Вводные замечания

Во многих рассказах, связанных с темой семьи, неизбежен выход за «семейные рамки» в более широкий исторический контекст. Это дает основания выделить следующую группу текстов, объединяемых общей темой «я и время»^[51].

Говоря «о времени и о себе», рассказчики естественно вписывают события своей жизни в определенные хронологические рамки, обозначая часто не конкретное время (год, месяц), а реальные, значимые для общества исторические «вехи»^[52]. При этом каждое поколение имеет свой основной временной рубеж, относительно которого выстраиваются события жизни (революция, война и др.). В последние годы появились новые хронологические ориентиры: перестройка, августовский путч (август 91-го), либерализация цен, октябрьские события (расстрел Белого до­ма в октябре 1993 г.). Можно заметить, что номинации ряда периодов вводились «сверху», например, застой, перестройка. Они несли в себе оценочный компо­нент (при этом оценка могла меняться на противоположную, ср. «период волюнта­ризма» — «оттепель»). Для устной речи характерно ироничное употребление ряда официальных номинаций. Ср. типичные контексты: «Я и не знал,что живу в за­стое», «Хочу обратно в застойное время». См. шутливое употребление этой же но­минации: Были времена застоя/ и про этого лосёнка/ ничё не сказали// [текст 26].

На уровне текста временные координаты получают клишированное оформление в виде моделей: до и после революции, до и после смерти Сталина; при Сталине, при Брежневе, при Горбачеве; во время революции, во время войны; в войну. Для ряда моделей характерно совмещение пространственно-временной локали­зации: на фронте, в эвакуации. Восприятие человеком времени через пространство

часто обнаруживает себя в устных текстах. Ср.: (о революции 1905 г.) В. Слышали в Москве стрельба-а была/ баррика-а-ды на Пресне? Л. Мда/ тада я и жила на Твер­ской ещё// [текст 13]; када на Зубовской жили/ э-э в Долгом переулке/ я каж­дый день ходила к/ монастырю/ пешком! Не было/ трамваев/ ну первые годы были трамваи// А-а...

Можно заметить, что разговорные номинации одного и того же периода могут варьировать в зависимости от возраста, образования, социально­го опыта говорящего. Ср. в речи старшего поколения (об Октябрьской рево­люции 1917 г.): Перворот када сделался/ [текст 1]; А потом/ ну када в... власть пришла! [текст 4]; Это уже при большевиках// [текст 14]; революция/ всё/ смела// [текст 15]; (о Первой мировой войне): как токо война кончилась/ та/ іермапская/ первый раз када он (немец) воевал// [текст 16]. (Ср. также строчки из песни Окуджавы «Господа юнкера»: На германской войне только пули в цене). За­метим, что для речевого узуса многих представителей старшего поколения, пере­живших обе мировые войны, характерно их обозначение через дейктиче- с к и е пространственные указатели: т а (более удаленная по времени Первая ми- ровая)/э т а (Вторая мировая). Ср.: как токо война кончилась/ та/]ерманская [текст 16]; А в эту войну/ вот у меня э-э... сын один погиб// [текст 13].

В текстах, объединенных темой «я и время», пространство между значимыми для общества в целом рубежами наполняется событиями реальной частной жизни рассказчика и его близких. Ср. показательный фрагмент из воспоминаний Т.В.Ивановой: А када-аэ... произошла Октябрьская революция/ то/ м... я абсолют­но не понимала/ э... на чьей я стороне// И/ мой брат/ он... был... офицер и/ с э... фронта его как умирающего-о/ депортировали// И м-м... он сперва лежал/ в воен­ном госпитале/ в Лефортове/ и я девчонка выхлопотала его оттуда/ с помощью/ профессора Плетнёва/ И/ в общем-м/ спасла ему жизнь// Потому шо/ его/ э... лечили от дизентерии/ тада када у него был брюшной тиф// [текст 14].Времен­ной план тесно сплетается с событийным. Это рождает эффект специфиче­ской для устной речевой сферы объективации времени. Время мыслится через со­бытийный контекст, что получает отражение в «предикативной насыщенности» текста. Ср.: (о революции 1905 года) Очен там стреляли много/ и в окна смо...

Соотнесенность во времени нескольких событий позволяет говорящему, от­толкнувшись от одного из них, установить дату другого. Ср.: ну это мы пере­ехали/ в каком году-то? Третий класс/ в пийсят пятом шо ль// [текст 27]. При этом события «большого мира» тесно связываются с событиями частной жизни говорящего. Показателен в этом отношении эпизод [текст 20], где рассказчица описывает свое участие в праздничном концерте и банкете в Кремле (май 1945 го­да), которые совпали с днем ее рождения. В силу этого эпизод частной жизни, «вписываясь» в рамку исторического контекста, «повышается в ранге». Ср.: И-и короче говоря/ значит сидим за столо-о-м значит/ все «за побе-е-ду/ за Ста-а- лина/ за нар-род!» Как токо узнали шо у меня де... А я значит выпила немножко/

первый раз вина/ и видимо немножечко опьянела девочка// Ну что мне стоило/ вы­пила рюмку// И-и я начинаю// «А у меня сёнь день рождения»// «А-а! За Руфину!» Так что вот какой у меня даже случай был// Это вобще/ в миллиард лет я считаю/ было такое//.

Для рассказов-воспоминаний, связанных общей темой «я и время», естественно описание прошлого сквозь призму настоящего. В таком сопостав­лении проявляется действие семиотической оппозиции «тогда»/ «теперь». На тек­стовом уровне члены этой оппозиции могут получать разное вербальное выраже­ние: тогда, раньше, прежде/теперъ, сейчас, нынче. Ср.: Раньше ведь/ не так как сейчас воспитаны дети// [текст 1]; прежде такие толстые были фарфоро­вые пробки/ с резинкой с красной// [текст 15]; Тады/ щас вот транваи автобусы/ а вот эти э-э машины-то/ атагды что/ лошади// [текст 16].

Действие оппозиции «тогда»/«теперь» прослеживается через судьбу про­странственных объектов в контексте времени. Ср.: Староконюшенный пе­реулок// Там была/ э-э известная/ гимназия/ Медведниковых// Она и щас/ это школа/ пийсят восьмая/ не то пийсят девятая/ образцовая//; поступила я/ в бывшую Хвостовскую гимназию/ в Кривоарбатском переулке// [текст 15]; (из рассказа о бомбежке) Ну дом-то стоит/ а вся стена отвалилася целиком// Ну потом его разломали/ раз... это... разобрали/ и на этом месте сквер сделали// [текст 18].

Совмещение временных планов «тогда»/«теперь» обнаруживается и в судь­бах людей. Ср. типичные текстовые отступления: (из рассказа о войне) А нас/ сразу комиссар/ вот недавно умер/ Роек/ Иван Иванч// Нас предупредили// «Ниче­го не пить// Ничё»// [текст 19]; я племяннику/ вот щас/ большой/ гворю/ «ну/ Юра/ беги же/ все убежали/ а мы с тобой после всех/ не могу я бежать»// [текст 16].

Каждому времени присущ свой набор лексических маркеров эпохи («ключевых слов»), отражающих реалии, быт, ментальные и поведенческие сте­реотипы общества. Ср.: (из воспоминаний Т.В.Ивановой о дореволюционной гим­назической юности) С начальницей у меня почти каждый день/ было свидание на лестнице// Она спускалась/ из актового зала/ после/ молебна// Начиналось с молеб­на/ с молитвы//. Ср. также: А/ тут уже-е/ двац один год/ это останешься старой девой/ вот вам слово “вековуха”// [текст 2]; (из рассказов Е.И.Ложкиной о купече­ской жизни) Раньше не магазин/ а лавка назывались//; ср. также встречающиеся в тексте слова москательная торговля, юхотники, пансион, кучер, кухарка и мн. др. [текст 1]; (из воспоминаний о войне и первых послевоенных годах) Ужас/ ужас/ что перживали// Не успеешь токо опомниться/ отбой// Не дойдёшь до дома/ опять/ воздушная тревога//', А потом всё-тки/ э-э карточная система тут тоже/ очереди большие// [текст 16]; Сначала он {немец}/ эту/ осветительную ракету такую (пус­тил)// Всё её называли «люстрой» бывало//; я в химицком звене была// [текст 18]; Это/ взяли город Эльву/ ну/ бой был небольшой/ но он начался плохо// Мы стали подъезжать к Эльве/ эшелон/ подходить стал/ назначили станцию разгрузки// И наткнулись/ на трёх/ э лёгких бомбардировщиков/ немецких// [текст 19].

Время узнается и по именам известных лиц, упоминаемых рассказчиками. Ср .: а двадцать пятого июня/ был приём там (в Кремле}// Начиная от Сталина/ все// Начиная от Жукова/ все//; и рядом там/ Калинин/ и тэ дэ/ и тэ дэ/ так да­лее//; Барсова и Батурин пели// «Не искушай меня/ и... без нужды»/ [текст 20]. См. также [текст 24].

Время проявляет себя в специфических формах фатического общения, в том числе через детские игры: Я секреты делал// Вот мы играли/ выкапывали

ямочку/ выкладывали золотцем/ клали туда вот эти камешки/ их я клал/ [текст 21].

Время проступает не только через «вещный космос» социума, но и через мир вещей отдельного человека. Человеку свойственны два аспекта воспри­ятия окружающих его предметов — утилитарный и одухотворенный. В рассказах- воспоминаниях актуализируется одухотворенный («антропоцентрический») взгляд. Процесс «очеловечивания» вещного мира связан, по словам В.Н. Топорова, с приобщением вещи к духовной сфере человека: «Вещь обретает дар говорить не только о себе, но и о том, что выше ее и что больше связано с человеческим, неже­ли с вещным. Следовательно, вещь свидетельствует и о человеке в ряде важных аспектов его бытия» [Топоров 19906, с.29]. Подобное отношение говорящего свя­зано в первую очередь с предметами, имеющими отношение к прошлому семьи, к людям или событиям. Так, одной из частотных в рассказах-воспоминаниях являет­ся тема любимых или памятных вещей, ср.: Я как надеваю это платье — сразу Крът вспоминаю. При оценке «одухотворенных» предметов человек подчеркива­ет их связь с собственным духовным, эмоциональным миром, ср.: В этой вазочке ничего особенного, обыкновенное стекло. Но она мне дорога как память. Предмет служит своего рода «мостиком» для установления или прояснения межличност­ных отношений (по принципу «Мне не дорог твой подарок — дорога твоя лю­бовь»), Показателен в этом отношении особый жанр — памятная надпись на по­дарке. Ср., например, надпись на подстаканнике: «Дорогому Сашульке в знамена­тельный день шестнадцатилетия от мамы и папы.

Вещь, «приобщаясь» к человеку и его жизни, переходит из сферы сугубо праг­матической в сферу духовную, она может свидетельствовать о человеке и его судь­бе^[53]. Ср. рассказ о соседях по коммунальной квартире: в следующей комнате жила/ э... Надежда Владимировна/ фамилии не з... не помню/ из бывших/ из/ Смольного института/ э-э у неё-о/ грома-а-дный шкаф стоял/ э... с французской... книги на французском языке/ в углу так вот стояло/ не знаю это не сервант/ ну ка­кая-то такая фигня/ я не знаю как называется из стекла/ со стеклянными полками/ где была масса всяческих/ старинных/ и-и вещичек//; Он мне/ рассказывал исто-о- рии про войну/ заводил старые пласти-и-нки/ э-э... Они карты собирали/ игральные карты/ у них целый шкаф/ целый шкаф/ ну как книгами/ был заставлен/ пачками/ с игральными картами// Даже круглые какие-то были/ овальные/ ну в общем всевозможные карты/ э-э разных стран/ вот он/ их с-с войны-ы привёз/ там откуда- то не знаю ещё-о собирал/ много очень// Книжки разные были// И вот он мне чи­тал/ книжки/ переводил/ стар... у него стол письменный/ в письменном столе/ ящик/ там пистолет был/ ещё чего-то там/ [текст 21].

Необходимость обращения в воспоминаниях к ушедшим в прошлое быту, реа­лиям, которые могут быть непонятны адресату, нередко порождает в текстах фрагменты, строящиеся по принципу описания. Ср., например, описание кор­зиночки для школьных завтраков: Вот такие/ плетёные корзиночки были/ да/ вот такие оне (показывает жестом}/ овальные// С крышкой/ вот такой вот да? [текст 15]. См. также описания: школьной дореволюционной формы [текст 1], коммунальной квартиры и коммунального быта 50-х гг. [текст 21], послевоенной деревянной Москвы [текст 29] и мн. др.

В текстах воспоминаний нередко звучит тема оценки времени (часто в рамках сопоставления «тогда»/«теперь»), Ср.: Но-о/ во... бще было весело// Правда не было никаких этих сни-и-керсов/ ни телеви-и-зоров/ Но зато другое было// И весело// [текст 25]. При этом чаще всего действует принцип «что пройдет, то бу­дет мило», особенно если прошлое связано с детством и молодостью рассказчика. Ср.: Вообще конечно/ какая-то колоритная очень жизнь была// Вот щас она какая- то грязная и бестолковая// А тада-то бедная была жизнь вроде бы/ но как-то этого не... лично мы этого не ощущали// Но она была очень колоритная// может... э-э общая квартира там были какие-то свои ссоры/ но я вспоминаю праздники// [текст 27].

Оценка прошлых событий обычно дается с позиций сегодняшнего дня, сего­дняшней личности рассказчика, но часто рассказчик, стараясь быть объективным, восстанавливает в памяти свои прежние ощущения, ср.: Н триц седьмой год/ де­вочки/ он очень амбивалентен/ как... вы... можете догадываться// я вот скажу от себя// Как мне было тринадцать лет/ да? Мне было тринац лет/ и у меня было счастливое детство// Я училась в школе/ музыкальной школе/ обожала музы­ку/ обожала литературу/ обожала своих подруг/ своих родителей/ жила полной жизнью/ да? вот это всё/ было моё детство// И-и/ м-м дальше я больше ничё не знаю что происходило// Это потом всё/ я не гворю о том что было потом// И-и то что уже постфактум я/ впитывала в ся/ и воспринимала// [текст 17].