БАКТРИЙСКО-ЮЭЧЖИЙСКИЙ И СОГДИЙСКО- КАНГЮЙСКИЙ СИНТЕЗ В ИСКУССТВЕ

Г. А. Пугаченкова (Ташкент)

Специфика древних и средневековых обществ на Среднем Востоке заключается в сосуществовании насе­ления оседло-земледельческой и городской культуры с соседствующими кочевыми народами.

Время, которое называют периодом среднеазиатской античности, ярко иллюстрирует такую закономерность. Известны его основные этапы. В IV—III вв. до н. э. часть Средней Азии была завоевана пришедшими с запада: сначала Александром Македонским, затем — Селевкида- ми, власть и тех и других оказалась недолговечной, но позитивные последствия были. После греческих вторже­ний с середины III в. до н. э. стало возможным включе­ние в орбиту широких международных связей эллинизи­

рованной культуры и Бактрии, и восточной Парфии, а че­рез них (уже опосредованно)—областей Согда, Чача, Хорезма. Вторая половина II—I вв. до н. э.— время движения из недр Центральной Азии племенных союзов кочевых и полукочевых народов (саков, юэчжи, канпой- цев, усуней), теснивших друг друга и оседавших в осед­ло-земледельческих оазисах. Процесс завершился фор­мированием местных государственных образований, во главе которых стояли племенные вожди этих народов. Такими государствами явились: могущественная импе­рия Кушан и государственное объединение Кангюй, су­ществовавшие при сохранении в северо-восточных зонах кочевнических племенных союзов.

Скудные исторические свидетельства об этих собы­тиях в настоящее время во многом восполняет археоло­гия. В найденных памятниках отчетливо прослеживаются не только процессы приобщения пришельцев кочевого мира к городской культуре оседло-земледельческих оази­сов, но и встречный процесс — проникновение в эту куль­туру их традиционных черт.

Для культуры Бактрии, Согда, Хорезма этого време­ни характерно развитие градостроительства (система застройки, фортификация), архитектуры, изобразитель­ных искусств в их крупных и малых формах (скульптура, живопись, торевтика, коропластика), профессионального ремесла.

Процесс культурного взаимопроникновения можно проиллюстрировать на одном из примеров художествен­ной культуры Средней Азии, относящейся к периоду пер­вых веков до нашей эры — началу нашей эры.

В памятниках культуры этого времени заметно выде­ляется тема обращения к образу победоносного конника, носителя военной славы и охотничьей доблести, т. е. к высшему идеалу, принятому в кочевой среде. Вместе с тем этот мотив переплетается с мотивом почитания пред­ка-номада, не расстававшегося со своим скакуном. Та­кое направление в культуре отвечало задаче прославле­ния стоявших у власти правителей, выходцев из среды пришлых кочевых племен, которые влились в местную этнокультурную среду областей с высоко развитой го­родской культурой.

Наиболее массовым воплощением этой темы, одним из ее вариантов, является особая группа лепных терра­котовых статуэток, которые попадаются на городищах

Бактрии, Маргианы, Согда, Хорезма, Уже в III—II вв. до н. э. здесь получила развитие коропластика — выпол­нение фигурок местных божеств (особенно чтимых бо­гинь), которые оттискивались формочками и нередко исполнены высоких художественных достоинств. Во II— I вв. до н. э. и позднее в контрасте с ними предстают фигурки конного всадника ручной лепки, со схематично выполненными тельцем и головой, где защипом оттянут нос и налепными лепешечками или фестонами обозначе­ны глаза. В фигурках как бы подчеркнуто, что это не че­ловеческий образ, а идол. О том, что это не просто дет­ская игрушка, а предмет, несущий сакральную функцию лепных фигур, говорит находка в Халчаяне в слое I в до н. э. — курильница (на расширенном основании воссе­дают три таких идольчика). Уже много лет назад нами была выдвинута интерпретация лепных всадников этого рода как пример воплощения духа далеких предков тех кочевых племен, которые во II—I вв. до н.

Показателем признания важной идеологической ро­ли конного предка-завоевателя служат монеты индо- сакского чекана Индии, первых кушанских правителей вначале в Бактрии (монеты Герая), а затем — в ареале всего кушанского царства (Сотер Мегас-Кадзиф I), пра­вителей Хорезма (Вазамара и др.). На монетах изобра­жен вооруженный всадник, очевидно, идеализированный образ самого царя, от имени которого чеканена монета, слившийся с образом обожествленного воинственного предка — племенного вождя, который вел первые конни­цы на захват новых земель. Не случайно и в согдийском чекане времени вхождения Согда в Кангюй на одной из

монетных групп Гиркода представлена протома мча­щегося в галопе коня.

Если победоносный всадник, в котором апофеоз вла­сти сочетается с культом предка, ведет свое начало из мира номадов, то в искусстве стран высокой художест­венной культуры он находит яркое творческое воплоще­ние. Здесь он как бы множится и входит в состав много­фигурных тематических композиций — со сценами сра­жения и охоты. Археологические открытия последних десятилетий дали выдающиеся образцы такого плана, причем как в монументальном искусстве, так и в искусст­ве малых форм. Об этом, например, говорят памятники Бактрии и Согда.

Одна из главных сцен в скульптурных композициях дворца представителей Гераева клана в Халчаяне со­держит сцену сражения легковооруженных лучников и бронированных катафрактариев.

Другой пример — парные костяные пластины из кур­ганного могильника у с. Орлат, расположенного на взгорье, рядом с городищем Курган-тепе. Эти предме­ты— остатки довольно крупного хорошо укрепленного города — античного Согда. На одной из них выгравиро­вана сцена баталии, на другой — охоты. Можно отметить в них иной этнический тип, чем в бактрийско-юэчжийской среде, представленной в упомянутых памятниках Хал- чаяна и Тахти-Сангина. Есть все основания усматривать в нем изображение тех кангюйцев, которые овладели самаркандским Согдом, утвердив здесь свою власть. Обе пластины содержат ряд интереснейших деталей — в част­ности оружие, идентичное тому, которое оказалось в са­мих курганах у Орлата, и ряд других. Но что роднит их с упомянутыми бактрийско-тохаристанскими памятни­ками, так это общность композиции и тот остроэкспрес­сивный стиль, которому прямых аналогов для того же периода (около рубежа н. э.) ни в эллинистическом, ни в иранском, ни в индийском искусстве нет. Это—ПОрОЖ­

дение собственного художественного мышления, обу­словленного вторжением северного кочевого мира в куль­турные пласты среднеазиатских оазисов и возникнове­нием на этой основе слияния двух культур (именно так в Бактрии-Тохаристане возник бактрийско-юэчжийский творческий синтез, подготовивший ко II в. н. э. станов­ление уже иного великокушанского зрелого стиля; по всем данным аналогичный процесс имел место и в сог- дийско-кангюйском ареале).