник замечательный/ Алексей// Вот он стал мне носить цветы// Всё каждый раз приносит такие огромные букеты цветов/ роско-о-шных совершенно// Я гу «слушай/ Алексей/ в чём дело?» Оказы­вается/ это был/ заро-о-сший был так/ забулдыга/ алко... алкоголик совершенно конченный// Так вот/ а он безумно любил цветы// И у него дома был дивный сад/ И э-э разводил цветы/.

Характеры героев раскрываются также и в оценочно характеризующих выска­зываниях рассказчицы. Ср.: такие уліницы! вы понимаете/ совершенно неграмотные-е! недотёпы полные/ они оказывается все математики прирождён­ные/ всё быстро соображают! и я так м-м... голову ломаешь над этим шаблоном/ ничё подобного/ он приложил/ туда/ туда/ шнурку/ рейку/ туда/ всё со... сообразил/ и-и точнее чем я сделал//. О.Д.Савицкая обращает внимание на драматическое столкновение природной одаренности, талантливости с трагическим социальным «фоном жизни»: Тоже понимаете/ умные люди все были/ но какой у них трагичный вобще/ у них бывал какой-то фон ужасный жизни конечно//; И я/ за всю свою прак­тику/ вот всё время/ сталкиваюсь с массой таких вот историй/ как люди гибнут/ причём великолепные/ светлейшей вобще/ души/ и ума/ люди// и всё это/ ну понимаете как-то мне/ очень было обидно/ что нере... нереализованные/ жизни/ были//.