ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ КОЧЕВЫХ ОБЩЕСТВ И ОСЕДЛЫХ ЦИВИЛИЗАЦИЙ В ЭПОХУ РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Д. Г. Савинов (Ленинград)

Этносоциальные объединения кочевников Централь­ной Азии и Южной Сибири в эпоху раннего средневе­ковья находились в окружении высоких цивилизаций Византии и Сасанидского Ирана — на западе, Китая — на востоке, согдийских колоний Восточного Туркестана и Тибета — на юге.

Политические связи с Византией в период существо­вания Первого тюркского каганата в культуре населения Южной Сибири почти не отразились. Область распро­странения византийского импорта ограничивается в ос­новном Средней Азией. Самая восточная точка его рас­пространения— Северный Алтай, где у с. Усть-Пристань найден клад византийских монет Анастасия I, Юстиниа­на и Маврикия ^[615]. Известно также, что каган Истеми по­дарил византийскому послу Земарху в 569 г. пленницу из народа кыргыз. В числе «плачущих и стонущих», при­бывших для выражения соболезнования по поводу кон­чины Кюль-Тегина упоминаются «народы» авары и Рим,

то есть Византия, но это скорее воспоминание о собы­тиях середины VI в., чем отражение реальных культур­ных связей. Более ощутимо прослеживается влияние культуры Сасанидского Ирана.

Однако подавляющее количество находок восточного серебра, большая часть которого относится к сасанид- скому времени, сделано в Приуралье и Прикамье. При­чина такой концентрации сасанидского импорта не. сов­сем ясна. А. А. Иессен писал по этому поводу, что «необ­ходимо считаться с конкретной исторической обстановкрй каждого периода, обусловившей, например, наличие иранского влияния в ахемеиидскую эпоху на Урале и на Алтае, тогда как в сасанидское время на Урале сноше­ния с Ираном резко усилились, а на Алтае, по-видимому, совершенно прервались» ^[616]. Очевидно, они не прервались, а приобрели иную форму.

Отношения с Китаем у древних тюрков, уйгуров, ени­сейских кыргызов и других народов Центральной Азии и Южной Сибири строились на основе традиционной си­стемы «договоров о мире и родстве», сложившейся еще в хуннское время^[617]. Характер и степень интенсивности этих отношений зависели от конкретной ситуации в тот или иной исторический период. Так, в погребениях Юж­ной Сибири, синхронных Первому тюркскому каганату, находки предметов китайского импорта немногочис­ленны, что вполне объяснимо с исторической точки зре­ния, так как основные интересы каганата в это время были сосредоточены на западе. В погребениях VIII— XI вв. их уже значительно больше. В Монголии, на Ал­тае, в Туве часто находят китайский шелк, монеты Кайю- ань тунбао, танские зеркала. Известно, что специально приглашенными мастерами был построен поминальный комплекс Кюль-Тегина в Монголии и сделана надпись

на двух языках — древнетюркском и китайском^[618]. Осо­бенно показательны в этом отношении китайские монеты, количество которых резко увеличивается в Южной Си­бири после 840 года^[619], что соответствует характеру отношений между енисейскими кыргызами и Танским двором в середине IX в., когда Китай надеялся с по­мощью кыргызов уничтожить уйгуров, сильно беспоко­ивших северные пределы империи. Но политическая об­становка изменилась: енисейские кыргызы ушли на за­пад, а уйгуры перестали быть врагами династии Тан — и количество монет сразу сократилось.

На юге ведущую роль в установлении контактов классовых обществ между собой и с населением их се­верной периферии играл Согд. В древнетюркское время восточные районы согдийской колонизации достигали Монголии и Ордоса. По мнению А. П. Окладникова, сог­дийская колония существовала на р. Унге в Прибай­калье, где были найдены орудия пашенного земледелия, среднеазиатские светильники и печатка с изображением древнеиранского божества Гопат-шаха^[620].

менность, ставшая выражением государственности у древних тюрков, уйгуров и енисейских кыргызов, возник­ла на базе согдийского алфавита. «Можно предпола­гать,—'Считает С. Г. Кляшторный, — что приспособление старого согдийского алфавита к тюркскому языку нача­лось очень рано, возможно, в период обитания племени турк (ашина) в Гаочане и других оазисах Восточного Туркестана, колонизированных согдийцами» ^[623].

Южная Сибирь находилась в стороне от Великого шелкового пути, но была связана с ним разветвленной сетью караванных маршрутов. Из Средней Азии в стра­ну кимаков на Иртыше вело несколько дорог: от Тара­за на север через пустыню Бетпак-Дала, из низовьев Сырдарьи по Сарысу и на восток через Семиречье к Алтайским горам. Очевидно, как продолжение послед­него пути на восток, скорее всего по Северному Алтаю, шла дорога к енисейским кыргызам. Из Тувы через не­сколько проходов в Западных Саянах можно было по­пасть в Минусинскую котловину. Отсюда на запад вела упоминавшаяся уже дорога к кимакам в Западный Ал­тай и на Иртыш и две дороги — на восток в Прибайкалье. Южная из них, степная, вероятно, шла дальше через Монголию в Китай. Караванные пути Южной Сибири обеспечивали экономические и культурные контакты го­сударств Центральной и Средней Азии с их северной периферией. Отсюда, из Южной Сибири и более север­ных районов, на международный рынок поступали полу­ченные в результате военных захватов, обмена и дани продукты местного промысла — пушнина, мускус, поде­лочные камни, мамонтовая кость («рог хуту») и др.

Отношения с Китаем, Передней и Средней Азией ка­сались не только вопросов торговли, но и затрагивали

сферу духовной культуры, идеологии обществ-реципиен­тов. По словам Л. И. Гумилева, «караванный путь про­ходил от Средиземного моря до Желтого, и по нему тек­ли идеи, системы, концепции» ¹¹. Веротерпимость народов Южной Сибири, живших в условиях шаманист- ского мировоззрения, была благодатной почвой для про­никновения различного рода религиозных течений и сект. Ранее других из Китая в степи Центральной Азии про­ник буддизм, который в конце VI в. был введен в Первом тюркском каганате. В дальнейшем его восприняли в раз­ной степени уйгуры, кыргызы, кимаки. На поясных набо­рах енисейских кыргызов иногда встречаются буддий­ские сюжеты. Возможно, к этому же кругу представле­ний относятся и изображения всадников с «нимбом», найденные на Алтае и в Минусинской котловине, На одном зеркале из Восточного Казахстана (IX—X вв.) нанесена руническая надпись буддийского содержания. Эта «находка в Прииртышье свидетельствует, что кима­ки не избежали влияния буддийской миссии» ^[625][626]. Одновре­менно из Средней Азии через Согд проникали идеи ма­нихейского и несторианского толка. В 70-х гг. VIII в. манихейство стало государственной религией уйгуров. От уйгуров, возможно, манихейство восприняли енисей­ские кыргызы и кимаки. Изображение жрецов в длинных одеяниях, митровидных головных уборах с жезлами, очень близкие восточно-туркестанским росписям, имеют­ся на скалах Енисея. В Суджинской надписи из Монго­лии, посвященной одному из деятелей кыргызского госу­дарства, встречается термин «мар» в значении «учитель», «наставник», употреблявшийся манихейскими и несто­рианскими проповедниками ^[627].

Контакты населения Южной Сибири с классовыми обществами не были односторонними.

ноазиатского типа. Самое раннее изображение такого седла представлено на одной из планок с сюжетными композициями из таштыкского склепа у горы Тепсей в Минусинской котловине ^[628]. Дальнейшее его развитие по материалам могильника Кокэль в Туве показал С. И. Вайнштейн^[629]. В Китае седла центральноазиатского типа известны по барельефам на гробнице Тайцзуна (637 г.), погребальным статуэткам танского времени, на­ходкам из купольных гробниц династии Восточное Ляо. Такие же статуэтки оседланных лошадей найдены в Во­сточном Туркестане. Вместе с седлом широкое распро­странение получили стремена с пластинчатой дужкой. Мнение о китайском происхождении этой формы стре­мян, основанное на находке вУйбатском чаа-тасе^[630], оши­бочно, так как Уйбатский чаа-тас в поздней своей части датируется IX—X вв. ^[631], а в предшествующее время этот тип стремян широко представлен материалами археоло­гических памятников всех районов Центральной Азии и Южной Сибири и отсюда был заимствован китайцами, хотя само уйбатское стремя, судя по его орнаментации, возможно, и сделано в Китае. Широкое распространение в Китае, Восточном Туркестане, Иране получили и дру­гие кочевнические элементы убранства верхового.коня — бубенчики, султанчики, сердцевидные подвески (реш- мы) и пр.

Эволюция предметов снаряжения верхового коня вызвала появление новых видов вооружения, в частности сабли. В свое время, основываясь главным образом на изображениях сабель на древнетюркских каменных из­ваяниях, С. В. Киселев писал, что «у алтайских народов сабля стала применяться едва ли не раньше, чем у дру­гих воинственных народов евразийской степи (VII— VIII вв.») ^[632].

отметил, что «в территорию распространения ранних са­бель должна быть включена и Средняя Азия», но выд­винутая им идея о происхождении восточноевропейских сабель от сарматского меча маловероятна^[633]. В самой Южной Сибири сабля появилась сравнительно поздно — в VII—VIII вв. ей предшествовала здесь переходная форма однолезвийного палаша. Однако уже в середине IX в. у тюрков существовала весьма разработанная тех­нология изготовления сабель, подробное описание кото­рых сохранилось в письменных источниках^[634]. Поэтому в целом «алтайская» (в широком понимании термина — средне-центральноазиатская) прародина сабли представ­ляется наиболее убедительной.

В этом же ареале происходило и формирование сложного лука тюркского типа. Ранние находки костя­ных накладок лука в Забайкалье, Внутренней Монголии и Восточном Туркестане говорят о глубокой традиции их изготовления в Центральной Азии. Признавая возмож­ность конвергентного развития хуннских луков от скиф­ских и тюркских-—от хуннских по всей территории евра­зийских степей, следует отметить, что Сибирь «сыграла в этом процессе выдающуюся роль, что у гуннов слож­ные луки с костяными накладками — дальнейшее разви­тие скифского лука — появились раньше, чем у других народов, и оказали определенное влияние на появление у них подобных же луков» ^[635]. Отсюда они проникают в Китай, Среднюю Азию и Иран. Эта же традиция сохра­нялась и в древнетюркское время. Несимметричные луки с одной парой концевых накладок, известные по изобра­жениям на памятниках сасанидского искусства, раньше появились на Алтае^[636]. Сокращение числа накладок на южносибирском луке в VIII—IX вв. вызвало аналогич­ные изменения лука и на других территориях и т. д.

Сказали свое слово кочевники и в области торевтики,

хотя здесь, по словам Б. И. Маршака, наиболее «трудно отличить то, что сделано кочевниками, от того, что сде­лано для кочевников, и от того, что сделано оседлыми для оседлых, но под влиянием кочевников»^[637]. Детали поясных наборов, найденные в Пенджикенте, в основном аналогичны древнетюркским, но несколько отличаются от них по приемам орнаментации. В связи с этим В. И. Распопова выделяет два компонента согдийского пояса — местный и древнетюркский, причем «вещи тюрк­ских типов также изготовлялись в Согде, об этом свиде­тельствуют находки в Пенджикенте литейного брака» ^[638]. Как бы то ни было, пояс — это элемент кочевнической культуры, атрибут всадника, и то обстоятельство, что поясные наборы могли изготовляться согдийскими ре­месленниками, также является отражением влияния ко­чевников на население земледельческих центров.

Тесные взаимные контакты, преломленные в худо­жественных образах, создали синкретическое искусство эпохи раннего средневековья, где традиции иранского, согдийского, китайского и собственно тюркского искус­ства переплелись так тесно, что исследователи «одни и те же явления с равным основанием относят к западным или, напротив, к восточным влияниям» ^[639]. По всему поя­су степей от Ирана до Китая распространяются сходные мотивы орнамента и сюжетные композиции. Сейчас труд­но, да и вряд ли необходимо пытаться выявить центр сложения этого искусства. Оно эклектично как по содер­жанию заложенных в него идей, так и по формам их ху­дожественного воплощения. Так, на костяных обкладках седла из могильника Кудыргэ на Алтае изображение лежащей лани с вывернутой задней частью туловища восходит к искусству пазырыкского времени^[640]. Тот же изобразительный прием встречается и в сасанидской то­ревтике. Центральные фигуры стоящих тигров на ку- дыргинских обкладках как будто скопированы с одного из сасанидских блюд^[641]. Наиболее известная композиция этого времени — сцена охоты с изображением стреляю­щего через плечо всадника. Она встречается в Иране,

Согде, Китае, Южной Сибири, но как различно отноше­ние художника к интерпретации этого широко распро­страненного сюжета! В искусстве Сасанидского Ирана все персонажи изображены статично и торжественно — это охота царей. Даже в лучших образцах сасанидского искусства (например, сцена охоты Шапура II) не избе­жали этой парадности. Китайские изображения («кубок Мессершмидта») выполнены манерно и как бы подчер­кивают светский, развлекательный характер происходя­щего. В изображении «некоронованного всадника» из собрания Эрмитажа сказалась некоторая условность сог­дийского искусства, привнесенная из скульптуры, резь­бы по штуку, росписи. Совершенно иначе решена та же композиция в украшениях лука седла из чаа-таса в Ко- пенах— одного из наиболее известных памятников ени­сейских кыргызов VIII—IX вв. в Минусинской котлови­не. Это вполне реалистическое, полное этнографических подробностей изображение показывает всадника не на турнире или охотничьей выездке, а на жизненно необхо­димом ему охотничьем промысле. Великолепная экспрес­сия, мастерски найденный силуэт копейского всадника, распластанность его в пространстве и предельная ском- понованность всей фигуры позволили создать образ лаконичный и действительно символический. Все изобра­жения, сюжетно повторяющие друг друга, сделаны в разной этнической среде и различной стилистической ма­нере и отражают идеологию того общества, где они были созданы. Но вне системы исторически установившихся связей этого не могло произойти. Только они дали воз­можность в Южной Сибири творчески принять и перера­ботать «в новые оригинальные формы все накопленное веками, а также все привнесенное с иранского запада и китайского востока» ^[642].

Таким образом, исторические контакты между коче­вым населением Центральной Азии и Южной Сибири, с одной стороны, и оседлыми цивилизациями, с другой, несмотря на спорадический характер проявления, охва­тывали разные стороны культуры и явились постоянно- действующим фактором взаимного обогащения ранне­средневековых обществ.