Ф.М. Достоевский - читатель и критик французской литературы

Знакомство Достоевского с французской литературой началось с переводных про­изведений, напечатанных в журнале «Библиотека для чтения» и прочитанных будущим писателем в подростковом возрасте; журнал начал выходить в 1834 году, когда Достоев­скому было 12 лет.

Французская критика тоже не слишком лестно отзывалась о Гюго-драматурге и прозаике. Между тем уже тогда Фёдор Достоевский и его брат Михаил в своей перепис­ке обсуждали произведения многих писателей, в том числе и французских. «Я не знаю, есть ли в литературе другой пример такой исключительной переписки, как переписка двух юношей - братьев Достоевских, которые обсуждают и цитируют, сравнивают лите­ратурные' персонажи» ^[52], - пишет А.Л. Бем, называвший Достоевского гениальным чита­телем. В этой переписке Фёдор Достоевский демонстрирует свою, независимую от кри­тики, точку зрения. Так, в письме брату Михаилу от 31 октября 1838 года (в возрасте 16 лет) он по-юношески горячо вступает в полемику с французским критиком по поводу творчества Гюго: «Недавно в “Сыне Отечества” я читал статью критика Низара о Victor’e Hugo.

51

52

В другом своём письме брату Михаилу от 1 января 1840 года (в возрасте 18 лет) Достоевский настолько восторженно отзывается о Гюго-лирике, что сравнивает его с Гомером: «Victor Hugo, как лирик, чисто с Ангельским характером, с христианским мла­денческим направлением поэзии, и никто не сравнится с ним в этом, ни Шиллер , ни лирик Шекспир, я читал его сонеты на французском, ни Байрон, ни Пушкин. Только Гомер с такою же неколебимою уверенностью в призвании, с младенческим верованьем в бога поэзии, которому служит он, похож в направленьи источника поэзии на Victor’a Hugo»^[55]. Чтение сонетов Шекспира во французском переводе, их адекватная оценка Дос­тоевским может служить одним из доказательств высокого уровня его владения фран­цузским языком. Русского перевода в то время не существовало, английским Достоев­ский не владел. По поводу оценки Достоевским критиков Виктора Гюго мы присоединя­емся к высказыванию Оскара фон Шульца: «Мировые гении очень рано проявляют свою самостоятельность, мы можем a priori допустить, что большинство отзывов Досто­евского вполне самостоятельны»^[56]. Вывод о самостоятельности восприятия и по­нимания творчества Гюго подтверждается фактом постоянства отношения Достоевского к Гюго и к французской критике в его адрес. Например, в 1861 году, в предисловии к первой полной публикации романа Гюго «Собор Парижской Богоматери» (перевод Ю.П. Померанцевой) Достоевский вновь обращается к восприятию Гюго французской критикой: «”Le laid, c’est le beau” (“безобразное прекрасно”), вот формула, под которую лет тридцать тому назад самодовольная рутина думала подвести мысль о направлении таланта Виктора Гюго, ложно поняв и ложно передав публике то, что сам Виктор Гюго

53

Бем А.Л.

Достоевский Ф.М. ПСС: В 30 т. Т. 28. Кн. 1. Письма 1832-1859 . Л., 1985. С. 70.

Шульц О. фон. Светлый, жизнерадостный Достоевский. Петрозаводск, 1999. С. 192. См.

57

писал для истолкования своей мысли»^[57].

С упоминанием Достоевского о формуле «безобразное прекрасно», изобретённой французской критикой для характеристики творчества Гюго, перекликается мнение Ан­дре Жида о французской литературной критике и французской читательской публике, высказанное спустя 47 лет: «Чтобы идея удалась, нужно выставлять вперёд только её од­ну. Недостаточно найти точную формулу; нужно, чтобы не было ничего, кроме неё. Публика должна знать, что следует ставить перед каждым именем, и не переносит, когда ей засоряют мозги»^[58].

Об объективности писателя свидетельствует и то, что он защищает французских писателей не только от французской, но и от русской критики. О предвзятости русской критики к литературному наследию Запада зрелый Достоевский говорит в журнале «Время» (1861): «Вообще многие поэты и романисты Запада являются перед судом на­шей критики в каком-то двусмысленном свете. Не говоря уже о Шиллере, вспомним, на­пример, Бальзака, Виктора Гюго, Фредерика Сулье, Сю и многих других, о которых на­ша критика, начиная с сороковых годов, отзывалась чрезвычайно свысока. Перед ними был виноват отчасти Белинский. Они не приходились под мерку нашей слишком уж ре­альной критики того времени»^[59]. В письме А.П. Милюкову от 02.01.1863 года Достоев­ский спрашивает: «Нет ли у вас Христа ради Les Miserables (Hugo) не более как на день или два? Если нет всего, то хоть начала? Нет начала, то хоть из середины, или что- нибудь? Нет по французски, то хоть в каком бы то ни было русском переводе. Мне это

надобно для одного соображения, компоную статью»^[60]. Виноградов считает, что «такие настойчивые обращения к В. Гюго знаменательны»^[61].

По свидетельству Страхова, Достоевский впервые познакомился с подлинником романа Гюго во Флоренции, где за одну неделю им было «прочитано тома три или четы- ре»^[62].

В последние годы жизни в письмах Достоевского наряду с прежней высокой оценкой появляются строгие суждения об «Отверженных». Так, в письме С. Лурье от 17.04.1877 года он высказывает следующие соображения: «“Les Miserables” я очень люб­лю сам. Покойник Ф.И. Тютчев, наш великий поэт, и многие тогда находили, что “Преступление и наказание” несравненно выше “Miserables”. Но я спорил со всеми и ис­кренне, от всего сердца, в чём уверен и теперь, вопреки общему мнению всех наших зна­токов. Но любовь моя к “Miserables” не мешает мне видеть их крупные недостатки. Пре­лестна фигура Вальжана Как смешны бесконечная болтовня и местами риторика в романе, но особенно смешны его республиканцы - вздутые и неверные фигуры. Мошен­ники у него гораздо лучше. Там, где у него эти падшие люди истинны, там везде со сто­роны Виктора Гюго человечность, любовь, великодушие, и Вы очень хорошо сделали, что это заметили и полюбили. Особенно, что полюбили фигуру l’abbe Myriel. Мне это очень понравилось с Вашей стороны»^[63].

В статье «Несколько слов о Жорж Занде» Достоевский вновь говорит о непонима­нии русской критикой французской литературы. Он высказывает сожаление о Бальзаке, к которому «был так несправедлив Белинский, совершенно проглядевший его значение

во французской литературе»^[64]. Творчество Бальзака сопровождало Достоевского, воз­можно, начиная с его тринадцати или четырнадцати лет. В упомянутых выше номерах «Библиотеки для чтения» был опубликован роман Бальзака “Pere Goriot” («Старик Го- рио» в первом переводе, «Отец Горио» в более позднем переводе Е. Корша). Во Фран­ции, в отличие от России, критика благосклонно оценила и «Отца Горио», и «Эжени Гранде» (тогда известный в России только читающим по-французски), а благожелатель­ный отзыв критика Жюля Жанена на оба эти произведения, в русском переводе, был опубликован всё в той же «Библиотеке для чтения».

Шульц отмечает, что идея невозможности причинения зла существу, сколь бы ни­чтожным и бесполезным оно ни казалось, которая возникает в романе «Отец Горио», могла затронуть Достоевского-подростка очень рано: «Гениальный отрок на при­мере нищеты и страданий русских 'униже'нных и оскорблённых” самостоятельно при­шёл к тому же выводу, к какому пришёл французский гениальный писатель, изучавший однородные явления среди представителей другого народа»^[67]. Разница в глубине ото­бражения: «Француз мельком скользит по этой мысли - Достоевский на ней сосредота­чивается в течение всей его жизни»^[68]. Впоследствии Достоевский ознакомился с произ­ведениями Бальзака в подлиннике: «В библиотеке Достоевского в 70-х годах, находилось полное собрание сочинений Бальзака в оригинале, и роман «Cesar Birotteau» в отдельном издании»^[69]. Глубокий интерес к творчеству Бальзака впоследствии приведёт Достоевско­го к его первой литературной работе - переводу романа «Eugenie Grandet» на русский язык. Как пишет Д.В. Григорович, «когда я стал жить с Достоевским, он только что кон­чил перевод романа Бальзака “Евгения Гранде”. Бальзак был любимым нашим писате­лем мы оба одинаково им зачитывались, ставя его неизмеримо выше всех француз­ских писателей»^[70]. Высокая оценка Достоевским творчества Бальзака оставалась неиз­менной. По свидетельству Л.И. Веселитской (будущей писательницы В. Микулич), в по­следний год жизни Достоевский продолжал высоко ценить Бальзака и ставил его намно­го выше Золя, чьи книги вошли в то время в моду.

Достоевский Ф.М. ПСС: В 30 т. Т. 28. Кн. 1. Письма 1832-1859 . Л., 1985. С. 51. Шульц О. фон. Светлый, жизнерадостный Достоевский. Петрозаводск, 1999. С. 103. Шульц О. фон. Светлый, жизнерадостный Достоевский. Петрозаводск, 1999. С. 221.

71

свои заслуги»^[71].

После перевода «Эжени Гранде» Достоевский работал также над переводом ро­мана Жорж Санд «La derniere Aldini» («Последняя Альдини»). Более подробно деятель­ность Достоевского-переводчика будет раскрыта в разделе 1.3. Что касается заинтересо­ванности Достоевского творчеством Жорж Санд, то она возникла очень рано. В статье «Несколько слов о Жорж Занде» (1876), приуроченной к кончине писательницы, он вспоминает: «Мне было, я думаю, лет шестнадцать, когда я прочёл в первый раз её по­весть “Ускок” на русском языке Я помню, я был потом в лихорадке всю ночь»^[72].

Романтическая повесть об Ускоке, предводителе пиратов, обозначенная как «по­весть госпожи Дюдеван» по настоящей фамилии писательницы, появилась в «Библиоте­ке для чтения» (1838, № 29), когда Достоевскому было 16 лет. Писатель в той же статье объясняет причину своего особого восприятия её произведений: «Я думаю, так же как и

меня, ещё юношу, всех поразила тогда эта целомудренная, высочайшая чистота типов и идеалов»^[73]. Ж. Санд, по мнению Достоевского, «была, может быть, и всех более христи­анкой из всех своих сверстников - французских писателей Она основывала свои убеждения, надежды и идеалы на нравственном чувстве человека Она верила в личность человеческую безусловно и тем самым совпадала и мыслию, и чувством своим с одной из самых основных идей христианства, то есть с признанием человеческой личности и свободы её (а стало быть, и её ответственности)»^[74].

Достоевскому близка тема духовного поиска героев Жорж Санд с целью обрете­ния свободы, сопряженной с ответственностью. Эта важнейшая тема будет звучать поз­же в творчестве Андре Жида и Алена-Фурнье. К вопросу о различиях религиозности русских и французов, о католицизме и евангельском духе христианства Достоевский возвращается неоднократно, даже в небольших своих заметках. Например, он делает это в предисловии к изданию повестей малоизвестной французской детской писательницы Вероник де Гаспарен, появившихся в России в переводе Ю.П. Померанцевой (1861). По­вести Гаспарен “Un pigeonnier”(«Годубятня») и “Un Pauvre Garcon” («Бедный мальчик») имели успех в Париже и были представлены Достоевским русским читателям: «Приба­вим только, что талант этот, по преимуществу религиозный, к сожалению, вдохновляется более католицизмом, чем евангельским учением»⁷⁵.

Знакомство Достоевского с французской литературой не ограничивается перио­дом XIX века. В повести «Кроткая» упоминается плутовской роман Алена-Рёне Лесажа «История Жиль Бласа из Сантильяны» (1715-1735). Кроткая обратила внимание своего мужа на тот самый отрывок (сцену Жиль Блаза с архиепископом Гренадским), который включен в хрестоматии современной Франции для обязательного чтения по программе средней школы. Веселость пересказа Кроткой может объясняться фразой: «Voila un sermont qui sent l’apoplexie»^[75](«вот проповедь, пахнущая апоплексическим ударом»), - реакцией прихожан на комически преувеличенный пыл проповедника.

73

С. 33.

74

С. 37.

75

Достоевский Ф.М. Примечание к рассказам В. де Гаспарен «Голубятня» и «Бедный

мальчик» (1861) // ПСС: В 30 т. Т. 19. Л., 1979. С. 213.

С глубоким интересом относился Достоевский и к творчеству французских клас­сицистов: «Из французов он восхищается пламенным, страстно влюблённым в свои идеалы Расином (1639-1699), Корнелем (1606-1684), у которого, хотя он жил двумя ве­ками раньше романтизма, Достоевский находит развитыми высшие идеи его»^[76]. Среди наследия Корнеля Достоевский особо выделял трагедию “Horace” (Гораций). Как пола­гает А.И. Битюгова: «В трагедии чётко противопоставлены “голоса” героев с главным звучащим в них мотивом: гражданско-героическим. Зрелому Достоевскому близка борьба будто бы в одинаковую силу звучащих, по терминологии М.М. Бахтина, “голо­сов”, хотя и оказывающихся в рамках изображённой Корнелем исторической ситуации, в конечном итоге неравными»^[77]. Но Битюгова указывает, что продолжение и финал этого «диалога» отнесены за пределы действия. Таким образом, по её предположению, у Кор­неля наблюдаются зачатки полифонического звучания в качестве хора самостоятельных, хотя и неравноправных, голосов героев - явление, особенно привлекающие внимание Достоевского. В романе Достоевского «Бесы» также упоминается имя философа и учё­ного Блеза Паскаля (1623-1662), точно так же, как Паскаль упоминается и цитируется в романе Андре Жида «Тесные врата».

Как писал Страхов: «Отказавшись от искания на Западе высших руководительных начал, Достоевский сохранил любовь и уважение к духовной жизни Европы»^[78].

Выводы по разделу 1.1.

Итак, Достоевский с детства увлекался чтением французской литературы. С юно­сти высказывал свои предпочтения к творчеству Жорж Санд, Виктору Гюго и Оноре де Бальзаку. Достоевский высоко оценивал вклад французских классиков в сокровищницу европейской литературы, вступая в полемику, как с русской, так и с французской крити­кой. Его оценки почти не претерпевают изменения на протяжении жизни.

76

Шульц О. фон. Светлый, жизнерадостный Достоевский. Петрозаводск, 1999. С. 188. Битюгова А.И. Достоевский и Пьер Корнель // Достоевский. Материалы и исследования.

19 / ИРЛИ (Пушкинский Дом) РАН; ред. Н.Ф. Буданова, С.А. Кибальник. СПб., 2010. С. 82. Страхов Н.Н. Пушкинский праздник (открытие памятника Пушкину в Москве) // Лите-

Что касается влияния произведений французской литературы на полифоническую поэтику Достоевского, то некоторые исследователи отмечают зачатки полифонического диалога уже в творениях классициста Корнеля, столь любимого русским писателем. Подробнее о влияниях такого рода скажем в следующем разделе.

1.2.